Жанр: Лирика
Глиняный пятигранник
...мает с него
длинный широкий полупрозрачный алый шарф и, накинув на плечи струящуюся
ткань, выходит на середину залы...
Маленькие барабаны взрывают тишину неистовой дробью. Только барабаны - лишь
изредка флейта поддакивает им своим истерическим голоском... Руки танцующей
вскинуты над головой, алый шарф развевается вокруг ее изгибающегося
стана... красные отсветы скользят по запрокинутому лицу... Нет! это - не
танец... Никто никогда не видал такого танца! Языки пламени лижут ей грудь,
бьются лиловыми бликами на висках и на лбу... Тело Актеи корчится в костре,
белое тело непорочной грешницы, пожираемой огнем страстей - своих и чужих.
Колеблющаяся грудь ее на глазах покрывается ожогами, босые ступни оставляют
на ковре багровые следы.
Голая Актея не только не сладострастна... Глядеть на нее - страшно,
невыносимо. Но - глаз не отвести. Это жертвоприношение, а не танец!
Остановись, безумная!
Пурпурная ткань обвивает ее шею... кровь струится из открывшейся раны -
между остро выпирающими ключицами... по глубокой ложбинке между
вздрагивающих грудей... спиралью обволакивает бедро... и капает на пол...
Все видят, как она капает на пол!
Актея несется по кругу под рев барабанов и истерические всхлипывания
флейты, алые крылья плещутся за ее плечами... Едкий черный дым клубами
расходится из-под легких ног... Вот она приближается к затянутой синим
шелком стене, поворачивается лицом к императору и, обессиленная,
распластывается на ней, раскинув руки в стороны и уронив голову на грудь...
Длинные волнистые пряди страшно чернеют на желтовато-белой коже... Жгутом
скрученный шарф сдавил горло... Актея... Серебряное распятие, обвитое
алым...
- Актея! - кричит Нерон, срываясь с места,- Не уходи!..
Женщина медленно сползает по стене, цепляясь руками за драпировки...
Ни жива, ни мертва...
3.
- Ну, не надо... не надо... ты не виноват...
- Как мне благодарить тебя... чтобы ты простила?!
- Не нужна мне твоя благодарность... это все - демон, в существовании
которого ты не хочешь себе признаться. Ты совсем уже отдался ему...
- Откуда ты все знаешь?
- Я люблю.
- И - после всего?!
- Если бы ты знал, как я...
- Боишься?!
- Мне жаль тебя, Нерон... До ужаса. До боли. Я тебя не оставлю ... Разве
только ты меня убьешь. Как убил Поппею.
- О... не напоминай! А то и впрямь - убью...
- Милый мой, разве не было между нами того, перед чем смерть - завидная
награда. Ты мог бы сделать из этого пышное представление - целовал бы Актею
и при этом колол бы ее кинжалом в такт своей гениальной музыке... И чтобы
все вокруг рукоплескало!
- Ты мне льстишь...
- Ничуть. Ты - великий артист. Ты добился того, чего еще никому не
удавалось, - сделал собственную жизнь жутким поучительным зрелищем. Публика
- в восхищении. Она знает теперь, что ей надо ценить, а что - проклинать!
Ты - великий артист, говорю я... Вот только драматург - прескверный...
Сценарий оказался тебе не по зубам. В конце концов, он тебя - вынесет за
скобки... Уж я-то знаю.
- Как ты меня! Мстишь?! Понимаю... Я бывал жесток. Правда. Но это - от
любви. Я никого, кроме тебя, не любил. Я даже хотел жениться, помнишь?
- На ком ты только не женился! Любовь Нерона!.. Смешно...
- Ты ведь способна чувствовать разницу между игрой и настоящим. Ты знаешь,
где - настоящее?
- Потому и люблю, что знаю.
- Что ты знаешь? Ну скажи, что ты знаешь обо мне такого, что - любишь?!
- Спи лучше, цезарь. Я убаюкаю тебя... вот так... вот так...
- Обними меня... целуй меня, моя добрая Актея...
- Ты меня не хочешь.
- Неправда!
- Тогда - я тебя не хочу...
- Тоже - неправда! Не сдерживай себя... Мы - одни. Я весь - с тобой, не
император, а бедное обманутое дитя...
- Тогда Бог этого не хочет... Закрой глазки. Положи голову мне на колени. И
- усни.
- Если твой Бог имеет к тебе какое-то отношение - то пусть именно Он
приберет меня, когда понадобится...
- Это я тебе обещаю... я не оставлю тебя и в аду.
- Тебя не может быть, Актея.
- И тебя не может быть, Клавдий Друз Германик.
- Похоже, мы приснились друг другу...
- Тогда давай проснемся.
Но он уже не в состоянии проснуться... Император дремлет, растрепанная
голова его покоится на коленях рабыни... Актея тихонько гладит эти
спутанные рыжеватые кудри, и что-то шепотом бормочет, не отирая мокрых
щек...
Переводы из Данте Алигьери и Чино да Пистойи - М.Лозинского, И.
Голенищева-Кутузова и Е.Солоновича.
1996 год
Опубликовано впервые
Марина Саввиных
ГЛИНЯНЫЙ ПЯТИГРАННИК
(этюды о женской непоследовательности)
ВОЗВРАЩЕНИЕ ПАРИСА
1.
ПРИАМ. Спустившись в книгохранилище, я обнаружил там Кассандру. Она сидела
на полу, заваленном свитками и табличками, и что-то читала, до того
углубившись в свое занятие, что мой приход долго оставался ею не
замеченным.
Семейный архив. Точно! Она-таки добралась до него. Не могу сказать, что ее
любопытство, в общем-то похвальное, меня утешило и порадовало. Догадываюсь,
что она ищет. Если в жизни на что-то и можно положиться, то только не на
благоразумие слуг ... И ведь ерунда большей частью... Бред! А дети растут в
атмосфере тщательно скрываемых тайн. Бедняжка Кассандра! Что она там
найдет, кроме долговых расписок, счетов да унылых произведений юридического
крючкотворства?
Я окликнул ее. Девочка испугалась, будто захваченная на месте преступления.
Вскрикнула, покраснела... Я строг к ней, может быть, даже слишком. Хотя, по
правде сказать, люблю ее больше других. Она - странная. Умница, фантазерка,
трудолюбивая и дотошная, как скворец. Жаль, фантазии ее - какие-то совсем
бредовые. Какие-то опасные фантазии, с неподражаемым оттенком пифийской
жути. Я запретил ей посвящать Поликсену в свои сны и видения. Допустим, она
действительно что-то такое видит, но мне не хватало в семействе еще одной
Кассандры! Поликсена - дитя хрупкое, впечатлительное... тайн хранить не
умеет: не было случая, чтобы своими секретами она не поделилась с матерью
или со мной.
Кассандра выслушала запрет, прикусив губу. И ничего не ответила. Только
после этого окончательно замкнулась. А через некоторое время начались
конспиративные визиты в книгохранилище. Кассандре вздумалось раскрыть
загадку своего происхождения. В том, что тут есть какая-то загадка, она
нисколько не сомневается. И попробуй убедить ее в обратном! И себя
успокоить - попробуй... Почему она такая? Не как все. И чувствует, бедняга,
сама чувствует, что не как все. Теперь она почти не разговаривает ни с кем.
Подойдешь приласкать, расспросить - иной раз прямо шарахнется, словно речь
человеческая ее самим звучанием оскорбляет.
Я потребовал показать мне документ, который она держала в руках. Это был
старый-престарый список оракулов, в разное время данных представителям
рода. Пробежав глазами хорошо знакомый текст, я, как и следовало ожидать,
ничего нового не нашел. Все тот же стандартный набор невразумительных
метафор - толкуй как хочешь! Почтенное занятие для девицы - корпеть над
этой нудной пошлостью!
Пока я рассматривал свиток, Кассандра стояла передо мной, скромно опустив
очи долу, и только время от времени бросала на меня сердитые взгляды...
2.
ПОЛИКСЕНА. Она пришла ко мне поздно вечером. И говорит: ну... и как тебе
Парис?
Прям с ума все сходят по этому Парису! Тоже мне... прыщ на ровном месте...
Третьего дня он был пастух. Старейшины к соревнованиям его допускать не
хотели: прецедент дурной! Этак скоро и рабы с царевичами состязаться
начнут! А теперь... Парис, Парис... Только и разговоров! Будто от побед и
успехов в нем благородная кровь образовалась! Был пастухом - пастухом и
остался!
А Кассандра: Он - удивительный!
Нахальный - это точно. Кто он такой, чтобы подмигивать царевне! Как
все-таки слава действует на человека... Венки, приветствия, букеты...
Красивый, да. Очень красивый. Ну и что!
Я сказала: Ничего особенного... Ты просто влюбилась, Кассандра! Но имей в
виду, он женат. На безупречной красавице. Она, говорят, - просто нимфа! Так
что выбрось из головы.
А она: Ничего ты не понимаешь! У него такое лицо... такое милое и страшное!
А я: Как это - милое и страшное?! Так не бывает.
А она: Выходит, что бывает... Когда он случайно вдруг оказывается
поблизости, я вся дрожу от радости... или - от страха? Как тебе это
объяснить?
Тут она обняла меня за шею и зашептала в самое ухо: МЫ НЕРАЗРЫВНО СВЯЗАНЫ
ДРУГ С ДРУГОМ: Я - И ОН!
Ну вот, опять заговаривается... Я ее выпроводила... от греха...
И, готовясь ко сну, задержалась ненадолго перед зеркалом.
Нет, правда, я - ничего... совсем даже ничего... Больше того, я -
хорошенькая! Если честно, то он все время смотрел на меня, глаз не
сводил... а я сделала вид, будто у меня развязалась сандалия, и разглядела
его как следует, пока моя рабыня как бы возилась с ремешком. Тут-то он мне
и подмигнул... весьма недвусмысленно... Нахал!
Но до чего опасный!.. улыбка, взгляд, осанка... Никогда раньше я не видела
таких пастухов. О которых бы легенды ходили. Которые бы на нимфах женились.
У которых такое прозвище было бы: Александр... Как звучит! АЛЕКСАНДР! Так
полководцев называют, а не пастухов. Не удивительно, что Кассандру
зацепило.
С ее-то больным воображением только в Париса и влюбляться!
Впрочем, он действительно очень мил...
3.
ГЕКУБА. Разумеется, от Эсака не укрылось мое беспокойство. Когда я с детьми
выходила из храма, он подал мне знак: неуловимое движение бровей, губ и
подбородка... мгновенная гримаска, которую я тотчас угадала. Я пропустила
дочерей вперед, подождала, пока они достаточно удалятся и, быстро свернув
направо, через внутренний дворик проскользнула в его покои.
В комнате, где мы когда-то оставались с ним наедине, никого не было. Но я
так привыкла ждать его - иногда подолгу, что ничуть не смутилась.
Здесь, в тишине и полумраке, насыщенном легким веянием экзотических трав,
моя тревога сгустилась, как серебристые облака сгущаются в грозовую тучу.
Память - сок цикуты... Она отнимает волю и способность к движению... Только
Эсаку дано поддерживать во мне слабые токи жизни, утешать и обнадеживать...
Я мысленно позвала его, зная, что он почувствует зов, какие бы дела его в
эту минуту ни занимали.
Боль моя, грех неискупимый, самое чистое и святое, что когда- либо было и
до сих пор есть в моей жизни, - вот что такое Эсак!
Не стоило бы сравнивать Эсака и Приама. Приам - богатырского телосложения,
высокий, статный, с открытым доброжелательным лицом. Эсак - низкоросл и
тщедушен.
Приам - блестящий политик, мудрый правитель, по достоинству уважаемый
народом, я не припомню случая, чтобы он совершил необдуманный поступок или
просто без расчета рискнул. Эсак временами бывает капризен, как дитя. То в
хандру впадает, то в творческий экстаз, он почти непредсказуем, его
известность - едва ли не скандального толка, и если бы не могучий дар
проповедника и волхва, его вряд ли стали бы терпеть в жреческой касте. Как
предсказателя его чтут. Как мага - боятся и глухо ненавидят. Мне уже
приходилось спасать его от неминуемой смерти, прятать в своем доме - тайком
от мужа, для которого благоразумие - решающий мотив всякого действия,
поэтому на Приама, если что, Эсаку надеяться не приходится, хотя они всегда
относились друг к другу со снисходительной благосклонностью.
Приам, что бы ни случилось, почтителен ко мне и трогательно заботится о
детях, он - прекрасный семьянин, это все знают. Эсак внешне желчен и
аскетичен. Но обидчивые троянки вплоть до недавнего времени с удовольствием
распространяли слухи о девицах, якобы, лишивших себя жизни из-за его
жестокосердия и черствости. Слухи пустые, но небезосновательные. Эсак кому
угодно вскружит голову. Просто так. Без всякой корысти. Из одной только
любви к искусству. В минуты раздражения он бывает невыносим. Его дерзости и
колкости иной раз переходят грань приличия - даже по отношению ко мне,
единственному человеку в Трое, на которого он может положиться... Более,
чем на самого себя.
Нет ничего, ценимого людьми, в чем Эсак хоть сколько-нибудь превосходил бы
Приама. Но - всеблагие! - как все же умный порядочный Приам простоват и
прямоуголен по сравнению с этим странным, вздорным человеком, как будто
специально созданным какой-то темной силой для того, чтобы мучить себя и
других.
Когда мы познакомились, мне было двадцать, а ему, кажется, чуть больше...Он
вошел в Трою через северные ворота, вдохновенный безумец, воспитанный
колдунами, юноша- ясновидец, способный подчинить себе толпу самоуверенных
мужей и управлять ею по собственному разумению - одной только гипнотической
мощью, не имеющей ничего общего с обычным ораторским искусством.
Я несколько лет уже была замужем. Мой первенец, Гектор, смышленый
четырехлетний сорванец, подавал большие надежды, что с энтузиазмом
подтверждали гадатели всех рангов и наклонностей. Когда популярность Эсака
достигла известного уровня, Приам пригласил его в дом, и первое же
предсказание нового пророка повергло всех домочадцев в приятное уныние:
Эсак предрек Гектору, надоедливо пристававшему к взрослым с обыкновенными
детскими вопросами, бессмертную славу и героическую гибель на поле брани. Я
видела, что Эсак скорее интригует нас, нежели говорит правду, но он делал
это так гибко и красиво, что я простила ему даже свой страх... Через
некоторое время мне захотелось к нему приблизиться. Никогда не следует
приближаться к таким, как Эсак!
Когда в первый раз я вошла в его келью, он был занят приготовлениями к
какому-то сложному ритуалу. То, что мне предстало , поразило все мои
чувства одновременно : фосфоресцирующий сумрак, время от времени озаряемый
лиловыми и розовыми вспышками, тихое потрескивание и шипение, исходившие
неведомо откуда...Ни с чем не сравнимый запах, вызывавший головокружение и
слабость в ногах, но сладостный, как содержимое самого дорогого заморского
фиала. Впрочем, не сами эти чудеса меня повергли в изумление... едва
приоткрыв дверь в мир Эсака, я поняла, что все это давным-давно и очень
близко ЗНАЮ. Это мой РОДНОЙ мир. А я никогда и не думала прежде, что
родилась и живу среди ЧУЖОГО - так глубоко и прочно было замуровано во мне
СВОЕ. На моих глазах прорицатель Эсак что-то делал с пространством и
временем, и от этого каменный пол кельи дрожал крупной вулканической
дрожью, воздух становился зримым, как вода в пруду, охваченном мерцающей
рябью, стены излучали музыкальный гул, словно где-то на самом краю земли
пели и плакали неизвестные смертным инструменты, заставляя душу и тело
резонировать в ответ.
Эсак был прекрасен. Его черные глаза горели ровным холодным пламенем - так
подсвечивают горизонт далекие грозовые разряды; растрепанные кудри,
прилипшие к потному лбу, делали его лицо детски трогательным, и это
составляло поразительный контраст с хищно изогнутыми губами и жестко
очерченным волевым подбородком.
Мне не хотелось уходить. Я любовалась им и его работой, пока не поторопила
меня наступившая ночь.
Я ничего не сказала Приаму о своем визите к волхву. А прежде моя душа была
для мужа совершенно открыта, я делилась с ним всякой мелочью, не говоря уже
о том, что считала важным. И впервые за все время нашего супружества
отказала ему от ложа, сославшись на недомогание. Приам несказанно удивился,
но по бесконечному великодушию своему в эту ночь оставил меня наедине с
моими открытиями. Я почти не спала... то зажигала светильник, боясь
темноты... то гасила его, потому что длинные движущиеся тени оказывались
еще страшнее... то тихонько смеялась от счастья, вспоминая голос и глаза
Эсака, его терпеливое внимание ко мне, его удивительные рассказы о
свойствах слов и вещей... то пыталась справиться с обидой на его явную
прохладцу по отношению ко мне, царице, молодой красивой женщине, оказавшей
ему честь посещением...
С тех пор я частенько стала заходить к нему - посоветоваться о делах,
посмотреть очередной магический опыт, или просто так, без всякого повода -
на пару минут, взглянуть, получить ответный будто бы ничего не значащий
взгляд и тихо исчезнуть...
Вскоре я совсем потеряла голову. От себя скрывать это было уже бесполезно -
я любила! Впервые в жизни я переживала настоящую любовную лихорадку. Разве
я представляла себе раньше, что такое бывает?!
Как люди любят? Мне казалось, я все об этом знаю. Моя любовь к Приаму,
ясная, спокойная, определенная, давала мне глубокое чувство уверенности в
себе и незыблемости с малолетства знакомых устоев. Наша супружеская связь
была естественной частью этих устоев - как трапеза или хозяйственные
заботы. Я не замечала близости с мужем : никогда не стремилась к ней и не
уклонялась от нее. Она была фоном моего ночного отдыха, необременительным,
как первый, тут же забывающийся сон... Я долго не могла понять, какого рода
мой интерес к Эсаку. Вернее, с самого начала мне была ясна лишь некоторая
грань этого интереса. Мне было сладко ощущать его присутствие , всецело
превращаться в слух, наслаждаясь его речами... и в то же время от этих
невинных удовольствий исходило такое напряжение риска и страшной опасности,
что я поневоле должна была ДУМАТЬ, в результате я словно очнулась от
смертной истомы... ожила... зашевелилась... задышала... Эсак разбудил мою
мысль, и постепенно я научилась обмениваться с ним мыслями... почти без
слов. Мы были близки на совершенной, почти божественной, духовной высоте -
это было единство общего молитвенного экстаза, в котором рождалось нечто
такое, чему мы оба не знали имени.
При этом только наши глаза соприкасались друг с другом - мои, жадные,
ищущие, и его- внимательные, насмешливые, острые, как колючки шиповника.
Мое нетерпение между тем возрастало, и я, наконец, начала отдавать себе
отчет в том, что меня сжигает страсть. Это было обезоруживающее открытие! Я
решила, что более ноги моей не будет в келье Эсака. Справлюсь, думала я. Я
сильная. Я все могу. Есть, наконец, ценности, которыми нельзя поступаться.
Я выдержала ровно две недели. Когда вторая приближалась к концу, я была
больна от тоски, - у меня открылся жар, я не могла смотреть на пищу и
таяла, как вода, разлитая на солнцепеке. Обеспокоенный Приам взял да и
позвал ко мне Эсака. И тот, конечно же, не замедлил явиться. Какие небесные
силы удержали меня от того, чтобы в присутствии мужа не броситься на грудь
прорицателя, приглашенного к больной?! Эсак же ничем не выдал волнения -
может быть, потому что его и не испытывал?.. Он взял мою левую руку, прижав
большим пальцем жилку у запястья, потом приложил ледяную ладонь к моему
лбу. И, глубокомысленно сдвинув брови, сообщил Приаму, что ему следует
ожидать дальнейшего прибавления в семействе. Боги! Как в этот момент мне
хотелось разбить что-нибудь о его многоумную голову!
Тем не менее, после консультации я почувствовала себя совершенно здоровой.
И на следующий же день поспешила в храм, чтобы, вопреки здравому смыслу и
собственной гордости, встретиться с противным колдуном.
Мы просидели в его прохладном каменном закутке до позднего вечера... Эсак
рассказывал мне о древних книгах, в которых записаны сведения о каждой
судьбе, когда-либо возникавшей или готовящейся к возникновению на земле, о
бесконечном круговороте, в который вовлекается душа, отважившаяся жить, о
драгоценных камнях, изменяя форму которых можно влиять на поступки людей, о
звуках, составляющих суть божественных имен... А я чувствовала себя так,
будто вспоминаю то, что забыла по нелепой случайности.
Мне надо было уходить... я не могла уйти, и не могла придумать повода,
чтобы остаться... я была уверена, что он хочет, чтобы я осталась, только не
знает, как меня удержать...
Наконец, я не выдержала и, прервав его речь движением руки, встала со
скамьи и быстро пошла к двери. Эсак последовал за мною. Его легкие ровные
шаги отдавались в моем позвоночнике как удары молота... Я остановилась,
обернулась - и глаза Эсака оказались так близко от моих, что я успела
различить в них глубочайшую, искреннюю, трепетную нежность, стыдливую
нежность юнца, осмелившегося полюбить матрону. Мгновения оказалось
достаточно, чтобы обхватить руками его дрогнувшие плечи, прижаться лицом к
его груди. Мы оба остолбенело молчали, не решаясь пошевелиться или
вымолвить слово. Я, затаив дыхание, прислушивалась к потаенной жизни его
небольшого жилистого тела, там, внутри, билось жадное багровое сердце - и
мне было слышно, как учащались и усиливались его удары, как нарастал в
теплой тьме глубинный гул мужского желания... Эсак тихо обнял меня... его
губы коснулись моей макушки... и тут же он попытался отстраниться, словно
вознегодовав на себя за слабость. Но я крепко его держала ; гранитная
глыба, не дававшая чувству вырваться наружу, крошилась и рассыпалась в моей
груди; я не могла вздохнуть от прихлынувших к горлу слез, и это, видимо,
мешало ему справиться с собой.
- Отдайся мне, Эсак...- помимо воли прошелестели мои пересохшие губы,- ты
даже не представляешь, как тебе будет хорошо со мной... не думай ни о чем,
забудься, растворись во мне... Я стану рекой, которая понесет тебя с бурных
верховий к медленным плесам... я буду водой, смешанной с молоком и медом...
чистым лесным воздухом, можжевеловым и мятным, чтобы наполнить твои легкие,
которые еще не дышали...
Я хотела поцеловать его и протянула руки к его лицу, но он перехватил мои
запястья и, грустно усмехнувшись, произнес: "Что толку в соединении тел,
когда дух томится?.. Не искушайся обо мне, царица. Ступай".
Как раненая лань, я рванулась вон. Я летела к себе, прикусив кулак, чтобы
не закричать от обиды. А в голове звенело и жужжало странное... последнее,
что я почувствовала... Когда я бросилась к двери, Эсак чуть задержал мою
рванувшуюся руку, слегка сдавив ускользающую кисть, так что вся она,
влажная и горячая, с неизъяснимо тонким сладострастием протиснулась сквозь
его холодные твердые пальцы... Когда в своей опочивальне я - уже совсем без
сил - упала на постель, до меня дошло, наконец, что Эсак, оттолкнув, отнюдь
не отпустил меня! Связь не исчезла... Она должна была существовать под
постоянной угрозой исчезновения... чтобы МЫ ОБА жили в непрерывном
напряжении не нарушенного запрета... чтобы греховное чувство изнемогало в
своей идеальности, сводило с ума... терзало, жгло... вся изощренная натура
волхва вожделела именно такой невыносимой безысходности, которую можно было
бы нарушить... одним взглядом, одним движением руки ... и не нарушать!
Это было уже слишком!.. Зарывшись с головой в тяжелые подушки, я взвыла,
как схваченная капканом волчица...
И тут ко мне вошел Приам. Я проглотила крик, скомкав его подушечным углом,
и притворилась спящей. Как бы не так! Приам разбросал защищавшую меня
постель и, насильно повернув к себе мое лицо, потребовал объяснений. В его
настойчивости не было и тени ревнивого недоверия. Он просто был искренне
встревожен, мой добрый Приам. Всхлипывая и размазывая слезы по распухшим
щекам, я неловко села на постели и что-то пролепетала про дурной сон...
Приам бережно привлек меня к себе, и такая от него исходила спокойная,
добрая, чистая сила, что я вся размякла, словно внутри меня лопнула
пружина. Он шептал какую-то утешительную чушь, большой преданный пес,
кротко слизывающий мои слезы...
Вдруг моя ладонь оказалась в его ладони, он осторожно сжал мои пальцы...
его рука была совсем не такая, как у волхва, она была теплая, упругая,
крупная... но сам контраст мгновенно всколыхнул чуть притаившуюся боль, и
страсть, сдерживаемая почти нечеловеческими усилиями, взорвалась во мне,
хлынула наружу и всей своей мощью обрушилась на ничего не подозревавшего
Приама. Любовь, ненависть, ужас, раскаяние, гнев, ошеломление обнаруженной
в себе склонностью к пороку - все смешалось в этом порыве! Ни одна гетера,
должно быть, в своих профессиональных упражнениях не доходила до
разнузданностей, какими в эту ночь я испепеляла супружеское ложе... Как
тропический ураган, я поглотила изумленного мужа... Шипя от горя и злобы, я
обвивалась вокруг него, как разъяренный удав... я впивалась в его кроткие
уста, как будто намеревалась высосать из него мозг... я заставляла его
бороться со мной, доводя эту гору железных мускулов до рычания и щенячьего
визга... я кусалась и царапалась, как кошка, хмелея при виде выступавшей
крови... все завершилось какой-то уж совсем запредельной судорогой и
сбивчивым жалобным шепотом... я, кажется, клялась Приаму в любви... Приам
потрясенно молчал. Его возвышенное целомудрие не допускало подозрений в
неверности. Но сам факт был странен... Приам откровенно не знал, как к нему
относиться.
Наша жизнь с этих пор приобрела странный оттенок. Я старательно избегала не
только встреч с волхвом, но даже упоминаний его имени. Несколько раз я
издали видела его в храме и потом еще - во время праздника, в священной
роще. Но душа моя была всецело поглощена бесконечным монологом, обращенным
к Эсаку... я все время ловила себя на том, что бессознательно стремлюсь к
нему . Внешне это никак не выражалось, разве что - в неизменной пылкости, с
которой я теперь несла - прежде такое скучное - бремя супружеских
обязанностей. Я обнаружила потрясающую возможность предаваться своей
страсти, не нарушая обета... нужно было лишь вообразить... впрочем, со
временем я стала замечать, что страшный яд моей преступной влюбленности
начинает понемногу проникать в Приама. Он - словно проснулся. Впервые за
несколько лет супружества мы открыли друг в друге любовников. Я любила
его... и любила другого... в нем - в его роскошном мужском теле - любила
чуждый, родной, загадочный, беззвучно и бессловесно призываемый Дух. Умница
Приам, конечно, догадывался о чем-то... Однажды я проснулась среди ночи от
его тяжкого упорного взгляда. "Ты все время зовешь его..."- сказал Приам и,
подавленно вздохнув, спустился с ложа и мрачно удалился. Однако на
следующую ночь он как ни в чем не бывало пришел ко мне и никогда уже больше
не напоминал о своих горестных догадках. Он понял
...Поділитися у соцмережах
