Жанр: Лирика
Сенная площадь
...вовал: что-то не то.
Фира постоянно где-то задерживалась, у нее невесть откуда завелось
огромное количество дел, а так бывает всегда, когда человеку плохо у себя
дома. Все ее раздражало и выводило из себя, а, особенно, почему-то
невинная просьба Лазаря не звать его больше никакими Олежками, Леликами и
Ляликами. Раньше и внимания бы не обратила, может быть, даже с уважением
бы отнеслась, а теперь:
- Ах, Лазарь? Понимаю... Это у тебя такая форма протеста. Мол, ничего
не скрываю и даже горжусь. Очень, о-очень смело, ты у нас прямо какой-то
Жанна д'Арк.
- Ты чего это?
- Потому что противно! Кукиш в кармане. Герой - борец за идею. Ты бы
еще магендовит надел.
- Надо будет - и надену, вон, датский король с королевой, когда
немцы...
- Слыхала. Ты мне про этот случай рассказывал раза три... позволь,
четыре раза. Но ты, к сожалению не король, тебе ничего надевать не надо, у
тебя, как говорится, факт на лице.
- Я не понимаю, - вконец растерялся Лазарь, - ты что, антисемиткой
сделалась?
- Просто, миленький, дешевки не люблю. Лазарь ты? Великолепно!
Гордишься своим еврейством? Браво-браво-бис! Не нравится, когда кривят
рожу на твой пятый пункт? Противно, что любой скобарь в трамвае может,
если пожелает, обозвать жидовской мордой, и ничего ему за это не будет? И
мне, представь, противно. Только причем же здесь "Лазарь"? Будь
последовательным. Уезжай!
- Ты что это, Фирка, обалдела?
- испугался. Вот она, цена твоего гражданского мужества.
- Подожди, ты что, серьезно?
- Я-то серьезно, я о-очень даже серьезно, а вот ты со своими
тявканьем из подворотни, с вечным "я бы в морду...".
- Ты действительно хочешь уехать? В Израиль?
- А это уже второй вопрос: куда? Важно, что _о_т_с_ю_д_а_. Ясно?
- Ладно, Фира, давай поговорим... хотя я не представляю себе, чтоб
ты... У тебя что-то случилось!
- Ну, знаешь, это уж вообще! "Случилось"! А у тебя ничего не
случилось, ни разу, Лелик, то есть, тьфу! Лазарь Моисеевич? Это не тебя ли
как-то не приняли на филфак с золотой медалью? И не ты ли тут вечно рвешь
и мечешь, когда твой доклад читает на каком-нибудь симпозиуме в Лондоне
ариец с партийным билетом?!
- Тише ты.
- Тише?! Вот-вот. Надоело! Их - по морде, а они - тише! Чего ж не
врезать? Да брось ты сигарету, мать увидит, будет орать!
- Не увидит. А меня ты напрасно агитируешь, я тебе могу привести и не
такие примеры.
- Ну, так что ж?
- А... таки плохо. Как в том анекдоте. Плохо, Фирочка. И все-таки я
не уеду.
- Боишься? Мол, подам заявление, с работы выгонят, а разрешения не
дадут. Так?
- Если уж честно, - и это. Но не во-первых, даже не во-вторых. А
во-первых то, что здесь, видишь ли, моя родина. Мелочь, конечно.
- Родина-мать?
- Да, уж как тебе угодно: мать, мачеха, тетя, а только - Родина, и
никуда от этого не деться.
- Какая там тетя? Какое отношение имеешь к России ты, Лазарь
Моисеевич, еврей, место рождения - черта оседлости? Нужен ты ей, со своей
сыновней любовью, как Тоньке Бодровой ее незаконный Валерик!
- Это черт знает что! Мне дико, что это мы, ты и я, ведем такой
разговор. Лично я не верю в генетическую любовь к земле предков, может
быть, потому не верю, что сам ее не чувствую. Конечно, кто чувствует -
пускай едет, всех ему благ...
- ...А тебе и здесь хорошо.
- Нет. Не хорошо. Но, боюсь, что лучше нигде не будет. И - почему
такой издевательский тон? Неужели я должен объяснять тебе, что я тут
вырос, что я, прости за пошлость, люблю русскую землю, русскую литературу,
а еврейский просто не знаю. Кто там у вас главный еврейский классик?
- У _н_а_с_?! Ну, вот, что, - Фира стояла посреди комнаты, сложив
руки на груди, - мне этот разговор противен. И ты сам, прости, пожалуйста,
тоже. Это психология раба и труса.
- А катись ты... знаешь куда! - разозлился Лазарь. - подумаешь,
диссидентка! Противен - и иди себе, держать не стану!
Фира тут же оделась и ушла на весь вечер. Может быть, у нее на работе
завелся какой-нибудь сионист? Их теперь полно, героев с комплексом
неполноценности и длинными языками.
Лазарь долго стоял на кухне у окна и курил в форточку. Наконец он
решил, что, скорее всего, Фирку кто-нибудь обругал в автобусе или в
магазине, у нее-то внешность - клейма негде ставить, прямо Рахиль
какая-то. Конечно противно! Только нет из этого положения выхода, как она,
глупая, не понимает?! Евреям всегда было плохо и должно быть плохо.
"Успокоится, тогда и поговорим", - решил Лазарь.
Но Фира не успокоилась. И вот в Новогоднюю ночь, сидя за накрытым
столом, она при свекрови официально заявила мужу, что намерена с ним
развестись из-за несходства характеров и политических убеждений.
Роза Львовна сразу сказала, что у нее болит голова, и она идет спать.
А Лазарь выслушал следующее:
- Это счастье, что у нас нет детей, хотя я знаю, что вы с матерью за
глаза всегда меня за это осуждали. Развод мне нужен немедленно. Мы с тобой
чужие люди. Слабых не ругают, их жалеют, но мне жалости недостаточно, мне,
для того, чтобы жить с человеком, нужно еще и уважение, в его нет.
Тут Лазарь тихо спросил:
- Ты меня больше не любишь? У тебя кто-то другой?
- Не люблю, - отрезала Фира, - а есть другой или нету - в этом
случае, какая разница? Твоя приспособленческая позиция мне не подходит. Я
считаю: кто не хочет ехать _д_о_м_о_й_, тот пусть идет работать в ГБ!
- Можно утром? А то сейчас ГБ, наверно, закрыто, - спросил Лазарь,
машинально откусывая от куриной ноги.
- Вытри подбородок, он у тебя в жиру, - с отвращением сказала Фира. -
Я ухожу. Возьму пока самое необходимое.
Она вышла из-за стола, и через пять минут Лазарь услышал, как
хлопнула дверь - видно, самое необходимое было собрано заблаговременно.
Лазарь подвинул к себе фужер с недопитым шампанским, налил туда водки
и медленно, не чувствуя вкуса, выпил. Выпил, вытер рот тыльной стороной
ладони и посмотрел на часы.
"Пол-второго. Куда она? Впрочем, транспорт работает всю ночь".
6
Бодрова Тоня Новый гол, почитай, и не встретила: забежала в
одиннадцать часов к Семеновым, посидела, поздравила всех с наступающим,
оставила Валерку, как договаривались, до второго, - и домой. Дуся:
останься да останься, а Антонине ну, ей-богу, неохота, не почему-либо, а
такое настроение, решила спать лечь не поздно, чтобы утром выглядеть, как
человек. Потому что Анатолий точно сказал: зайду первого днем. Ему
вообще-то верить не больно можно, бывало и раньше, обещает: жди, а сам не
явится, но в этот раз другое дело, в этот раз чего ему врать, как ушел
тогда, еще в августе, она за ним не бегала, не звала, хотя и знала: с
Полиной живут плохо - пьянка каждый день, а после пьянки - драка.
Тридцатого вечером встретились в булочной, Антонина сделала вид,
будто не признала, отвернулась, берет "городскую", а руки, как не свои,
уронила булку на пол, пришлось платить - кассирша там вредная, разорется,
а булка вся в грязи. Только вышла на улицу, Анатолий тут как тут, за ней.
- Гражданочка, извиняюсь, не знаете, сколько время?
Больше четырех месяцев Антонина каждый день, да не по одному разу,
все представляла себе, как это будет, как они увидятся, и решила вести
себя не грубо, но так, чтоб он понял - гордость и у нее есть. И, если она
тогда выла, как ненормальная, и чуть не за ноги его хватала, только чтоб
не уходил, то теперь с этим уже все, и перед ним, как говорят, другой
человек. Пусть подозревает, что у нее кто-то есть, пусть не думает.
Но получилось по-другому. Про гордость она забыла, стала болтать
какие-то глупости, мол, как живешь, а он, - нерегулярно, - говорит. - Что
же нерегулярно-то? У тебя жена молодая. А он: - во-первых, она мне жена
только для прописки, а, во-вторых, ты на ее рожу погляди, одно слово -
сзади пенсионерка, спереди пенсионерка. Антонине бы сказать, что некрасиво
так - о женщине, а она наоборот: лицо, - говорит, - можно и полотенцем
прикрыть, а дальше такое сказала, что и вспоминать неудобно. Главное,
говорит, сама чувствует - не то, не так надо с ним разговаривать, а
остановится не может, вот и верно, что язык без костей. А Анатолию,
кобелю, нравится, хохочет, доволен, боялся небось, что Антонина будет
скандалить, а чего ей скандалить, хотела бы, еще летом морду бы Полине
начистила, далеко ходить не надо, в одном дворе живут.
Что-то еще говорил Анатолий, - хорошо, дескать выглядеть стала,
поправилась, Антонина, вроде бы, отвечала, что надо, а сама только думала
- сейчас ведь уйдет, вот сейчас - попрощается и все, и опять только жди,
да гляди в окно - не идет ли мимо, и опять жди, и ночи эти проклятые,
когда такое, бывает, приснится, что утром вспомнишь и в жар кидает.
А он вдруг: чего же на Новый год не приглашаешь?
- Так ведь, Толя, Новый год - семейный праздник, в кругу семьи. Как
тебя Полина отпустит? Или ты с ней вместе ко мне собираешься?
"И что это я говорю? Вот теперь-то он и скажет - шутка, мол, привет
семье, до новых встреч, чаю, бомбина!"
- Нет, конечно, смотри сам. Если хочешь, заходи. Хоть в Новый год,
хоть первого.
- Первого? Порядок. Если не прогонишь, приду в два часа, готовь
пол-банки.
Вот, так и договорились. Придет. Чего ему врать, сам предложил, не
напрашивалась. Придет.
Комнату свою Антонина, конечно, вылизала, себе купила новое платье
цвета морской волны и приталенное. Это ведь еще надо найти - пятьдесят
второй размер и по фигуре, у нас на полных шьют, как на старух, мешки, а
не платья, даже обидно.
Тридцать первого сбегала к знакомой парикмахерше, сразу после гимна.
Зато первого к часу дня была уже готова - платье, как влитое, на груди
кулон, колготки, правда, порвала, когда натягивала, потому что импортные.
У заграничных баб не ноги, а палки, а у нас ноги фигуральные, вот и тесно.
Ну да ничего, подняла петлю, сойдет.
Потом накрыла на стол. Скромненько, не очень, чтобы очень, потому что
не покупать она мужика собирается за какую-то ветчину или икру. Поставила
огурчики соленые, шпроты, "еврейский" салат (Роза Львовна научила: творог,
чеснок мелко порубить, зелень - можно укроп, можно петрушку) ну и там сыр,
колбасы "Советской" твердокопченой триста грамм, у себя в магазине
выпросила. Сволочи все же Катька с Валентиной, как надо что из бакалеи,
так "Тося" да "Тося", и она им конечно все оставляет, а у них вечно по сто
раз проси, унижайся...
Короче говоря, стол получился не то, что богатый, но приличный. А
водки, как просил, купила пол-литра. И хватит. Это с Полиной они пускай
пьянствуют, Тоня не Полина, что раньше было, то прошло. и вспоминать
нечего.
В холодильнике, конечно, была еще "маленькая" и две бутылки пива на
запас, но это - как получится.
Анатолий пришел точно в два. Снял в передней пальто, и Антонина даже
обалдела, никогда таким его не видела. Костюм цвет беж, галстук весь
переливается, волосы курчавые, а она уж забыть оказывается, успела, какие
у него красивые волосы.
Пошли в комнату. Антонина говорит:
- Ну, ты даешь. Прямо, как из загранки.
А он хохочет:
- Это ты прямо в точку, костюм у меня импортный, маде ин Поланд. Ну,
что видела костюмчик? Больше не увидишь.
Снимает пиджак, вешает на стул, галстук туда же, и - за брюки.
Антонина села на оттоманку и молчит, что говорить, не знает. Он брюки
снял, хохочет, как чокнутый:
- Чего рот раззявила, деревня? Надо быть современной женщиной, к тебе
не кто-нибудь, а любовник пришел. Раздевайся.
Антонина встала и опять стоит, молчит. С одной стороны, конечно,
приятно, что он считает ее за современную женщину и не просто выпить
пришел, но с другой стороны, у них, может это и принято, а у нас не
привыкли еще.
А он стоит, в чем мать родила, одни носки оставил с полуботинками, и
ухмыляется.
- Ну чего? Раздевайся да побыстрее!
Антонина смотрит - он берет со стола бутылку, наливает ей стопку,
себе стопку, и говорит:
- Пей, давай, тогда, может, смелее станешь, а то как все равно -
дурочка. Французские кинофильмы смотрела?
Не ругаться же с ним, не для того пол-года ждала. Антонина взяла
стопку, выпила. Ладно. Французская жизнь, так французская, хорошо хоть
сорочку новую надела, нейлоновую. Сняла свое платье морской волны, а он:
все снимай, тут тебе не ателье мод и не поликлиника. А сам еще наливает.
Антонина хотела погасить лампочку, а он: еще чего? Дикость, - говорит, -
или может, ты у нас с браком? Не помню, чего у тебя там не хватает, вроде,
всего полно и все на месте. Ну, что с ним поделаешь, - шутник!
В общем, она разделась, стоит, а что дальше - не знает.
Но Анатолий на кровать даже не посмотрел, сел к столу, ну, и она
напротив, живот скатертью прикрыла. Холодно все же. А Толька:
- Чего прячешься? Тело женщины, это, во-первых, красиво. В Русском
музее была? И ты интересная, как Венера. А, я - смеется, - как этот...
Ганнибал.
Может, со стыда или от волнения, а может потому, что со вчерашнего
дня крошки во рту не было, Антонина сразу опьянела. И стало ей плевать,
что сидит тут, как дура, голая, и что тело-то, уж не то, и что окна так и
свищет. Весело ей сделалось и хорошо, потому что вот он, Анатолий, пришел
все-таки, сам пришел, сидит, точно фон-барон, а на плечах веснушки, как у
маленького...
- Толик, тебе не холодно? Я платок принесу.
- Иди ты с платком! Налей лучше! А потом погреемся.
...а плечи-то широкие, красивый до чего! Ну, прямо в точности
Ганнибал или какой-нибудь Юлий Цезарь.
По-французски - так уж пускай на всю катушку! Антонина встала, прошла
на каблучках через всю комнату и включила телевизор. Как раз показывали
концерт артистов эстрады. И, черт с ним! - достала из холодильника
"маленькую" и пиво.
Еще выпили, за любовь. Антонина чувствует - опьянела, закусить надо,
а не лезет кусок в горло да и все. А тут еще Майя Кристалинская как
запоет: "Я давно уж не катаюсь, только саночки вожу", ничего, вроде,
особенного, а у Антонины слезы.
- Толечка, миленький, я для тебя, что хочешь сделаю! Что скажешь, то
и сделаю!
- Да не могу я с тобой расписаться, Тонька, пойми ты это, чудачка!
- Не надо мне. Зачем? Я и так для тебя - что хочешь... Я бы и
стирала, и обшила, а денег - на что мне деньги, я сама зарабатываю, я бы у
тебя зарплату не брала... и какой хочешь, можешь приходить, хоть и пьяный,
хоть какой...
- Кончай реветь. Ты - баба хорошая, лучше Польки. Но расписываться -
это нет.
- Толик, я когда мимо ресторана "Чайка" прохожу, где мы с тобой
тогда, так всегда плачу, как ненормальная...
- Я - мужчина... Поняла? Ты - баба, а я мужчина... И все... Еще
керосин есть, нет?
- Меня все тут за последнюю, за не знаю кого считают, что я тогда так
с Валериком... ты пойми, я же мать! Я ребенка своего люблю, ребенок не
виноват... Но тебя я больше своей всей жизни!.. Если б ты заболел, я бы
кровь дала...
- Это лимонад? Лимонад, да?! Не могла две поллитры взять, говорил
ведь: жди!.. Я мужчина... бля... с-сука! И - все!.. Поняла?! Не распишусь.
И - все!
- Толик, ты кушай, вон огурчики солененькие...
- Отстань! Сказал - от-стань!.. И все... Одну бутылку... Пожалела...
сука... Я мужчина! Титьки развесила, корова... Я - мужчина, а ты - сука..
И все... И все...
- Толик, если что, я сбегаю, ты успокойся, миленький! Толенька!..
- Убери руки! Руки убери! Не трогай, б...! Убью суку! Убью!!!
- Толик! Не надо! Не надо! Прошу! Вот - на коленях прошу... Толечка!
О-ой! Ногами - не надо! Толечка! Толечка-а!..
- Молчи, курва! Получила?.. Вставай! Разлеглась тут... сука! На тебе!
На! Заткнись, убью! Заткнись!!!
Хорошо еще - в квартире никого не было, жиличка в гости ушла.
А Роза Львовна собирается на свидание.
Лазаря зачем волновать, ни слова вчера ему не сказала, хватит Парню и
своей беды. Матери - все парень, а ему сорок лет, возраст, кстати, для
мужчины самый опасный, если уж в этом возрасте случится инфаркт, то это
очень и очень плохо. Говорят, беречь надо мужчин именно сейчас, следить,
чтобы укрепляли сердечную мышцу, спортом занимались, легкой атлетикой,
только судьба не спрашивает, сколько кому лет.
Каждому когда-нибудь достается настоящее страдание, вот и Лелику
пришла очередь. В Горьком, в эвакуации, в самые страшные годы, был
счастливым - маленький, ничего не понимал, мать рядом, а отцов тогда ни у
кого не было. Голодать Роза Львовна ему не давала, не допустила,
устроилась на макаронную фабрику, дали рабочую карточку, а по вечерам -
шила. Ведь смешно сказать: до войны ничего не умела, а заставила нужда,
научилась и кроить, и шить, и вязать, даже подметки ставить.
А потом пошло легче: учился Лазарь хорошо, товарищи его любили, очень
способный был мальчик и общительный. Не приняли в Университет - это,
конечно, был удар, но он не растерялся, поступил в технический ВУЗ, хотя
мечтал стать журналистом. Способный человек - всегда и везде способный,
вот и в технике всего добился, кандидат наук, физик! Такая сама и так
воспитала - не ныть, не жаловаться, что есть - есть, а чего нет - и не
надо.
Любой пример: разве кто-нибудь в семье, она или Лелик, сказал одно
слово, что нет у Фиры детей? Вообще никогда Лазарь не пожаловался на жену,
молодец, но и Роза Львовна ни разу себе не позволила; они друг друга
нашли, им и жить...
...Как она могла бросить Лазаря, чем он ей не угодил? Не рахмонес,
просто выдержанный и тактичный. Не слишком красивый? В мужчине не красота
главное, и пятнадцать лет назад Фира это понимала.
Любовь... Сердцу не прикажешь, и, хоть этот Петухов ничем не лучше
Лелика, а гораздо хуже, что тут поделаешь, когда любовь? А что у Фиры -
любовь, это давно заметила Роза Львовна, видела вся обмирая, как та ничего
не ест за обедом, отвечает невпопад и точно прислушивается к чему-то, что
одна она только слышит. То ни с того, ни с сего вся вспыхнет, то
улыбнется. А глаза! Какие у нее были глаза, боже ты мой! Я сперва даже
подумала, что Фирочка в положении, но тогда она была бы мягче, ласковее с
мужем...
Лазарь ничего не рассказал матери о том вечере, когда Фирочка
оставила их дом. Сама Роза Львовна ушла тогда в начале разговора, не
хотела мешать, может быть, неумно поступила. А потом Лелик только и
сказал: "Мы с Фирой решили разойтись". "Мы". И - больше ни звука об этом,
а в душу лезть - не в характере Розы Львовны, не умеет.
А другие умеют. В доме всегда все известно, сперва смотрели
т_а_к_и_м_и_ глазами; Антонина, на что уж распущенная женщина, и та:
Розочка Львовна, Розочка Львовна, как же у вас, а? А потом зашла Наталья
Ивановна Копейкина да все и выложила - про Петухова, про Израиль, про
несчастную Танечку.
Фира просто сумасшедшая, что решила ехать, но можно и понять - кто
решил разрушить, идет до конца, а где жить с любимым человеком, это не
имеет значения, ничто не имеет значения, лишь бы вместе. Разве сама Роза
Львовна после известия о гибели мужа все годы тысячу тысяч раз бессонными
ночами не думала: а вдруг ошибка? Вдруг живой? Пусть калека, пусть
контуженный, душевно-больной, пусть - что хочешь, только бы вернулся! Даже
если попал в плен и наказан - все равно счастье, они с Леликом поедут к
отцу в любую даль, хоть на Сахалин. Только вряд ли. Немцы не оставили бы в
живых пленного еврея да и не сдался бы Моисей - такой человек, в этом Роза
Львовна была уверена, тем более, письмо фронтового друга... Но бывают же и
ошибки!
И вот вам парадокс: теперь, через столько лет, Роза Львовна вдруг
узнает, что Моисей жив, и это для нее удар! И горе, и боль, и обида. Ты
его любишь, так радоваться должна, кто это молил Бога: "пусть какой
угодно, только живой"? Вот - он живой, и что же? И оказывается: лучше
калека, лучше преступник, лучше... страшно сказать... мертвый. Но - мой.
Ничего не объяснишь, ничего не поймешь, так не тебе и судить других
за любовь к Петухову. Хотя, наверняка, будут еще у Фиры большие страдания
- такой Петухов, чего доброго, и пьяница и антисемит. Ни в чем не
нуждался, занимал большой пост и вдруг - Израиль! Предательство, если
разобраться. Он же русский человек.
...А Лелик на руках ее носил...
Обо всем этом думает Роза Львовна, рассуждает сама с собой, хочет
быть справедливой, а сама, между тем, собирается.
Главное свидание в жизни женщины бывает иногда и в шестьдесят лет.
Конечно, что там прическа или наряды, но новое демисезонное пальто,
купленное в декабре, сегодня оказалось очень кстати. Март на дворе.
Роза Львовна аккуратно укладывает в сумку фотографии: Лелика
принимают в пионеры, Лелик с классом в день окончания школы, а это - она
сама, с Доски Почета, 1950 год, молодая, с медалью...
...Свадебные снимки, Фира, как ангел, это - в сторону, вообще надо
спрятать подальше. А его кандидатский диплом возьму, и все авторские
свидетельства, восемь штук. Восемь изобретений - не шуточное дело, один
даже есть заграничный патент. Вот, какого сына вырастила Роза. Одна
вырастила, выучила и вывела в люди,
Роза Львовна защелкивает сумку, раздувшуюся от бумаг, и все-таки идет
к зеркалу. Губы надо подмазать, платок - к черту! Надену вязаную шапочку.
И никто этой женщине больше пятидесяти не даст! Потому что не расплылась,
не опустилась. А седые волосы это благородно, сейчас модно, даже девочки
носят седые парики.
...Почему она выбрала местом встречи Юсуповский сад? Наверное, можно
догадаться: потому что последний раз в жизни они гуляли все втроем - она,
четырехлетний Лазарь и Моисей. Было это в субботу вечером, двадцать
первого июня. А жили тогда рядом, на Екатерингофском. Но, конечно, когда
Моисей вчера позвонил, она ничего в виду не имела, сказала первое, что в
голову пришло, а пришел в голову Юсупов сад.
- Здравствуйте, Роза Львовна, говорит Кац по вашей открытке, - начал
свой телефонный разговор, Моисей, - я получил открытку и решил сразу
позвонить.
Голос его оказался удивительно похожим на голос сына, только -
акцент, а Лелик говорит чисто, как диктор.
Старалась разговаривать достойно, без волнения:
- Здравствуй, Моисей. Так как теперь выяснилось, что все эти годы ты
был жив, _м_о_е_м_у_ сыну необходимо уточнить свои анкетные данные. На
случай заграничной командировки.
Никакой командировки не предвиделось, особенно теперь, после истории
с Фирой, но Роза Львовна продолжала:
- Раньше он писал: отец погиб на фронте, теперь же необходимо указать
место жительства и работы.
- Я на пенсии, - грустно сказал Моисей.
- Тогда последнее место и должность.
- Если надо, я могу сейчас приехать, - предложил он, - адрес я знаю,
выяснил в справочном...
- Поздно тебе понадобился адрес сына, - сказала Роза Львовна заранее
приготовленную фразу, - приезжать незачем, у тебя своя жизнь, у нас -
своя. Если ты очень хочешь, можно встретиться. Завтра. Часа в четыре. В
Юсуповском саду у входа.
- Хорошо. Я приду в четыре, - покорно согласился Моисей.
На двадцать минут раньше он явился, а возможно, и больше. Роза
Львовна сама почему-то оказалась около сада без четверти четыре, и издали,
с противоположной стороны Садовой, сразу увидела: уже стоит. C Лазарем,
кроме голоса, у этого гопника ничего общего не оказалось, разве что цвет
глаз, но выражение совсем другое, как у старой клячи. Какой-то маленький,
худенький... Эх, Моисей, Моисей, разве так выглядел бы ты сейчас, если бы
не совершил предательства к жене и сыну!
- А ты, Роза, совсем не изменилась, - сказал Моисей, когда она
подошла, - все такая же, я просто поражен.
Ну что, сказать ему все, что думаешь, что он заслуживает услышать?..
Зачем?
- Пойдем, сядем, - предложила Роза Львовна, внимательно оглядев
ношенные-переношенные ботинки Моисея и его куцее пальтишко без двух
пуговиц, первой и четвертой, - или, может быть, ты замерз? Так я могу
пригласить тебя в кафе.
Не ответив, он по грязной, раскисшей дорожке потащился к лавочке и
сел, поддернув на коленях брюки, на которых кроме пузырей, ничего не было.
Роза Львовна не торопясь достала из сумки газету, постелила и аккуратно
села, чтобы не запачкать новое пальто.
- Ну, говори, - сказала она.
- Что я могу сказать? Когда я решил... я встретил ту женщину... ну,
когда мы написали тебе то письмо... я подумал: так будет лучше, ты гордая,
и тебе будет легче оплакать мертвого, чем узнать... - забормотал Моисей.
- Это меня не интересует: женщина, твоя ложь, - перебила его Роза
Львовна, - сообщи последнее место работы и с какого года на пенсии. Адрес
я знаю. Тоже нашла в справочном.
- На пенсии я с января 1965 года, а работал в торговой сети.
- Должность?
- Продавцом.
- Ты же имел образование?! Специальность техника!
- Ну, так получилось. Семья...
- Можно содержать семью и при этом работать честно. Да... Значит -
продавец... А я вот еще не на пенсии. Старший библиотекарь. А Лазарь -
кандидат. Скоро поедет в Москву, вызвали в Министерство.
Моисей молчал. Она ждала, что сейчас он начнет расспрашивать о сыне,
но он молчал. И в это время вдруг начался дождь. Сразу стемнело, мелкие
капли сыпались на скамейку.
- Пойду, - угрюмо сказал Моисей и поднялся, - поезд у меня в 16. 50,
а еще купить надо, в Шапках с продуктами плохо.
И тут Роза Львовна не выдержала:
- Поезд у тебя? - закричала она, вскакивая. - А совесть у тебя есть?
Как у сына дела, чего он добился в жизни - это тебя интересует?
- Интересует, - буркнул Моисей, переступая своими дырявы
...Поділитися у соцмережах
