Жанр: Лирика
Гардероб и другие рассказы
...И Ц К И Й
(газета "Волонтеp")
СОПЛЕМЕННИК
В первом номере "Эльдорадо" в качестве иллюстрации к материалу о "зеленых
беретах" мы использовали фотографию Эрнесто Че Гевары, ими убитого.
Один из наших читателей счел это кощунством. Нет, уважаемый, это вовсе не так!
Для редакции "Эльдорадо" Че Гевара - романтический герой, почти наш
"шестидесятник". Он был не только мечтателем. Он стоял по разные стороны
баррикад м парнями, чем-то похожими на него. Он тоже убивал. И гордо называл
сам себя кондотьером двадцатого века.
Ставя фотопортрет Че в материал о его врагах, мы хотели иметь повод продолжить
разговор об истинных аборигенах страны Эльдорадо. Пусть к тому, что
читатель уже знает о Че, прибавятся рассуждения его биографа В.А.Алексеева,
с любовью и горечью изложенные в книге "Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары".
*
"Если в каждой человеческой жизни заложен изначальный сюжет, то жизнь Эрнесто
Че Гевары - образец повествования, почти не отклонившегося от замысла.
Красивая сказка о человеке, который, преодолев физическую немощь, на волне
победоносной революции поднялся к вершинам всемирной славы - и с карабином и
вещмешком за плечами отправился в чужедальнюю сельву, чтобы стать жертвой
вселенского зла. Есть в этой сказке скорбная недомолвка, некогда завораживавшая
молодые умы. От скуки и богатства бегут, это случается, от нужды и безвестности
тоже уходят, но от торжествующей власти, от великих перспектив переделки
жизни доверившегося тебе народа... кто же бежит от работы Всевышнего? Чего
тогда требовать от жизни вообще? Уж не смерти ли искал команданте Гевара в
зеленых ущельях Боливии? Да, имела хождение и такая инжернальная версия:
"Че нашел окно открытым - и выбросился в него". Почему? А потому, что инстинкт
смери и ненависти, Танатос, сопряжен был в его натуре с инстинктом жизни и
сострадания - Эросом. Эти два неистовых инстинкта и сделали в конце концов его
жизнь невозможной... Подобные версии безразмерны как гороскопы и применимы
к любому из нас. То, что Че Гевара распорядился собою именно так, а не иначе,
разумеется, имея свои причины, но причины эти следует искать не в гибели его, а
в самом течении его жизни.
Да, но стоит ли искать вообще? Ничто так не чуждо нам, ничто так не удалено от
нас, как недавнее прошлое: тоскливы прошлогодние газеты, постыдны прошлогодние
восторги и невозвратными кажутся те времена, когда имя Че Гевары, подобно
молнии, блистало над "вулканическим континентом". Однако, удаляясь, прошлое
с неотвратимостью кометы Галлея вновь приближается к нам, и мы рано или поздно
неизбежно окажемся застигнутыми врасплох. Мы, кажется, закаялись участвовать
в насилии над творческой эволюцией жизни, но революционаризм вечен, как вечно
и неразрешимое противоречие между конечностью нашего личного существования
и бесконечностью Бытия, а потому никогда не прекратятся попытки вместить в свою
отдельную жизнь все прошлое, настоящее и будущее человечества".
*
"Отец Эрнесто был склонен объяснять тягу первенца к странствиям
наследственностью: кровь беспокойных предков кипела в венах всех мужчин его
рода и побуждала их к перемене мест.
"Я и сам в молодости был большим непоседой..."
Что верно, то верно, странничество было у Эрнестино в крови, в стихах он часто
называл себя пилигримом, вечным бродягой:
Пешком по тропе нисходящей,
Усталый от пути вне истории,
Затерянный в древе дорог, -
Уйду так далеко, что и память умрет,
Разбитая в щебень дорожный,
С улыбкой на лице
и с болью в сердце.
Тема горестного ухода, фактически бегства в никуда, бегства
от обстоятельств, уже сложившихся, возможно, это был лейтмотив всей его жизни.
Зов предков здесь не все объясняет".
*
"Есть люди, равнодушные к пространственным координатам, вообще к пространству
своего обитания, они довольствуются знанием того, что находятся в пределах
их досягаемости и что функционально необходимо для повседневной жизни.
Приходится удивляться порою, когда на вопрос что за поселок находится там,
за поворотом, и поселок-то весь на виду, человек пожимает плечами: "А что я
там потерял?" И речь идет о родных местах, ограниченных чертой горизонта. Что ж
говорить о запредельных краях? Громадное большинство людей довольствуется
обрывочными сведениями, искаженными представлениями, которые кое-как
сплетаются в небрежную рогожку, и эта рогожка покрывает их мир, их единственный
мир, в котором они живут всю свою жизнь. Мир странный, перекошенный, зияющий
причудливыми брешами, щелястый, как построенный наспех барак, - но обжитой,
привычный, по-своему удобный - и исчезающий, словно мираж, когда умирает
гнездившийся в нем человек. Да что человек! Есть целые народы, обделенные
интересом к пространству... чаще не обделенные, а обворованные.
До таких высот понимания проблемы Эрнесто не поднимался, у него было особое,
свойственное многим астматикам отношение к пространству: замкнутость его,
стесненность ассоциировались с приступами удушья, когда смерть, мрак и ужас
обступали его. Странствия распахнули перед ним горизонты".
Его видели разным. По фотографиям можно проследить хронику увлечений и
страстей.
Эрнесто в кожанке на летном поле, локоть опирается на плоскость его планера.
Эрнесто у шалаша на Амазонке.
Верхом на спортивном велосипеде (подпись под фото - "Король педали").
С ледорубом на заснеженном склоне вулкана Попокатепетль.
В джунглях с партизанами-сподвижниками.
Его видели разным и после смерти.
Супергероем-одиночкой, кумиром демократической молодежи 60-х, трагической
личностью, одним из гениев кубинской революции, революционером-самоубийцей,
анархистом, троцкистом, последователем Мао Цзе-дуна... Чего только не писала
о нем мировая пресса!..
Кем видим Че мы, ровесники его сына Камилито? Соплеменником. Есть такое
интернациональное племя беспокойных людей, для которых жизнь мещанина и
обывателя - опасная нравственная паталогия.
А.Деpевицкий
Д В А "З Е Л Е Н Ы Х Б Е Р Е Т А" и С Т Р А Х
Что заставляет человека надевать зеленый,
малиновый, черный, голубой или краповый
берет и снова и снова рисковать головой?
Об этом спорят два "зеленых берета" -
герои книги Дональда Данкена, бывшего
мастер-сержанта американских войск специ-
ального назначения.
/"Новые легионы", М., 1970/
/Бар американской военной базы в Южном Вьетнаме. За стойкой -
Билл и Мэнни, два друга, оба "зеленые береты". Они только что верну-
лись после многосуточного похода по джунглям, в котором смерть шла
за ними буквально по пятам/.
- Что нас тянет после заданий к этой стойке? - задумчиво
произнес Мэнни.
- В первую очередь мы хотим выговориться, освободиться от
страха, от напряжения,- сказал Билл, наклонившись к столу.
- Мы сидим здесь и рассказываем не о том, какими были мужест-
венными, а как раз наоборот. Я, например, рассказывая о задании,
признаюсь,что было страшно, что я боялся.
- Правильно, Мэнни. Все мы понимаем, что нам страшно, что мы
боимся, и, казалось бы, незачем об этом говорить. Тем не менее мы
говорим, потому что, чем больше мы говорим, тем больше в нашем
сознании страх теряет свою обоснованность. Поэтому нет ничего удиви-
тельного в том, что мы сначала идем за разговором сюда, а уже потом
по женщинам.
Мэнни отпил глоток из бокала:
- Все едино. Ковбой прав: мы самые настоящие сумасбродные чу-
даки. Психолог нашел бы среди нас предостаточно интересных экземпля-
ров. Все мы согласились участвовать в этих операциях добровольно.
Никто нас не заставлял и никто нас не гонит, но мы идем. Почему?
Скажи мне, Билл, почему мы продолжаем ходить на задания?
- Страх заставляет нас идти снова и снова.
Мэнни фыркнул:
- Получается какой-то заколдованный круг: мы идем на задание
из-за страха, чтобы еще раз испытать страх.
- Существует много видов страха. Во время задания мы больше
всего боимся умереть. И, как говорится в одной умной книге, именно
этот страх - страх умереть - помогает нам уцелеть. Тем не менее мы
ненавидим этот страх, мы негодуем, когда испытываем его, потому что
считаем, что, чем больше мы боимся, тем меньше достойны называться
мужчинами. Страх, заставляющий нас идти на задания снова и снова,
сильнее страха смерти. Это страх оказаться недостаточно мужествен-
ными...
- Да перестань! Мне вовсе нет необходимости доказывать, что я
мужчина, и тебе тоже, да и любому из нас.
- Правильно, нет никакой необходимости. И тем не менее мы дока-
зываем. Нам никого не нужно убеждать в этом, поэтому мы пытаемся
убедить самих себя.
- Может быть ты и прав. У нас две возможности - идти или отка-
заться. Но мы предпочитаем не отказываться, чтоб самим не усомниться
в своем мужестве. Хотя за отказ нас никто и не осудит...
газета "Волонтеp"
Я Н Т А Р Н А Я З О Н А
Завязкой этой странной истории послужил стронциевый радиоактивный эталон,
который выкатился мне под ноги в один из весенних воскресных дней на киевском
рынке "Патент". Врядли бы кто-то обратил внимание на маленький серебристый
диск размером с пятак, в центре которого впрессована микроскопическая порция
радиоизотопа стронция. Я и сам вначале подумал: "Торгуют тут, что ли, и
радиометрами?.."
Но та суета, с которой мне под ноги вслед за эталоном бросился молодой
обросший парень с испуганными глазами, меня не могла не насторожить. Парень
вернулся к своим сотоварищам, стоящим поблизости. У одного из них я разглядел
в адидасовской спортивной сумке "пушку" СРП-2 - старенького и хорошо знакомого
мне радиометра. У другого в руках я заметил нить янтарных бус. И это все.
Лишь несколько недель спустя, вспомнив случайно об этом случае, я задумался.
Радиометр, янтарные бусы... В юношестве за янтарем я ездил на днепровские
кручи села Новые Петровцы, вернее - на бывшие склоны Днепра, которые тут
стали берегами Киевского водохранилища. По университетскому курсу исторической
геологии, который я когда-то прослушал в КГУ, янтарь довольно часто встречается
в отложениях не то харьковской, не то полтавской свиты - мощных песчаных
пластов, выходы которых во всей их красе можно встретить северней Киева. И тут
сработало - "северней Киева..." Это бы сработало не только у бывшего геолога,
но и у любого киевлянина - северней Киева расположен Чернобыль.
Я смутно помнил, что многие радиоактивные элементы легко абсорбируются
естественными смолами. Если это так, то почему бы не предположить, что на
рынки хлынул поток днепровского янтаря и знатоки-покупатели, страхуясь от
приобретения радиоактивного камня, проверяют товар радиометрами? Я полез в
старые учебники, которые со студенческих времен пылились у меня на
антресолях...
Но вот тогда, когда я убедился в достоверности - пока в теоретической
достоверности - моей гипотезы, тогда-то интересы экс-геолога уступили место
азарту журналиста.
30-километровая чернобыльская зона пуста. Более того - любителям поделочных
камней при известных мерах предосторожности теперь можно рыть камнецветное и
весьма модное сейчас сырье и в тех местах, которые ранее были для разработок
закрыты - например, на территории эвакуированных промышленных предприятий,
на частных подворьях и так далее.
На севере тех, кто незаконно моет золото, называют "хищниками". Так что же
за дело киевскому янтарному хищнику, что добытый им янтарь кто-то будет не
просто носить на себе, но носить у самой щитовидки, которая возьмет весь
смертельный заряд, укрытый в таких симпатичных и оригинальных бусах!?
Я не стал брать напарников. Сборы были недолги. В одной из геологических
организаций Киева я через однокурсников получил подробнейшие карты области.
За одну ночь я наметил те места, в которых, сообразуясь с обнаженностью,
расчлененностью рельефа и стратиграфией склоновых разрезов ручьев и речушек
стал бы искать янтарь я сам. утром, прихватив длиннофокусный "Фото-снайпер",
я на одолженной у соседа "Верховине" выехал через площадь Шевченко из столицы
в направлении зоны.
Не буду останавливаться на подробностях проникновения в зону. Это просто...
Месяц я объезжал все намеченные мною места. К сожалению, в моем распоряжении
были лишь субботы и воскресения. возвращаясь к исходу уик-эндов домой, я с
острым удовольствием смывал под душем отравленную пыль полесских дорог...
Тогда, когда надежда на встречу с "янтарными хищниками" уже почти иссякла, я
подумал о том, что, исследуя естественные обнажения янтароносных толщ, я совсем
позабыл об искусственных - о тех карьерах, траншеях и котлованах, которые в
памятном 86-ом были заброшены навсегда. И вот...
По надписям, сохранившимся на отвилке от трассы, можно было догадаться, что
лесная грунтовка ведет на какой-то военный объект. В том, что заброшен и он,
сомневаться, разумеется, не приходилось - наши воееные гораздо более
гражданских ценят и берегут свои мужские потенции.
Дорога вывела меня к гигантской лесосеке, посреди которой планета была
надкушена - этот котлован дейсвительно напоминал собой укус зеленого яблочного
бока здоровой, крепкой челюстью. Борта, отлого спускавшиеся ко дну (я сразу
про себя отметил - "Отлично! Пески!"), уже успели изрядно зарасти чертополохом
и иван-чаем.
Не знаю, что меня насторожило. В принципе, к этому я готовился все время, но
все равно какое-то движение внизу, где в котлован врезался шумевший ручей,
я заметил "вдруг". Присев за травами, я немного успокоил сам себя и стал
осторожно подбираться к краю откоса, с которого мог бы разглядеть то
шевеление получше.
В видоискателе фотокамеры работали трое. Один, согнувшись, стоял над какой-то
деревянной конструкцией, а двое других время от времени откуда-то подносили
рюкзаки, наполненные землей, вернее - и это было уже очевидно - тем самым
янтароносным песком. Я догадался, что деревянная конструкция - это легкий
вариант так называемой "проходниушки", которая обычно используется и хорошо
знакомыми мне колымскими "золотарями-хищниками": три доски, сколоченные
коробом, а по дну набиты поперечные реечки. Я так и еа разглядел, но тут
песчинки были, пожалуй, не нужны - ведь они применяются для использования
тяжелого золота, а легкий янтарь на них бы не удержался. Вероятно, короб
предназназначался просто для того, чтобы разрыхлить и получше разглядеть
промываемый песок. Подойти поближе и полюбопытствовать у меня желания не было.
Отсняв две пленки, я решил выбираться. Теперь о самом, на мой взгляд,
любопытном.
Через неделю в моей квартире раздался телефонный звонок. Какой-то слегка
приблатненный хрипун с изысканной, по его интеллектуальным способностям,
изящностью, попросил меня не печатать ни мой материал, ни сделанные к нему
фотографии. Понимая мое недоумение, он пояснил, что на месте моей "засидки"
он с приятелями нашел упаковку от фотопленки, а саму "засидку" они нашли по
следам. Конечно, меня интересовало, как они узнали мой телефон, в конце
концов - мое имя? Звонивший на эти вопросы отвечать отказался. Но я умудрился
уговорить его позвонить еще раз - я пообещал, что смогу подготовить материал
для газеты без ссылок на географические координаты, без фотографий, с
опознаваемыми людьми и местностью, и - самое главное - я убедил мужика, что
не буду пытаться засеч его во время следующего телефонного разговора. Помогло
то, что я напомнил - они меня знают и при желании могут поквитаться.
Сразу после беседы я взялся за проявление пленок, к которым не прикасался
из-за полной уверенности в том, что мне удалось все отснять по высшему разряду.
Каково же было мое удивление, когда первая пленка оказалась совершенно
черной!.. Засвечены были и вторая, и третья. Уже догадываясь о причине конфуза,
я проявил одну из пустых пленок, которые брал с собой в тот поход. Она,
конечно, тоже была засвечена.
Накануне я передал своему знакомому геологу полиэтиленовый пакет с глиной,
которую я отобрал на обочине той лесной дороги. И теперь тотчас позвонил,
чтобы справиться о результатах анализов. Глина давала 80-кратный фон этого
района зоны! Приятель спросил: "Где ты набрал такой "грязи"? Случайно, не
в кармане вез?" Нет, пакет с глиной я вез в корреспондентском кофре, рядом
с пленками...
Итак, что я имел? Пленки, засвеченные радиацией, мои краткие наблюдения за
"промыслом" и - угрозу добытчиков. "Кстати, - задумался я, - как же они
меня умудрились вычислить?"
Я понял, как меня нашли. Доказать не могу, но знаю, что иным путем информация
о моем пребывании в зоне к добытчикам не могла бы попасть никогда. Дело в том,
что на выезде с Ясногородки меня приостановил... скажу так - человек, одетый
в милмцейскую форму. Он придирчиво оглядел мою запыленную "Верховину" и
попросил предъявить документы. Чтобы избежать лишних вопросов, я предъявил
редакционное удостоверение...
Материал я подготовил. И с нетерпением ждал телефонного звонка. Но вместо
звонка двое из тех парней, которых я видел в котловане, встретили меня в
подъезде. Я сказал, что статья готова и что во избежание обоюдных сложностей
я хотел бы, чтобы ребята ее "завизировали". Они позволили мне сходить домой,
но предупредили - "Без фокусов".
Увы, редактор "ГД" оставил "Янтарную зону" нетронутой, но вот те парни ее
отредактировали крепко. На прощание один из них спросил:
-А тебе не интересно, почему мы вообще разрешили писать о нашем маленьком
бизнесе?
Оказалось, что на "Импотенте" (такое название получил в некоторых кругах
рынок "Патент") этих парней крепко "прижали" и, чтобы "закрестить малину", они
решили через мой материал "продать свое дело"...
Эти же ребята попросили меня через газеты предложить всем их опрометчивым
покупателям проверить купленные янтарные украшения радиометром. Вот эту их
просьбу я выполняю с особым удовольствием - может быть, кто-то и обнаружит
на себе бусы из Янтарной зоны...
А. Лисовский
ЗОВ СТРАНСТВИЙ
А.Деревицкий
Что мотает человеков по свету?
Да, человек ищет, где лучше. И это "лучше" можно понимать и в меркантильном
смысле. Но как хочется видеть за переменой мест мотивы если не высокие, то хотя
бы чистые!..
Романтика в наш рациональный век не в чести. Отсюда - меньшая популярность
романтических гимнов, чем пародий на них: "А я еду, а я еду за деньгами, за
деньгами, не за запахом тайги..."
Чем дискредитировали себя романтики? В чем они они провинились, если по
нынешнему Северу ходит вот такая сентенция: "На Север едут за деньгами,
за работой и за романтикой. Кто приехал из-за денег - остается из-за работы;
кто приехал из-за работы - остается из-за романтики; кто приехал из-за
романтики - уезжает"...
...Так что же есть ТЯГА К СТРАНСТВИЯМ?
Почему от одних она ушла вместе с детством, которое не может не волноваться
силуэтом полушарий на стене, вокзальным запахом шпал и стоящими на рейде
судами, а другие и на склоне лет одарены, либо наделены, либо даже страдают
далью? Что влечет людей к борьбе с пространством и его стихиями, к тревожной
жизни этих стихий?
В ХIII веке "Королевское зерцало" при описании северных стран научало
норвежского принца: "Хочешь ты знать что ищут люди в этой стране и почему они
туда отправляются, несмотря на большую опасность для жизни, знай же, что три
свойства человеческой натуры побуждают их к тому. Во-первых, соревнование и
склонность к известности, ибо человеку свойственно устремляться туда, где
грозит большая опасность, благодаря чему можно приобрести известность;
во-вторых, любознательность, ибо также свойством человеческой натуры является
стремление видеть и знать те местности, о которых ему рассказывали; в-третьих,
человеку свойственно любостяжание, ибо люди постоянно жаждут денег и добра и
идут туда, где по слухам, можно иметь прибыль, несмотря на грозящую большую
опасность". Эта цитата из книги З. Каневского - наверняка не первая и не
последняя попытка ответа на вечное "зачем?", на вечный вопрос о природе
терзающего души странников таинственного, непостижимого Зова.
Джека Лондона и его героев влечет в Белое Безмолвие "трубный глас Севера". У
его Таруоттера "ноги так и зудят, а мозг сверлит всегдашняя бредовая идея".
"Как аргонавты в старину,
Спешим мы, бросив дом..."
У полярника Кремера в крови "постоянный полярный зуд".
О людском "неудержимом стремлении к уходящим в бесконечность вершинам" пишет
Стефан Цвейг.
В. Волович цитирует древних: "В неведомом таится манящая сила" - и делает
выводы из богатого личного опыта: "Человек по натуре своей искатель и
исследователь... Жажда познания, стремление в тайны неведомого влечет его в
путь с неодолимой силой...Человек по натуре своей романтик. В нем вечным
пламенем горит страсть к самоутверждению..."
Пьер Маньян, покорявший арктические пустыни парусами своего снежного буера,
считает, что "зов далей - это ответ на преследующую каждого из нас мысль о
смерти", желание великими свершениями заслужить толику бессмертии в памяти
человечества.
Биограф исследователя океанских глубин Жоржа Уо отмечает его повиновение
"какому-то таинственному зову" к приключениям и удовлетворению жажды знаний.
Сам Уо ощущает в себе "некий инстинкт, страсть к исследованию".
Ставит "диагноз" участникам полярных экспедиций "Комсомолки" председатель
Полярного комитета Географического общества Н.Волков: они "заболели Арктикой.
Есть такая не подвластная врачам болезнь. Это болезнь не тела, а духа, и
подвержены ей не слабые, а сильные".
Для Олега Куваева, геолога, ставшего писателем, этот Зов тождественен призывам,
голосам дороги: "Эти звуки приходят к нам как напоминание о пространствах, о
наших пращурах: бродячих охотниках и собирателях, о предках кочевниках, которые
ногами открывали неизученную планету... Никогда не придет время, когда человек
будет равнодушен к сигналам дороги: гудкам, стартовым командам, реву оживших
двигателей, как раньше он не был равнодушен к ржанию коней, стуку копыт и
колес, сиплому крику караванных верблюдов".
Что ж, может быть пращуры-кочевники действительно легко понимали бы нас, как
вот понимают не столь древние, но столь же мудрые предки:
"Есть упоение в бою
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении чумы!
Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог".
Эти строки принадлежат тому, кто с одинаковой страстью отдавался поэзии
и женщинам, странствиям и дуэлям.
Иногда Зов особенно властен, невыносим. Он резонирует в тех, кто мучительно
ищет выхода из череды серых будней. "Странствия влекут не только отважных
одиночек, не только искателей приключений. Человек устает от города, от его
шума и суеты, от напряженного ритма городской жизни" (В.Волович). Как же быть?
Ответ на этот вопрос есть давно, но пока он где-то в подсознании, откуда он
волнует нас ненавязчиво, не называя себя до поры, как, к примеру, в
"Бригантине" Когана:
Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза...
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса..."
Но вот, наконец, муки исканий разрешаются столь желанной капитуляцией Зову,
которую по недоразумению иль по недомыслию считают слабостью, но которая есть
плод неистовой борьбы и победы над собой, над предрассудками, молвой:
"В один ненастный день в тоске нечеловечьей,
Не вынеся тягот, под скрежет якорей,
Мы всходим на корабль и происходит встреча
Безмерности мечты с предельностью морей..."
(Ш.Бодлер)
Быть может, что-то подобное такой ситуации имеет в виду Н.Иофан, которая пишет,
что "при определенных формах существования отдельным представителям человечества
присуще стремление к новому, неизвестному. Ради этого они готовы идти на любые
жертвы..." Наследование "рефлекса свободы", то есть "потребности,
непреодолимого стремления проникнуть в неизведанное, могло привести уже в
глубокой древности к появлению целых групп людей, обладающих такой врожденной
тягой в неизведанное", так сказать, "генетических первооткрывателей".
У психологов есть свое мнение о природе Зова. В этом отношении интересна
классификация "комплексов предпочитаемых переживаний" Б. Додонова. Согласно ей
тягу к странствиям следует отнести к "пугническим чувствам" (от латинского
"борьба"), то есть к переживаниям, которые происходят "от потребности в
преодолении опасности, на основе которой позднее возникает интерес и склонность
к суровым испытаниям и борьбе. Стремление такого рода заставляет переплывать
океаны в лодках и взбираться на Джомолунгму".
К сожалению, сами странники крайне редко могут на научной основе оценить
специфику своих индивидуальных "комплексов предпочитаемых переживаний". И часто
лучшим способом для обретения душевного равновесия является оценка своей
судьбы, аналогичная умозаключению одного из героев Э.Хемингуэя: "Может быть,
мне не нужно было становиться рыбаком, но ведь я для этого родился..."
Трудно страннику, не познавшему, не нашедшему себя, вечно мятущемуся,
неудовлетворенному. Больше всего его не любят в отделах кадров - летун! И тут
бесполезно ссылаться на кочевников-пращуров, на мнения корифеев психофизиологии
- благородный странник неизбежно будет поставлен на одну доску с искателями
длинного рубля. Грустно, но "единственная профессия, которая у нас не
охраняется законом - это профессия путешественника, - сожалеет эстонский
странник-писатель-министр Леннарт Мэри, - ведь путешествия стали для многих
профессией".
Кстати, для писателя возможность странствий часто является необходимым условием
творчества. По словам К.Паустовского, для плодотворной работы ему нужны "две
вещи: поездки по стране и сосредоточенность".
"Люди просят у жизни всякого, кто денег, кто красоты, кто та
...Закладка в соц.сетях
