Жанр: Лирика
Сенная площадь
... не вспомнит, что видела во сне, встанет в хорошем
настроении и по дороге к себе в библиотеку сочинит стихи для стенгазеты:
"...но было то не по нутру злому недругу-врагу и задумал он войной
разрушить мир наш и покой". Лазарь, конечно, опять начнет смеяться, так
ему ведь все смешно - такой человек.
Весь дом спит. Кроме Григория Барсукова. Тот лежит в темной комнате,
таращится в пустоту, думает. Как ему уснуть, когда он один в городе, да
что - в городе, может, в целом мире, знает то, что никому еще пока узнать
не дано.
Все мы, безусловно, правы: нет у бедняги Барсукова ни денег, ни
здоровья. А вот насчет ума - это, уважаемая, извините-подвиньтесь со
своими дипломами и кандидатскими степенями, это еще поглядим. Потому что,
если бы кто-нибудь из нас с вами обнаружит такое, то, возможно, не только
бы запил, а сбежал бы прочь, в другое место. Или руки на себя наложил со
страху.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТРЕУГОЛЬНИК БАРСУКОВА
1
Этот треугольник расположен в центре города, а именно на Сенной
площади под названием площадь Мира. Вершина его приходится как раз на
специализированный рыбный магазин "Океан", где каждое утро толкутся
доверчивые любители селедки, не ведающие, где они стоят. Другие углы
такие: здание станции метро, воздвигнутое на месте упраздненной с лица
земли церкви Успения Пресвятой Богородицы - раз, и автобусный вокзал -
два. Там еще летом, наверное помните? - у Барсукова будто бы пропала вся
получка до последнего рубля. Но только по наивности можно предположить вот
это, первое попавшееся; что деньги были пропиты либо украдены. Только по
наивности! И теперь Барсуков это знал.
Никто из нас с вами, слава богу, не был и, будем надеяться, не
окажется в Бермудском треугольнике, в этой мутной части Атлантики, где
согласно источникам гибнут без вести, начисто пропадают среди ясного дня
самолеты, где слепо дрейфуют покинутые мертвые суда. причем никто не
знает, куда девались с них люди. Как-то на одном из таких судов была
обнаружена воющая собака, но - что собака, она ведь только понимает, а
сказать не может, а вот, кто мог сказать, то есть говорящий попугай - тоже
пропал совершенно бесследно.
Бермудский треугольник, по счастию, от нас далеко, тысячи миль до
него и десятки надежных границ, и поэтому нам на него наплевать, он для
нас вроде бабы Яги или как космические пришельцы, про которых мы ничего не
знаем.
Нам и без Бермудского треугольника есть чего бояться: войны с Китаем,
тяжелой продолжительной болезни, бандитов, отпущенных по амнистии, своего
непосредственного начальника и еще кого-то неведомого, кто не ест и не
спит, а денно и нощно дежурит у нашего телефонного провода, чтобы узнать,
что же мы говорим о погоде.
А ведь наверняка те, кто живут рядом с Бермудским треугольником или
имеют с ним дело по работе, тоже боятся войны с Китаем и бешеных собак, а
также своих бермудских гангстеров и начальников. И, уж конечно, рака. А
про истории с самолетами и кораблями думают редко и неохотно.
Барсукову же и думать было нечего, чего тут думать, тут не думать
надо, а меры принимать, и потому Григорий Барсуков, человек за пятьдесят
лет свой жизни поменявший столько мест работы, что уже из-за одного этого
плюс внешний вид мог считаться "бомжем и з", то есть лицом без
определенного места жительства и занятий, так вот этот субъект ранним
ноябрьским утром подстерег во дворе кандидата технических наук Лазаря Каца
и обратился к нему с антинаучным заявлением. Он сообщил Кацу, что на
Сенной площади Мира, якобы, безвозвратно пропадают вещи и деньги, люди и
даже автомобили с шоферами, и что лично он, Барсуков, был свидетелем этого
явления многократно.
- Могу привести ряд примеров, - заявил Барсуков.
- Приведите, прошу вас, - поощрил его Кац, который потому и стал
кандидатом наук. что всю жизнь отличался любознательностью к явлениям
природы. - Приведите, приведите, - повторил он и вынул из кармана пачку
сигарет, но, взглянув на свои окна, тотчас спрятал ее обратно и предложил
Григорию Ивановичу лучше прогуляться через сад.
Небо над Таврическим садом сплошь было залеплено толстыми и белесыми
тучами. Из разрывов этих туч нет-нет да и выскакивало солнце, ошалело
плюхалось в пруд, секунду трепыхалось в холодной воде, как блесна, и тут
же исчезало.
"...и равнодушная природа красою вечною сиять", - вдруг ни с того ни
с сего назидательно сказал Барсуков и твердо посмотрел в глаза Лазарю
Моисеевичу. Тот, являясь человеком тактичным, никакого недоумения не
проявил, как будто так оно и следует, что необразованный "бомж и з"
цитирует бессмертные строки.
- "Красою. Вечною!" - злобно настаивал Барсуков и, когда Лазарь
наконец кивнул, добавил: - Природа вечна, а человек в ней ничто. Сегодня
он есть, а завтра нету.
- Люди, безусловно, смертны, - согласился Кац.
Барсуков посмотрел на него с жалостью, махнул рукой, снял с головы
кепочку и принялся яростно трясти ее, точно ботинок, в который набрался
песок. Ничего не вытряс и деловито сказал:
- Привожу примеры исчезновения людей и предметов: сорок рублей
восемьдесят четыре копейки, принадлежавшие лично мне. Так? Теперь: Виталий
Матвеевич, старик...
- Какой Виталий Матвеевич? - спросил дотошный Кац.
- Какой он был, точно не знаю, - задумчиво ответил Барсуков, - но,
полагаю, дерьмо... А как исчез - это видел сам: в прошлую среду около
автовокзала попросил рубль, я ему: только, мол, трешка, он взял, говорит:
ничего, разменяю. Пошел к ларьку, через улицу шел, я видел, а потом вылез
трамвай - и с концами. Пропал человек.
- Ясно, - сказал Кац. - Еще какие были явления?
- Еще явление с синей машиной. Пустая, без людей, с горящими фарами
днем.
- Стояла?
- Ага. Хрен тебе в зубы. Прямо с Московского по середине площади как
вжарит. И на Садовую. Милиционер еще свистел.
- Я думаю, - сказал Кац, закуривая, - что все это просто цепь
совпадений.
- Тебе хорошо, - Барсуков снова тряс свою кепку, - тебе хорошо - ты
дурак...
Он пожал руку ошеломленного Лазаря, который тут уж не сумел
захлопнуть рта, и удалился величественной походкой человека, который
знает, что ему делать. А кандидат технических наук долго еще стоял на
пустой аллее у пруда с глупым выражением на интеллигентном лице.
Вечером того же дня, когда семья Кац сидела за чаем, а по телевизору
показывали фигурное катание, раздался телефонный звонок.
- Лелик, тебя, - позвала Лазаря мать, - ты бы все-таки объяснил им,
что беспокоить человека после работы - не дело.
- Олег, может быть, я подойду? - сказала Фира. - А ты ушел и будешь
поздно. Ага?
- Во-первых, я просил больше не называть меня Олегом...
- Ах, прости, пожалуйста, забыла о твоем гражданском мужестве в кругу
семьи, - сразу же надулась Фира, - между прочим, пока ты тут произносишь
декларации о правах человека, человек ждет.
Человек, действительно, терпеливо ждал, хотя времени, как потом
выяснится, у него было в обрез.
- Алло, - раздался далекий голос Барсукова, когда Лазарь наконец
подошел к телефону. - Алло! Слушайте и записывайте для науки. говорит
Барсуков из треугольника. Я гибну. Сос. Местоположения в пространстве
определить не могу. Сколько времени - тоже не знаю. Выхода отсюда нету и
мгла.
- Где вы? Какая мгла? - закричал Лазарь, глядя в окно, где с ясного
черного неба иронически смотрели звезды.
- Мгла обыкновенная. Сплошная. Бело-зеленая. Видимости никакой.
Гибну.
- Вы не пьяны? Слышите, Григорий Иванович, я спрашиваю - вы пьяны?
- В самую меру. Записывайте для науки: "Барсуков Григорий вышел из
метро в 19. 03..." - голос становился все глуше и гас, точно "бомж'а и з"
уносило куда-то прочь от земли.
- Темно и выхода нет. Гибну смертью храбрых во славу... - это были
последние слова, услышанные Лазарем.
- Барсуков! Барсуков! - кричал он в опустевшую трубку.
Ни звука.
Никто, ни один человек на земле, никогда больше не видел Григория
Ивановича Барсукова.
После возвращения из Болгарии, Александр Николаевич Петухов начал
задумываться. А задумавшись, замирает на кухне с горящей спичкой в руке
или чашку с черным кофе поднесет ко рту, а пить забудет. И Танечка, видя
все это, очень переживала. Как-то раз зашла к соседке Марье Сидоровне за
рецептом печенья на майонезе и вдруг внезапно и неожиданно расплакалась.
Получилось это совсем некстати, Марья Сидоровна была не одна и к тому же
больная. У нее сидела Дуся Семенова и Наталья Ивановна, так что слезы
Танечки, хоть она и объяснила их зубной болью, конечно, стали обсуждаться.
- Гуляет он, - сказала Дуся про Петухова, как только Танечка ушла, -
а чего не гулять? Ездит по Европам за казенный счет, кожаный пиджак себе
купил.
- Татьяне тоже замшевую юбку привез, - вступилась справедливая
Наталья Ивановна.
- Гуляет, это точно, - несмотря на юбку, стояла на своем Семенова, -
вчера смотрю: идет домой в восьмом часу вместо шести, глазки, как у кота,
так и глядит туда-сюда, туда-сюда. А как увидит Кац Фирочку, так уж
вообще... Вчера вышагивают через двор, он ее сумочку несет.
- Фира интересная, - согласилась Наталья Ивановна, - полная и
одевается.
- Это верно, жить они умеют, этого от них не отнимешь. Марья
Сидоровна, корвалольчику еще накапать?
- Не надо, - тихо сказала Тютина. И все замолчали.
У Марьи Сидоровны было свое горе, и все из-за мужа. Конечно, старик
Тютин кожаных пиджаков сроду не носил и глазами не зыркал, зато последнее
время все его разговоры непременно сводились к близкой смерти, даже про
бывшего зятя что-то стал забывать. То начнет распоряжаться, как поступить
после похорон с его старым костюмом, (слава Богу еще, Марье Сидоровне
удалось уговорить его надеть в гроб выходной серый, а то заладил: синий да
синий, а серый импортный, дескать, в комиссионку, ну не срам?) то решает
вопрос, съезжаться ли Марье Сидоровне с дочерью и внуками и приходит к
выводу, что - не сметь! Анна выскочит замуж за какого-нибудь прощелыгу, а
мать окажется без своего угла. Марья Сидоровна ему и так, и сяк: Петя!
Зачем, скажи, эти разговоры? Травмировать меня? Поднимать давление?
А он опять:
- Окончание жизни это финал. Смерть тебя не спросит, когда ей придти.
Вон, Барсуков: был и нету.
Она ему:
- Так Барсуков же пьяница! Неизвестно, куда девался, может в тюрьме
сидит, может, в психбольнице на принудительном лечении.
- Это брось! Гришку искала милиция, они дело знают. Нигде не нашла. и
комнату опечатали, а ты - "неизвестно"! Если не известно, закон опечатать
не даст. Нет Барсукова. И меня не будет, - твердит Тютин, а сегодня и
вообще заявил, что настоятельно желает, чтобы на его похоронах обошлись
без рыданий и кислых слов, потому что в таком возрасте - смерть дело
житейское, вполне естественное и даже нужное, вроде свадьбы, например, или
приводов в армию на действительную службу.
- У гроба моего завещаю петь песни, - велел он жене.
- Какие? - шепотом спросила Марья Сидоровна и присела на диван.
Петр Васильевич долго думал, глядел в окно, потом сказал:
- Солдатские. Поняла, мать? Я - ветеран. Солдатские песни. запомни.
- Господи помилуй! - заплакала Марья Сидоровна, - Дай ты мне, Христа
ради, первой помереть!
Тютин плюнул, покачал головой и отправился в киоск покупать "Неделю",
а Марье Сидоровне пришлось звать Дусю, не могла уж сама накапать лекарство
- руки тряслись.
Так что вполне понятно - не до Танечки Петуховой было в тот день
Марье Сидоровне Тютиной.
К сожалению, и Петухову было теперь не до жены. Уже две недели прошло
после возвращения его из Болгарии на родную землю, а он, как был в первый
день не в себе, так и остался.
Точно яркие цветные слайды вспыхивали в его мозгу разные картины:
ночной бар, тихая музыка, притушенный свет, сигареты "Честерфилд",
коктейль "Мартини", элегантный бармен - друг, не лакей и не хам - нагнулся
к Петухову, щелкает американской зажигалкой: курите. Холл отеля
"Амбассадор" на международном курорте "Златы Пясцы", где Александр
Николаевич прожил три последних дня своей первой заграничной поездки - так
было предусмотрено программой: после заседаний, встреч и приемов - отдых у
моря. Здание Казино, вдоль которого всю ночь стоит вереница машин. И
каких! Мерседесы, шевроле, фольксвагены, тойоты, форды... Огни, огни,
огни... Толпа западных людей в зале казино около игральных автоматов - это
рулетка такая, называется "Однорукий бандит". Петухов сам был свидетелем,
как какой-то джентльмен с бешеными глазами и голубыми ввалившимися щеками
бросил в щель "бандита" серебристый жетон, дернул ручку - и целая груда
этих жетонов со звоном высыпалась в лоток. А мистер Петухов, профсоюзная
шишка, в только что купленном черном кожаном пиджаке и белых брюках, а
одном кармане которых лежали американские сигареты, а в другом турецкая
жевательная резинка, он, причесанный на косой пробор в лучшем салоне
Варны, он, к которому здесь, за границей, все обращались только
по-немецки, мялся в углу, не смея подойти к автомату, поминутно
оглядываясь на дверь: не войдет ли Павлов, руководитель их группы. А уж
потом, чтобы самому сыграть в рулетку, и речи быть не могло. А почему?! И
ведь им, павловым, все равно, - что Петухов, человек с высшим профсоюзным
образованием, знающий два языка со словарем, что это быдло из их так
называемой делегации, жлобы, уроженцы города Саратова или какого-нибудь
Минска, которые в варьете, в ВАРЬЕТЕ! - только и выжидали, когда замолчит
наконец оркестр, чтобы грянуть свои "Подмосковные вечера". Зачем их возят
по заграницам, позорище одно! И изволь сидеть с ними у всех на виду в
ресторане, среди немыслимых двубортных пиджаков или жутких синтетических
платьев с блестками! Изволь улыбаться, пить за то, что хороша, дескать,
страна Болгария, а Россия луче всех. Ну, и сидели бы в своей России, в
грязи и серости по уши! Так нет - им подавай Европу, а ты, как дурак,
веселись тут с ними, лови на себе презрительные взгляды западных немцев,
сидящих напротив. Немцы, кстати, и сидят иначе, и сигарету держат как-то
красиво, и лица у всех культурные. Ведь вот - выпили, а никто не красный,
не потный, не орет и руками не машет.
И, главное, не встанешь, не закричишь: "Товарищи!" то есть, конечно:
"Господа! Я не такой, как эти! Я все понимаю, мне смешно и противно
смотреть на них, так же, как и вам! Это, ей Богу, не я покупаю в аптеке
медицинский спирт и напиваюсь, как свинья у себя в номере, а потом начинаю
горланить на весь отель! Не я с утра до вечера дуюсь в холле в подкидного
дурака! Не я под джазовую музыку пляшу в ресторане "цыганочку" или топчусь
в медленном танго, как допотопный сервант. Не я это! Не я!"
Тонко улыбаются нарядные западные люди, кажется, если бы можно,
выкинули бы сейчас фотоаппараты и кинокамеры, запечатлели бы на память
дикарей. Но - нельзя, неприлично.
А наши понятия-то такого не имеют - "неприлично", им все прилично,
вопят на весь зал, пялятся по сторонам и еще шуточки отпускают - у нас,
мол, танцуют лучше и одеваются наряднее. Кретины! Неандертальцы! Толпа!
Так они сводили его с ума там, в Болгарии. А теперь - вот она Родина.
Родина - мать. Перемать. Россия, сплошь состоящая из них, из этих...
На второй день после приезда зашел днем в "Север" пообедать и сразу:
"Глаза есть? Не видите - стол убран? Ах, видите. Так чего садитесь?.. Мест
нет? А у нас - людей нет. Вы к нам работать пойдете?" Сервис!
Можно было, конечно, показать ей Кузькину мать, чтобы знала с кем
имеет дело, хамка, да связываться противно, тем более, был не один, с
начальством. Еще, слава Богу, ему, Петухову, теперь не нужно стоять по
очередям за продуктами, на дом возят...
...Ах, скажите, пожалуйста: на дом! Благодетели. Купили за банку
паршивого кофе! Да, если уж на то пошло, насрать ему на их растворимый
кофе и лососину! Да и на икру, если на то пошло! Не хлебом единым! Орут
везде, что у нас - права человека, а в городе ни одного ночного бара.
Только на валюту, на доллары. В занюханной Болгарии, тоже мне еще - Запад,
сколько угодно этих баров! И девочки! Только не для нашего брата девочки,
для нашего брата - руководитель Павлов, он тебя и...
...Болгария... А где-то есть еще и Париж. Есть и Швейцария. И
Штаты...
В гробу я видал этот вонючий кофе!
- Сашенька, почему так поздно? - робко спросила Таня, когда Петухов в
третий раз явился домой в половине восьмого.
- Автобус сломался, - с горделивой скорбью отрезал он.
- Автобус?! Почему - автобус? А где Василий Ильич?
- А пускай твой Василий Ильич другую жопу возит! Ясно?! - заорал
Петухов. - Сдалась мне их поганая "Волга"! И пайков больше не будет,
поняла? Попили кофеев, хватит! Обойдешься чаем "Краснодарским" сорт второй
и городской колбасой!
- Что случилось, Саша? У тебя неприятности? - Танечка уже плакала.
- Приведи в порядок лицо! - завизжал Петухов. - Не женщина, а чучело!
Плевал я! Принципы надо иметь! Дешево купить хотите, граждане-товарищи!
Долго еще бушевал Александр Николаевич, хлопая дверью, выкрикивал
лозунги о демократических свободах, о том, что никому не позволит душить и
попирать. Потом улегся на диван с транзистором и на всю квартиру включил
"Голос Америки".
В середине декабря месяца Наталья Ивановна Копейкина случайно узнала,
что в субботу в магазине "Океан" с утра будут давать баночную селедку.
Новый год был уже вот-вот, и поэтому Наталья Ивановна с Дусей Семеновой и
недавно прощенной Тоней Бодровой за час до открытия отправились занимать
очередь. Марья Сидоровна, которой тоже предложили, сказала, что ей не до
селедки, плохо себя чувствует, и женщины решили взять две банки и
разделить: по пол-банки Тютиным, они старые люди, надо помочь, и пол банки
Дусе. Антонине хорошая селедка очень бы кстати, так как Анатолий все же
обещал первого зайти. Это надо: с лета ни разу не вспомнил, а тут... нет
слов, одни буквы. А Валерку тогда заберут к себе с ночевкой Семеновы.
Селедку, действительно, отпускали, очередь шла быстро, так что к
десяти часам все трое, довольные, стояли с банками на трамвайной остановке
напротив метро "Площадь Мира". Погода была ясная, светило солнце.
Трамваи не шли, на остановке собралась огромная толпа, говорили:
кто-то должен проехать из аэропорта, не то король, не то кто из наших, и
движение - перекрыто. Минут через десять появилась милицейская машина,
принялась кричать в мегафон, загнала всех на тротуар, давка началась
невероятная. И в этой давке Антонина внезапно почувствовала, что в глазах
у нее темнеет, ноги отнимаются, кругом зеленая мгла, как с хорошей
поддачи, и что она не соображает, где находится и зачем.
Сколько времени продолжалось такое состояние, Антонина никогда потом
сказать не могла, но, когда очнулась, увидела, что сидит на скамейке около
автобусного вокзала, а рядом с ней сидят и Наталья Ивановна, и Дуся, обе
бледные, не в себе и без сумок.
- Чего со мной? - спросила Антонина слабым голосом, но ей не
ответили. Как выяснилось, ответить ей и не могли, потому что ни Семенова,
ни Копейкина не знали, что и с ними-то произошло, как, например, попали
они с остановки на эту скамейку, а главное, где их сумки с деньгами и
банки с селедками. Обе они, как и Антонина, оказывается, видели только
зеленую мглу и туман среди ясного дня.
- Несомненно - вредительство, - предположила Наталья Ивановна, и
женщины с ней согласились.
Посидев с пол-часа, придя в себя и переговорив, они решили все же
ничего никому не рассказывать, все равно не поверят и еще засмеют, а
деньги, которые дала им на селедку Тютина, собрать между собой и вернуть.
Про банки же сказать, что их не давали, а была мороженая треска с
головами.
А ведь и верно: совсем скоро Новый год. Кажется, только что прошли
ноябрьские, а через неделю опять праздник. Все скоро в этой жизни, так что
и уследить не успеешь.
Петр Васильевич Тютин праздник Новый год любил и всякий раз
радовался: смотри, пожалуйста, опять дожил - и ничего, сам, вон, с
Некрасовского рынка (придумал какой-то болван назвать рынок именем
великого писателя!) сам с Мальцевского рынка елку приволок. Приволок,
украсил, подарки разложил, а как же? - придут внуки, Даниил и Тимофей.
Нравился Петру Васильевичу Новый год, а все-таки главными праздниками
у него были другие. День Советской Армии и, самый важный, это, конечно,
Праздник Победы. Новый год - больше для внуков, для жены с дочерью, а это
- собственные его.
В эти дни Петр Васильевич надевал на серый костюм орден Красной
Звезды и Отечественной второй степени, прикалывал медали и шел к Петру
Самохину, тезке, другу и однополчанину. У Самохина была большая квартира,
и это уж, как говорится, создалась такая хорошая традиция - по праздникам
собираться у него. Приходили ребята без жен, выпивали умеренно, пели,
вспоминали. И если кто в десятый раз принимался рассказывать один и тот же
случай, никогда не одергивали и не поправляли, мол, не так было, путаешь,
старый хрен; этого у всех дома хватало, наслушались от родных деток,
которым, что ни скажи - в глазах тоска - скоро ли он кончит, надоел, все
одно и то же, да одно и то же. А товарищи те и послушают, а если у кого
слезы, дело-то стариковское, не заметят, виду не подадут, а не то что
сразу охать да бегать с валидолами. Одно слово: мужская дружба
фронтовиков.
Интересное дело, сколько времени прошло после войны, больше двадцати
лет Тютин отработал на заводе мастером, на отдых вышел как полагается, с
почестями, никто не гнал, сам захотел, и друзья были, а вот, пожалуйста,
остались от этих заводских друзей только поздравительные открытки к
календарным датам. И от завкома - открытки, и от партбюро. А эти парни, с
которыми в войну самое дольшее три года вместе был, да что - три года,
некоторых и года не знал, - эти мужики до самой, видно, смерти, до
последнего дня. Почему так?
Встречи с фронтовыми товарищами считал теперь Петр Васильевич
единственным и главным делом своей жизни, только с ними, с ребятами,
чувствовал, _к_т_о_ он такой, _ч_т_о_ сделал, _к_а_к_и_е_ дороги прошел,
потому что личное - это личное, это для женщин, а мужчина для другого
живет. Но все меньше, с каждым разом меньше народу собиралось у Петьки
Самохина на праздники. В прошлый день Победы только трое пришли, остальные
- кто болел... Встречались вообще-то последнее время довольно часто, но те
встречи были далеко не праздничные, да и какие это встречи, это -
проводы...
Так что не от злобы или плохого характера, не от жестокости Петр
Васильевич мучил жену похоронными разговорами, а потому что видел -
подходит время, и смерть представлялась ему последним заданием, которое
скромно и с достоинством предстоит ему выполнить на земле. А только дурак
полагает, будто умереть можно кое-как и безответственно. Пускай, дескать,
родственники беспокоятся и хлопочут, а мне что - лег себе в гроб, руки
крест-накрест и спи, дорогой товарищ.
Петр Васильевич недаром был ветераном и солдатом, он, может, потому и
войну без ранений прошел, с одной контузией, что все умел и привык делать,
как следует, хоть окоп вырыть, хоть автомат смазать. А теперь - это тебе
не окоп, тут надо решить ряд важных вопросов: материальное обеспечение
жены, то есть, конечно, вдовы, распорядок ее дальнейшей жизни, организация
похорон. Естественно, и в этих делах не на родственников рассчитывал
Тютин, а на боевых товарищей, знал, что помогут Марье Сидоровне и внуков
не оставят, но надо же и самому руки приложить. Как раз сегодня утром он
принялся составлять список: фамилии и адреса тех, кого обязательно надо
пригласить, чтобы проводили его в последний путь, но жена, увидев этот
список, ударилась в такой рев, дура старая, что Тютин разозлился, скомкал
бумагу, сунул в карман и ушел, хлопнув дверью, в сад на прогулку. Вот
ведь, ей богу, бабий ум! Курица и курица. Будет потом метаться, кудахтать,
кого позвать, как сообщить, где найти. Самой же приятно: пришли проститься
с мужем хорошие люди, никто не побрезговал, вот, пожалуйста, фронтовые
друзья, а это - рабочий класс, товарищи, ученики, смена то есть. А тут -
руководство, Ладно... Допишет он свой список потом, без нее, Допишет и
спрячет в стол, в тот ящик, где ордена и документы. Понадобятся когда
ордена, начнет искать, найдет и список.
...Петр Васильевич Тютин шел себе воскресным утром в валенках по
узкой дорожке среди сугробов, смотрел на белые патлатые деревья, на
простецкое, светленькое небо, на глупую мордастую снежную бабу с палочкой
от мороженного вместо носа, журнал в кармане мятым списком, думал и вдруг
так расхотелось ему помирать, так стало страшно и неохота провалиться из
этого уютного обжитого мира куда-то во тьму, где наверняка, ничего
хорошего нету, что вытащил он скомканную бумажку с фамилиями, торопясь,
бросил в мусорную урну и, как мог быстро, подволакивая ноги, - чертовы
валенки по пуду весят! - пошел прочь. Надо еще конфет купить, а то в
магазинах уже завтра будут очереди - жуткое дело.
В ночь под Новый год Фира сказала мужу, что она его больше не любит.
Это же надо еще суметь - выбрать такой день для подобного разговора!
Вообще-то Лазарь уже давно, с месяц, наверное, чувст
...Поділитися у соцмережах
