Жанр: Лирика
Глиняный пятигранник
...роблемой, - проблемой отсутствия ценностей: ценности, которые прежде
определяли его устойчивость и давали возможность под определенным углом
зрения рассматривать мир, в одночасье рухнули. А новые ценности могут
явиться только в жесточайших терзаниях - душевных и телесных. Их надо,
грубо говоря, самому родить. Не имея иного ориентира, кроме собственного
самоощущения. Последнее же - самое хрупкое, самое уязвимое, самое
невоспитанное и неразвитое у человека, выросшего под красными знаменами
победившего социализма.
Повесть "Дважды по одному следу" чрезвычайно показательна в этом смысле.
Профессор Плетнев, ее герой, - человек небесталанный во всех отношениях.
Волею судьбы он занимает заметное место среди немаленьких людей одного из
промышленных центров Сибири. А может развернуться и дальше - к тому идет.
Однако читатель застает его в минуты крайнего душевного смятения. Плетнев
безмерно устал от жизни, от всяческой деятельности, от угрожающих
телефонных звонков, сокрушивших его квартиру. Это даже не муки совести -
хотя, разумеется, как и все смертные, Плетнев - не идеален. Пытаясь найти
точку опоры в мире, все более напоминающем ему детектив, написанный
шизофреником, Плетнев предпринимает рискованное путешествие в глубины
собственной души. Он отправляется за собой - туда, где его ждет ... ужас.
Ибо Плетнев идет по следам своего самоубийства.
На самом деле он прекрасно знает и трепетно любит того себя, который Божьей
милостью явился на свет пятьдесят лет тому назад, того себя, которому было
врождено нежное и чуткое ухо музыканта, гениальная отзывчивость поэта и
детское, интуитивное понимание доброты и радости. Профессор Плетнев
прекрасно помнит себя такого - такому себе он готов и может доверять. Но...
Словно нарочно - на фоне нарастающих в жизни профессора житейских проблем -
рядом со светлым образом мальчика Аркаши немедленно вырастает и юношеский
КОШМАР Плетнева - Фара, почти ровесник, когда-то вселивший в Аркадия
непобедимую заразу СТРАХА. Аркаша и Фара - неразлучны. Первого невозможно
воскресить, не вызывая из небытия другого. И чем ярче и прозрачнее
воспоминания Плетнева о детстве, чем отчетливее ему звучат гениальные
строчки почти забытых юношеских стихов, - тем реальнее приближение кошмара.
И вот он буквально реализуется. А Плетнев, как и тогда, много лет назад,
КАК ВСЕГДА, не в силах ему противостоять. Словно мальчик судит, а Фара -
карает. Судья и палач, равно близкие Плетневу, неразлучные в своей -
прямо-таки библейской! - справедливости.
Апокалиптические ассоциации напрашиваются еще и потому, что сама
омерзительная фигура Фары возникает в повести как некое сгущение атмосферы.
Юный Плетнев и его сверстники дышали воздухом, пропитанным ложью и страхом.
Мы уже привычно называем ТЕ времена - мрачной эпохой сталинизма и духовного
убожества. Но - и тут ощущается глубинная связь Солнцева-лирика и автора
остросоциальной и психологической прозы - именно ТЕ времена для героя
повести - волшебная пора юности. Которую невозможно ни забыть, ни
разлюбить. Как неразлучны Аркаша Плетнев и его пожизненный враг Фара, так
невозможно провести границу между красотой и прелестью юной жизни и
мерзостями, надломившими и исковеркавшими ее.
С ужасом оглядываясь вокруг, пятидесятилетний Плетнев обнаруживает, что по
сути-то дела, по большому счету - ведь НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ. Фара -
непотопляем. Даже если его убить. Он слишком органичен времени, текущему
моменту - причем, видимо, ЛЮБОМУ. Как, видимо, неорганичен любому времени -
музыкант, артист, художник, поэт, как неорганично любому времени -
стремящееся к любви и жизни человеческое сердце. Катастрофический вывод.
Профессор Плетнев, пережив "донкихотское" искушение, возмутившись и
восстав, едва не потеряв голову - буквально! - в этом восстании, не хочет
жить. Он отпустил себя на волю, чтобы посмотреть в лицо собственной
погибели - и увидел СТРАХ, дно и причину своих терзаний. Он пережил судьбу
как медленное самоубийство, пережил роковую встречу с олицетворением СТРАХА
и дерзнул вступить с ним в единоборство. Прошел по одному следу. Не
победил, но выжил.
И вот - под ласковым небом родной планеты - профессор Плетнев НЕ ХОЧЕТ
ЖИТЬ. ОН УЖЕ НИЧЕГО НЕ БОИТСЯ. Лекарство от страха - глубочайшее отвращение
к жизни, в которой тебя никто и ничто уже больше не держит. Такой ценой
оплачена "антифобия".
Совершенно не хочется соглашаться с П. Басинским ( "Новый мир", 1998, №4),
который утверждает : - Несчастье Романа Солнцева заключается в том, что он
не может ( или не желает?) оторвать свой взгляд от метаний и кривляний
современного человечества , особенно в нынешних российских формах его бытия
...не может ... хотя бы слегка изменить свой угол зрения, поднять его
градусов на тридцать повыше, как это сделал Булгаков в финале "Белой
гвардии", переведя глаза от крови и смрада на полночный крест и звезды.".
Несчастье Романа Солнцева, на мой взгляд, заключается как раз в том, что
он, может быть, подобно Сервантесу ( если уж и дальше позволять себе
аналогии с величайшими ), обнаружил для себя НЕСНИМАЕМОСТЬ проблемы, но не
смог превратить ЭТО в гениальную шутку. Он , как ни горько, СВЯТО ВЕРИТ в
свое открытие. И здесь - возвышается до понимания и прощения каждого, кто
прошел где-то , может быть, поблизости, тем же путем. ТАК БЫЛО. ТАК ЕСТЬ.
ТАК БУДЕТ. И с этим ничего не поделаешь. Страх - удел живых и любящих. Не
боятся - только мертвые и тупые.
"... если существуем мы, ничтожные, тысячи раз предавшие себя и тысячи,
тысячи раз ближнего своего ... если существуем мы, такие, почему бы ( для
равновесия или справедливости ) не существовать в космосе милосердному
Высшему началу, которое, в отличие от нас, сияет вечно и во веки веков
животворяще ... и кто знает, не пожалеет ли оно хоть кого-то из нас, из
самых, может быть, наивных и измученных ... и не даст ли прожить еще раз не
получившуюся в прошлом жизнь? И я тогда увижу свет в семье чисто русской
или в чисто татарской и встречусь с той, что была мне еще в первый раз
суждена, и пройду с ней до конца по нашей звездной дороге ...".
Риску "антифобии" Солнцев подвергает и анонимного писателя из рассказа
"Дворец радости", и художника в маленькой повести "Сладкий ветер Франции",
и фермерскую семью в "Иностранцах". Всякий раз цена "бесстрашия" и
"бескорыстия" - на неуловимой грани между жизнью и смертью. - Знаменитый
местный писатель" открыл в себе человека, когда во время пышного приема в
одной из южных республик, с ним случился сердечный приступ, и он ... - не
мог заорать на весь дворец: выпустите русского писателя! Ну что, убили бы?
Был бы шум? Наверняка с ослепительными улыбками замяли бы шум ... Чего
боялся? Что отныне не станут печатать?.. Больше не пригласят на всесоюзные
попойки?.. ты перед запертыми дверями умирал! И даже стекло выбить не
решился... Лыбился, терпел, на колени падал. Стишки им читал. Во имя чего?
Что за страшная сила стояла перед тобой? Если ты даже понимая, что вот-вот
умрешь, не можешь взбунтоваться ... как же ты взбунтуешься при ясном
сознании, за письменным столом?" ( "Дворец радости"). Быть человеком -
значит отказаться от существования. - Нашему поколению, наверное, нужно
уйти, смиренно умереть".
Талантливый художник Иван Шубин ( "Сладкий ветер Франции" ) совершает выбор
еще более жесткий. На одной чаше весов - возможность быть свободным,
выставляться за границей, видеть мир - у своих ног". На другой - нормальная
человеческая порядочность, привязанность к семье, душевная чистота,
органическое отвращение ко лжи. В роли беса-искусителя на сей раз выступает
"роковая" женщина с "говорящим" именем Сталина. Связь с этой женщиной
невыносима для Шубина - но он терпит ее, втягивается, пока природная
здравость не заставляет его вырваться из унизительного союза с ней. Но ему
приходится снова и снова к ней возвращаться - всякий раз, когда возникает
необходимость продать картины за границу, дорога неумолимо приводит его к
Сталине (правда, потом она становится уже Аленой).
Как и анонимного писателя из "Дворца радости", Шубина мучат сердечные
приступы - расплата за самопредательство? Он ненавидит Сталину-Алену,
ненавидит и презирает себя за связь с нею. Он уже готов расстаться с ней
навсегда, проклиная и обвиняя ее, но ... поезд, в котором они возвращаются
с курорта, терпит крушение. "Перед Иваном предстала страшная картина:
поезд, искореженный, перекрученный, как гармошка, лежал на боку, а там , в
голове поезда, где он стукнулся с чем-то или мина взорвалась, гудело пламя
пожара...". В суматохе и хаосе Иван теряет Сталину, ищет ее, находит в
конце концов - и вдруг понимает всю безграничность собственной вины не
только перед семьей, но и перед этой НЕСЧАСТНОЙ женщиной!
"Прости меня, - сказал Иван. Почему-то ему захотелось испросить у нее
прощения, он и сам не знал.
- И ты прости, - закрыв лицо руками, прошептала Сталина-Алена".
Чем-то запредельным веет от этого взаимного прощения. Словно черный и белый
ангелы встретились у врат чистилища и молча обнялись. А впереди у Ивана -
дальнейшее существование. Он возвращается к семье ... "серый от бессонницы
и усталости"... что ждет его?
Николаевы-Коннели ("Иностранцы") пытаются спрятаться от зависти
соотечественников под маской любящих экзотику англичан. Они пытались
обосноваться фермерским хозяйством уже в нескольких деревнях, и всякий раз
добрые соседи их немилосердно жгли - может, хоть чужих по гостеприимству
природному пожалеют? Фрэнсис, глава семейства, всеми силами старается
поддерживать с местными "отпетыми" самые приятельские отношения. Задабривая
угощениями и разговорами допоздна на кухне. Все зря! Как только тайна - по
чистой случайности - открывается, новую ферму Коннелей постигает участь
всех предыдущих. Страх и подозрительность воплощаются в реальность с
мистической неизбежностью.
И так - почти постоянно в этой книге. "Фобии" материализуются и мстят своим
жертвам, выносившим их в глубинах своего ИССТРАДАВШЕГОСЯ мозга и
ИСТОМИВШЕЙСЯ души.
Рискнувший дотерпеть до состояния "антифобии", видимо, обречен на
непреодолимое влечение к смерти.
Автор не оставляет надежды. Кроме гипотетической возможности - все
когда-нибудь начать сначала.
В этом - трагический реализм последней прозы Романа Солнцева.
Марина Саввиных
СТИХИ
Твой камень - изумруд.
Он зелен и лукав.
Мой - бирюза, и нет
Камней нежней и тишеНе
прячь пустую грусть,
Как фокусник, в рукав:
Ты птицелов, а здесь
Живут хорьки и мыши.
Бессмыслица нужна,
Как телу - гибкий хрящ,
Всему, что носит смысл
И замышлялось тонкоЗеленый
небосклон
Бутылочно блестящ,
И зелены глаза
У твоего ребенкаЛадошка
- бирюза.
Запястье - изумруд.
Ты птицелов, а здесь
Живут хорьки и мыши*
* *
Свете небесный, что рано потух ты?!
Жалко мне, мало мне солнечных дней -
С Тихой, туманной, таинственной бухты
Ночь наплывает без звезд и огнейМне
ли глядеть на пустые ворота,
Мне ли минуты тоскливо считать,
Мне ли в часы запредельной дремоты
Ветхие нитки в отчаяние рвать?..
Нету мне отзыва, нет мне ответаТолько
по сопкам летит во весь дух
Круглое красное облако- Это
Свет мой небесный, что рано потух*
* *
-Пускай меня простит Винсент ван Гог
За то, что я помочь ему не смог--
Арсений Тарковский.
Пусть мне простит бедняга Гельдерин,
Что до сих пор поэты одиноки,
Что тянется их сиротливый клин,
В земные не укладываясь срокиНевольно
поддаваясь на обман,
Который повсеместно одинаков,
Сливает гениальный графоман
Поток души с потоком вод и злаков;
Он входит в одиночество, как в храм,
Где трепет свеч и ангельское пенье,
И приобщает Бог к Своим дарам
Его золотоносное терпенье*
* *
С. Ю. Курганову.
Мой современник Данте Алигьери
Сквозь щель пифагорейского числа
Увидел смысл в сомнение и вере,
Узрел Добро в самораспятьях Зла.
С учтивостью протягивая руку
Незнаемому другу и врагу,
Он родствен лире- или родствен лукуСтрела
и песня пробуют дугу
Между его спокойными зрачками,
Где зыблются Голгофа и альковАсфальта
не касаясь башмаками,
Как темный вихорь между облаков,
Он движется- подобное в подобномСебя
мы вспоминаем лишь в аду,
В неугасимом пламени, способном
К великому гончарному труду!
EXISTENCIA.
Есть у телеги - колея.
Есть у ковра - основа.
А у меня есть только я
И мыслимое слово.
Я наполняю сей сосуд
Своим существованьем,
И несравним мой странный труд
Ни с ковкой, ни с ваяньем.
Я не поставлю рядом с ним
Резца благое дело:
Так только духа горький дым
В живое входит телоЛети,
явление ума,
Во мрак строки соседней!
Свобода там или тюрьма -
Узнаю я последней*
* *
Е. Байкаловой.
Обожженная лампа качнулась - и вскось
Улетело твое покрывалоНе
тревожься. Мир тверд, как слоновая кость.
Вот утро. Конец карнавала.
Мы прощаемся - мальчики хором поют.
Ночь - фиалковой клумбой - увяла.
Нам уже неуместно и холодно тут.
Утро мертвых. Конец карновала.
На крючок - белоснежною маску греха.
Под кровать - каблучки и рубины.
Над руинами площади - крик петуха
И разорванный плащ Коломбины.
Андрею.
Вот тебе мои сто сорок свечек
И моя дорога из пескаНе
сдавайся, братец мой кузнечик,
Жестяному посвисту листка!
Хочешь ли хорошего летанья?
Так летают, пальчик уколовКто
же унимает жар скитанья
Дымом кем - то выдуманных слов?
Если бы прорваться не хотела,
Как артезианская вода,
Изнутри стрекочущего тела
Обоюдоострая слюда, -
Можно быть хитиновым калифом
Царствовать над маревом - в глуши,
Мифами объятой, словно тифомТолько
для очнувшийся души.
Панцирь - ненадежная облатка.
Полдень щелкнет как змеиный зуб,
Промелькнет оранжевая складка
Чьих-то улыбающихся губИ
в тумане, на краю востока,
Встанет тень незримой Каабы,
Что влечет любовно и жестоко
Всякого, взыскавшего судьбы.
Лотос - лотос- лагуна - берлогаПепел
- водоросль- плачу? жива?
Надо мной никого, кроме Бога.
Подо мною - вода и трава.
Что вы стелетесь, умные змеи?
Кто тянулся - давно переросБоже
мой! я ответить не смею
На еще не возникший вопрос!..
Ты спроси меня! - или на это
Недостаточно родственных прав?
Или Богу довольно ответа
Предлежащих потоков и трав?!.
P. S.
Когда бы мы не умерли тогда,
Не стали только словом, только знаком,
Полуразмытым контуром следа,
Клочком святыни, брошенной собакам,
То, кто б из нас узнал себя - в другом,
В сосуде без орнамента и глянца
И в площадной латыни итальянца,
Край света обошедшего кругом?..
Опубликовано: "RES COGITANS"
Поділитися у соцмережах
