Жанр: Лирика
Гардероб и другие рассказы
Александр Деревицкий
Рассказы.
Гардероб.
Наша Африка.
Что мотает человеков по свету?
Три порции соуса жизни.
Из полевого дневника А.Деревицкого
ГАРДЕРОБ
В этот раз мы бежим налегке - не маршрут, не переход. Сговорились по связям с
Андреем Кубиком и вот выбрались с моей студенткой в гости.
Студентка Ленка станет геологом только через год. И лишь тогда поймет, как
редко бывает такое - выбраться в гости на соседнюю площадь.
Участок Дубль. Я там работал в позапрошлый год. У нас там были поиски. Когда
ушли, туда пришли разведчики. Теперь грохот буровых, плюются отпалами канавы,
все в мазуте и в пыли. Палатки там закончились, началась эра балков. Вместо
свечей по вечерам сияет электричество, под которым кроет жизнь уже другое
племя - капризные вахтовики.
А наши первые костры теперь на соседнем листе. Придут ли вслед за нами сюда?
Это зависит и от того, сколь мы прогостим у Андрюшки. Время горячее - сезон
у нас короток. Поэтому спешим. Спешим и на этой дороге. Нас поощряют непривычно
пустые рюкзаки - у меня в заплечной ноше лишь чифирбак да сухари, а у Ленки
только свитер.
Вот и добежали до "границы" - конец нового листа и начало старого. Рамка.
Тут можно покурить...
Вот они, мои маршруты того года - по тем увалам и гольцам. Но Ленка-егоза меня
не слушает - что ей чье-то "было"?..
А ведь было...
Вон на том плече завязли тогда в мощной жильной зоне. Проб набрали - еле
донесли. Пришли анализы - пуста как барабан та проклятая зона.
А вон там медведь обходил - поломал хам, маршрут...
Но к одной достопримечательности того сезона я Ленку все-таки подвел. Здесь
у нас был промежуточный лабаз. Я тогда пообносился - кедрач быстро раздевает.
На этой стоянке бросил старые штаны - они совсем порвались. Точнее - не бросил,
на дерево повесил. Вот они, голубчики.
- Смотри, Ленка. Все пятнышки на месте. Вот это - это я в гудрон еще в поселке
влип. А эти вот потеки - мясо эвены подбросили. Выносили - из рюкзака в штаны
текло. О!.. А это - видишь дырку? - с вездехода прыгал, зацепился... Ты чего
так смотришь на меня?
- Сань, может стоит снова поменять штаны? Как она язвит великолепно!..
Но глянул на себя. А ведь правда - позапрошлогодние штаны свежее получше
нынешних... Эти я уже сколько и шил, и зашивал-латал.
- Жаль, Ленка, что ты здесь раньше не работала. Да? Придется тебе ходить в
старых штанах, - это я бормотал отвернувшейся студентке, уже одевая
обнову.
Заправился, окликнул.
- Саня, просто блеск. Но ты доходишься - еще и те оденешь.
Эти штаны я тоже оставил на дереве. Мало ли что - вдруг спецовка станет через
пару лет еще хуже. А эти - все-таки из доброго брезента, и можно подлатать...
КАК АНДРЮШКА ЖДАЛ СОБАКУ
Андрюшка Кубик мечтал о собаке. Ну как же так - без пса в тайге? Да и не в том,
конечно, дело, что в тайге...
Его смущало лишь одно - как выбирать?
Со своего поискового участка они часто ходили на соседнюю разведку. Там такие
своры... Когда по рации кто-то из разведчиков звал его зайти - "Андрюха,
тут у нас еще одна опросталась" - Андрюшка собирался в путь.
Собирал чаевку - топать-то за двадцать километров - подбирал заряды, чтоб
по дороге поохотиться, глядел крепления у лыж.
- Ну, я пошел, Калиныч?
- Давай-давай, Андрюш, - отвечал завхоз из своего угла палатки, где подшивал
прохудившийся валенок или чего-нибудь точил. - Может, принесешь на этот раз...
Гляди там - бери ладного.
И Андрюшка становился на лыжню - когда на торную и крепкую, когда уже на
заметенную...
Зубоскалы на разведке снова хохотали:
- Опять явился. Гляди, Кубик, провыбираешься - у нас щениться перестанут!..
Андрей сердился:
- Трепачи! Уж вы-то ржать не перестанете, - и шел к тому хозяину, у которого
поспел помет.
Наглядевшись на щенков, обласкав всех взглядом, в растерянности пытал бородача:
- Какого ж брать?
Таежнику поведать, как выбирать собаку - что всю жизнь свою припомнить. "Была
вот у меня сучонка..." Шли бесконечные воспоминания, и Андрей нетерпеливо
напоминал о деле. Бородач мог и о деле - мол, небо надо поглядеть, посадить
на ведерное донце и так далее... Андрюха снова садился к щенкам, успокаивал
мамашино ворчанье, и скоро снова спрашивал о том же:
- Ну как же можно - взять и выбрать?..
Если хозяин не выдерживал и тыкал ему в руку первого, который попадался,
Андрюшка осторожно клал его на место.
Он не прогадать боялся. Просто он не понимал - ну как же можно взять себе пса
вот так, будто веник на базаре...
...Встречая его из похода, Калиныч только спрашивал:
- Снова никакой своим не показался?
А на разведке над ним все потешались...
ПО ГОДАМ И РЕЧИ
У Андрюшки Кубика появился пес.
Завхоз Калиныч на "Буране" смотался в соседний поселок и, вернувшись, зашел в
палатку, хитро улыбаясь. Пазуха его тулупа была заметно оттопырена...
Когда пригревшийся щенок проснулся, он оказался довольно шустрым. Ушки, как
положено, стояли, глазки были ясными, и нраву он был бойкого. Черный с белой
грудью и белыми чулками, успел нажить густой подшерсток, был таким лоскутным
черно-белым шариком.
Андрюшка взялся хлопотать.
Разболтал сухого молока. Щенок унюхал непривычный запах, и сам нашел пустую
консервную банку, в которую, остудив, Андрюшка вылил молоко.
В жестяной плошке белело что-то чистое как снег. Щенок поводил лоснящейся
кнопочкой носа, поднял переднюю правую лапу, замахнулся топнуть, но промазал и,
оступившись, клюнул носом прямо в плошку. Облизнулся и... все понял - захлюпал
в его пасти яркий крошка-лепесток. Калиныч усмехнулся:
- Ты гляди - каким путем постиг. Не мытьем, так катаньем.
Так до ночи и глядели на нового жильца. Калиныч было предложил - "Кинь-ка вон
ему клок одеяла в тамбуре", но Андрюха возмутился:
- Калиныч, сегодня за бортом минус тридцать!.. - и постелил псу в ящике под
нарами.
Зверь же спать не собирался и позабавил их еще сражением с мохнатою полою
стариковской дохи. Он смешно рычал, пискливо что-то тявкал и яростно трепал
овчину. Когда пола отгибалась и устремлялась затем на него, он, почти стелясь
по полу, шустро задковал. Андрюшка был в восторге, Калиныч довольно поглядывал
то на счастливого мальчишку, то на ярившегося щенка...
... Когда ночью печка прогорела, нестойкий сон Калиныча прервал жалобный и
тихий плач - звереныш замерз под нарами. Калиныч начал выкарабкиваться из
тесного ему спального мешка, но тут услышал голос Андрея. Замер и прислушался:
- А-а, баюшки-баю,.. - бормотал Андрей, не просыпаясь.
Калиныч хрюкнул под нос - "Ну ты ж нянюшка!.." - встал и забрал щенка к себе.
Темный сгусточек тепла лизнул его бугристый нос и сразу же затих в тепле
груди.
Старик лежал на спине и слушал сонное дыхание двух мальцов - собаки и геолога.
Больше Андрюшка "баюшки" не пел. Посапывал, посапывал, а потом вдруг тихо
выдохнул - "Мамочка, а мам..." - и что-то простонал. Калиныч уже сквозь
сонную негу подумал: "Вот это твои слова... А то ишь - "баюшки" завел..."
ДИЧЬ
- Пойми, Саня, это шарьяж, это надвиг! - Андрюшка Кубик двинул в воздухе
ладонями, как бульдозерным ножом. - И этой структуре тут подчиняется все -
и динамометаморфизм, и система кливажа. А плоскость сместителя - это экран для
рудоносных флюидов.
- Но ты представляешь, какой масштаб должен быть у такой структуры? - горячился
Сашка Лис.
Ленка с сожалением покосилась на гитару, которую Андрей с началом спора
решительно отставил за спину. Ее взгляда никто не заметил. А Саша продолжал:
- Так как же ты сыщешь в нем окна?! Наземной съемкой ничего не вышло. Тут без
бурения не обойтись!
Опять то же самое... Им нельзя сходиться. Все остыло, а уже за полночь. Ленка
встала, чтобы согреть их ужин.
Заглянула в кастрюлю. Там в бульоне плавали бесформенные хлебные ломти. "Так
старалась... "Как? Вы луковый суп не едали? Значит, Франции вы не видали!.."
Гренки уже развалились..."
- А где, где геохимические ореолы в том твоем окне? Ведь по потокам рассеяния
там все совершенно стерильно! И где рудоносный очаг?
- А ты видел, какая там по магнитке аномалия вылазит? Типичная апикаль
интрузии! Сделать трансформацию поля поглубже...
Нет, они сами... трансформации! Только кто в них в кого трансформировался?..
Кастрюля уже тихо булькала, и Ленка легко помешивала погубленный луковый суп -
свое фирменное блюдо.
- Между прочим, за рамку планшета твой надвиг не тянется. Авторы там прекрасно
серией скиб обошлись...
Ленка грохнула кастрюлю между оппонентами:
- Теоретики! Господи, поглядели б вы на себя со стороны!..
Сашка удивленно поднял голову:
- А что со стороны?
Андрей, протирая запорошенную костровым пеплом миску рукавом своей энцефалитки,
поддержал:
- Да! Так что там со стороны?
Ленка всплеснула руками и уселась на корягу плавника по другую сторону костра:
- Мальчики! - студентка сжала кулачки. - Ведь это дико! Грязные, небритые,
сейчас в сырые спальники завалитесь, комары вас утром сожрут, потому что
снабженцы "Дэты" не дали!.. А вы тут - "шарьяжи, трансформации, магнитные
поля"... - она обреченно махнула рукой, но жар возмущенья ее не покинул:
- Ну как можно думать, мыслить, строить какие-то теории и... и,.. - она опять
запнулась, потом неожиданно даже для себя выпалила: - И жить так по-скотски!
Андрей отпил суп через краешек шедро наполненной миски и удивленно взглянул
на Сашку:
- Чего это она?
Сашка хрустнул хрящиком зажатого в кулаке мосла, слизнул жиринку, побежавшую
было к локтю по черной волосатой руке, и в том же недоумении передернул
костлявыми плечами:
- Одичала наша студиози...Н А Ш А А Ф Р И К А
"Трансвааль, страна моя,
Ты вся горишь в огне..."
В огне, которым в начале безумного века были объяты Южно-Африканская
Республика (Трансвааль) и Оранжевое Свободное государство (Оранжевая
республика), полыхали и судьбы наших соотечественников. В те годы их имена были
на устах всей Российской империи. Потом их забыли. Постарались забыть. А
напряженка в отношениях с ЮАР и Южной Родезией, казалось, поставила последний
крест на памяти об этих героях. Но...
Но они все-таки были. Вот немногие дошедшие до нас имена:
- генерал Максимов;
- капитан Шульженко;
- лейтенант Строльман;
- поручик Диатропов;
- сотник Гучков;
- поручик Никитин;
- поручик Августус;
- граф Комаровский;
- Арнольдов;
- Кравченко;
- сестра милосердия Изъединова...
Шульженко побывал в плену у англичан. Строльман был убит. Изъединова написала
книгу "Несколько месяцев у буров". Гучков стал Председателем Государственной
думы и министром Временного правительства. Фото Максимова недавно
экспонировалось на выставке в Йоханнесбурге.
1899-й...
Буры, потомки голландских поселенцев, обеспокоены небывалым наплывам
авантюристов всех мастей - в разгаре южноафриканская золото-алмазная лихорадка.
Но старатели - это еще полбеды, ибо в бурах течет кровь их предков-авантюристов
и они кое-как терпят, кое-как справляются с пришельцами. Но на новое Эльдорадо
все более жадно засматривается британская суперимперия...
Первые выстрелы на краю черного континента послужили сигналом для тысяч крепких
ребят, умеющих держать в руках оружие. Каторжный труд на золотых и алмазных
приисках их соблазнить не мог, но вот стрельба и приключения на этих сказочно
богатых землях...
Официальная Россия, обеспокоенная колониальной экспансией Великобритании,
однозначно стала на сторону буров. Кто-то занялся организацией традиционных для
Руси протокольных мероприятий очередной компании (шумихой в прессе, спекуляцией
на благотворительных порывах мещан), а кто-то уже глядел с парохода на
проплывающие мимо берега Босфора. Наши волонтеры спешили опередить своих
многочисленных зарубежных колег, а железного занавеса тогда еще не было... Эти
парни отправились в путь сообразно своим собственным интересам и представлениям
о жизни и чести, но слова только что родившейся песни "Трансвааль, страна моя,
ты вся горишь в огне", сразу окутали их флером идеалистического
бессребничества.
Репортер Е. Я. Максимов сел на борт парохода "Архистратиг" с целью вписать новую
главу в "историю сегодняшнего дня". Но в Трасваале он решил, что историю
эффективнее писать не пером, а штыком знаменитого оружия буров - винтовки
"маузер" (вес со штыком 4 кило, длина без оного 1,23 м, калибр 7 мм, патрон с
2,5 граммами бездымного пороха и свинцовой пулей в рубашке из никелированной
стали весом 11,2 г, начальная скорость пули - 728 м/сек, убойная сила - до
4000 м)...
Кстати, один из героев романа Буссенара "Капитан Сорвиголова" впоследствие
воспел пулю "маузера" как gentlemanly bullet - эта "джентльменская пуля"
прошивала мышечные ткани как игла, не разрывая. Через две недели раненный
снова возвращался в строй.
Впрочем, буры знали и другое оружие - крупнокалиберный роёр. Это охотничье
ружье их прадедов-первопроходцев делало в противнике такую дыру, что в нее можно
было заложить кулак. Правда, заряжание роёра было делом не простым: вначале
надо было засыпать порох из бычьего рога в дуло, затем с помощью шомпола
опустить в ствол пулю, обернутую в пропитанный жиром пыж, надеть на затравочный
стержень медный пистон...
Ко времени прибытия Максимова на военный театр в армии буров был уже
сформирован Европейский легион, включавший в себя несколько национальных
полков. Здесь как неукротимые мародеры уже прославились итальянские
разведразъезды. Заслужили известность редким мужеством немцы. Успели подружиться
с русскими волонтерами американцы из отрядов "american scouts" - их единил
общий дух лихости и широта натур. Плечом к плечу с ними воевали французы,
ирландцы, испанцы и сами голландцы, для которых эта война была делом
национальной чести.
Но репортер-индивидуалист не захотел примкнуть к Европейскому легиону. И он
имел на это право: всякий новичок получал здесь от правительства винтовку,
револьвер, патронташ с патронами, лошадь, седло, одежду, белье и после принятия
присяги мог присоединиться к любому подразделению - по своему усмотрению.
Максимов выбрал один из чисто бурских отрядов и скоро был на фронте. Многие
волонтеры так не торопились - командование до отбытия новобранца в действующую
армию оплачивало все его расходы в любой из гостиниц и поэтому кое-кто под
разными именами вербовался по несколько раз...
У буров была странная армия. Эти недавние фермеры, золотоискатели и трапперы
знать не хотели никакой дисциплины и были весьма строги со своими командирами.
Кроме того, буров отличало особое стрелковое мастерство при, как ни странно,
абсолютной фехтовальной импотенции - холодным оружием они не владели. Русские
кавалеристы не имели здесь конкурентов в сабельных атаках и поединках.
Максимова скоро заметили, затем - зауважали, и, в конце концов, он удостоился
наивысшего признания - стал первым иностранцем, заслужившим чин генерала. Если
учесть, что генералов тут не назначали, а выбирали, и что наш земляк служил в
чисто бурском отряде, то можно оценить его заслуги по достоинству. Но еще ждал
еще один знак признания - вскоре Максимов возглавил Европейский легион.
Противник у буров и их волонтеров был именитый - армия Ее Величества королевы
Британии. Но пули приятелей Максимова с одинаковым успехом находили врага и
в зарослях колючей магнолии с ироническим названьем "погоди", и на открытых
пространствах выжженных солнцем вельдов - трансваальских степей. Летели головы
гайлендеров из шотландских горно-егерских полков, наряженных в клетчатые
юбочки-кильты и красные мундиры-казакины, падали сраженными и доблестные
yeomary - бойцы добровольческой английской кавалерии, катились в сухую траву
широкополые фетровые шляпы с золотыми буквами CIV (Sivil Imperial Volunteers),
которые принадлежали "имперским гражданским волонтерам". Англия пошла даже на
замену традиционно великолепной формы своих легендарных полков на недавно
изобретенное хаки...
Потери буров, напротив, были удивительно малы. Особо живучими в сражениях были
почему-то русские воины. И англичане вспомнили фразу старого прусского короля
Фридриха II: "Для русского солдата нужны две пули: одна - чтобы повалить,
вторая - чтобы убить".
Русский волонтер оставил свой след и в лексиконе жителей африканского юга: со
времен этой войны там известно, что пластун - это искуссный и невидимый
разведчик, этакий российский вариант знаменитого ниндзя...
Кроме англичан у буров был еще один враг - племена аборигенов, для которых и
буры, и англичане были на одно лицо. Тени воинственных племен коса, зулу,
свази, басута, бечуана и кафров стояли за спиной каждого белого человека и
грозили предательской стрелой или отравленной иглой духовой трубки.
В те грозные дни царь Александр III получил неожиданное и экстравагантное
письмо. Некто Умгикел, вождь одного из африканских племен, просил Его
Величество взять их земли под свой протекторат. Увы, что-то не сложилось. А
ведь был же шанс хоть чем-то восполнить потерю Аляски!..
Война закончилась 31 мая 1902 года. Но беспокойные парни не захотели
возвращаться в европейскую тоску, они нашли себе новое дело. Бывшие враги
стали союзниками в новой войне - англичане, буры и волонтеры вступили в борьбу
с черными племенами.
Они прошли всю Южную Африку - от сказочно богатых берегов Мадагаскарского
пролива до малярийных песков пустыни Калахари. Верхом на лошадях или крепких
выносливых пони, в широкополых шляпах, выгоревших под жестоким солнцем, в
запыленной форме, перекрещенные ремнями патронташей и пулеметными лентами
тогда еще юных "максимов", с генералом Максимовым...
Вернулись немногие...
А.Деpевицкий, газета "Волонтеp"
Из рукописного архива
" К О Н Д О Т Ь Е Р Х Х В Е К А "
ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРА:"Я вновь чувствую своими пятками ребра
Росинанта, снова, облачившись в доспехи, я пускаюсь в путь...
Многие назовут меня искателем приключений особого рода, из
той породы, что рискуют своей шкурой, дабы доказать свою
правоту..."
Соратник Фиделя Кастро и экспортёр кубинской революции Че
Гевара однажды назвал себя КОНДОТЬЕРОМ ХХ ВЕКА. Это было в
прощальном письме родителям перед его боливийской компанией.
Партизан Че погиб в боливийском селении Игера: его
расстреляли американские рейнджеры. А кондотьер Че остался
жить в памяти романтиков 60-х и в своих книгах. Одна из них -
"Партизанская война".
ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРА ("Партизанская война"):"Победа кубинского
народа над диктатурой Батисты была не только триумфом, весть
о котором подхватили информационные агентства всего мира. Эта
победа опрокинула устаревшие представления о народных массах
Латинской Америки, наглядно продемонстрировав способность
народов путем партизанской борьбы освободиться от
правительства, которое его угнетает..."
То, что сегодня происходит в нашей стране, кажется сошедшим
со страниц книги Че - и стихия Молдовы, Средней Азии, и
борьба Прибалтики, и особенно - гражданская война в
Закавказье. Это и не удивительно - сам Че признавал, что ему
здорово помогли богатые традиции партизанских движений
России. Да, все мы в любой момент, вероятно, снова сумеем
уйти в партизаны. Поэтому не станем цитировать рекомендации
Че по организации саботажа и формирования подпольных ячеек, а
обратимся к той его "науке лесной жизни", которая может быть
полезна и в мирное время.
Че знал толк в отшельничестве, в странствиях. Студент
медицинского факультета в Буэнос-Айресе и матрос танкера,
бродячий фотограф и ученый, авантюрист и Дон Кихот, он прошел
Перу, Чили, Тринидад, Колумбию, Венесуэлу, Боливию, Эквадор,
Панаму, Мексику, Сальвадор. Все это помогло Эрнесто стать
партизаном, который, "как улитка, свойдом всегда носит с
собой".
ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРА:"...Каков образ жизни партизана? Он всегда
в пути... Партизан питается когда придется и чем придется...
Жилище партизана - под открытым небом..."
Что нужно для этой жизни? В "Партизанской войне" есть
неплохие советы. Вопервых, для этой жизни нужен
гамак,"который позволяет отдыхать в любой обстановке".
ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРА:"Всегда найдется два дерева, между которыми
можно его повесить. Дополнением к нему служить непромокаемая
накидка из нейлона".
Накидку можно повесить над гамаком на дополнительном шнуре.
Тогда во время дождя она спасет путешественника, его
снаряжение и оружие, сложенные на земле под висящим гамаком.
Че, если так можно выразиться,"скиталец спартанской школы".
Внешний лоск для него - чепуха. Чем проще - тем надежнее.
Нередко наши туристы-чечако начинают с приобретения шикарного
и яркого станкового рюкзака из синтетики. Но надежнее иное.
ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРА:"Вещевой мешок можно сделать из простого
мешка, прикрепив к нему пеньковую веревку. Но лучше иметь
брезентовый мешок, который можно найти на рынке..."
Что же стоит положить в свой походный мешок?
ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРА:"Партизан должен иметь тарелку, ложку и
охотничий нож, который служит ему для самых различных целей.
Тарелка может быть заменена миской, котелком или консервной
банкой..."
А знаете, какая посуда сегодня наиболее популярна среди
геологов-полевиков нашего Северо-Востока? Это так называемый
"чифир-бак" - обычная консервная банка из-под томатного сока
(литра на чаевку маршрутной паре хватит!). Жестянку дополняет
дужка из быстро остывающей тонкой стальной проволоки и,
иногда, жестяная крышка, вырезанная ножом из донца другой
банки...
ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРА:"Важную роль в жизни партизана играет
курево. Курево - неразлучный спутник солдата. Для тех, кто
курит, весьма кстати трубка. Благодаря ей табак расходуется
более экономно. В ней можно курить и остатки сигар, и табак
из окурков..."
Кстати - вам никогда не приходилось в поисках древних окурков
вскрывать дощатые полы затерянного в тайге зимовья?
Тот, кто брезгливо отзывается о гигиенических принципах
северных или южных кочевий, пусть лучше сидит дома. Тогда от
него будет пахнуть не "костром и козлом", а кефиром и
сортиром!
ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРА:"Полезно взять смену белья, но для новичков
это может оказаться лишним грузом; чаще всего с собой берут
только брюки. Жизнь учит партизана беречь силы. Поэтому
партизан обходится без белья и даже без полотенца".
Помните ли вы такую песню:
"Люди идут по свету, слова их порою грубы.
"Пожалуста", "извините" - с усмешкой они говорят.
Но свежая прелесть песни ласкает сухие губы,
И самые лучшие книги они в рюкзаках хранят..."
ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРА:"Не следует забывать и про книгу...
Желательно, чтобы это были книги, содержащие жизнеописание
героев прошлого, история, экономическая география данной
страны..."
Теперь о том, чего, к сожалению, нет в "Партизанской войне"
Че Гевары, но чему он все-таки успел научить идущих за ним.
Это - в е р а в с в о ю с ч а с т л и в у ю з в е з д у. Че
всегда говорил, что у него, "как у кошки, семь жизней". Когда
он в письмах писал, что "израсходовал две, остались пять", то
это означало, что он был дважды ранен и что у него в запасе
остались пять жизней. После окончания его последней жизни
враги сняли с его лица посмертную маску и заспиртовали
отрубленные кисти рук, отпечатки которых были отлично знакомы
спецслужбам обеих Америк.
Че учил также ценить и понимать юмор, ироническое отношение к
суете бренной жизни. Правда, иногда его юмор был черным.
Например, путешествуя в качестве врача с научными целями по
южноамериканским лепрозориям, он чеокнул домой с плота,
подаренного ему прокаженными:
"Если через месяц не получите от меня вестей, значит или нас
сожрали крокодилы, или слопали индейцы хибаро, засушив наши
головы и продав американским туристам. Ищите тогда наши
буйные головушки в сувенирных лавках Нью-Йорка..."
Тогда сплав по Амазонке затянулся, и следующее письмо он смог
отправить только через два месяца... И, конечно, Че не мог
тогда знать, что когда-то отдельно от тела в США попадет не
его голова, а отрубленные руки...
Че был одним из тех, кто 2 декабря 1956 года высадился с яхты
"Гранма" и штурмовал казармы Монкада. Он был одним из
двенадцати человек, уцелевших в схватке с войсками Батисты и
прорвавшихся в горя Сьерра-Маэстра.
Потом он стал майором,потом - начальником 4 колонны, еще
позже - начальником департамента промышленности, директором
Национального банка, министром промышленности. Между этими
назначениями Че время от времени снова брал в руки автомат,
женился, выступал с трибуны ООН, побывал во многих странах
мира, и, в их числе, у нас. И вдруг...
В д р у г о н с д е л а л н о в у ю с т а в к у. Написав
прощальные письма, отказавшись от своего министерского
портфеля, че заявил:
"Для начала достаточно от 30 до 50 человек. С этим числом
можно начать вооруженную борьбу в любой из латиноамериканских
стран", и выбрал Боливию - опят закинул за спину тот самый
"простой мешок с пеньковой веревкой"...
Его видели разным. По фотографиям можно проследить хронику
его увлечений и страстей. Эрнесто в кожанке на летном поле,
локоть опирается на плоскость его планера. Эрнесто у шалаша
на Амазонке. Верхом на спортивном велосипеде (подпись под
фото - "Король педали"). С ледорубом на заснеженном склоне
вулкана Попокатепетль. В джунглях с
партизанами-сподвижниками.
Он всю жизнь страдал от жесточайших приступов астмы, которую
пытался победить спортом: футбол, регби, верховая езда. В 11
лет он исчез, и только через 4 дня был обнаружен в 800
километрах от дома, куда его завез грузовик, в кузов которого
Эрнесто забрался во время стоянки. В 22 года он совершил
путешествие на мопеде по 12 провинциям Аргентины - 4 0 0 0
км!..
Его видели разным и после смерти. Супергероем-одиночкой,
кумиром демократической молодежи 60-х, трагической личностью,
одним из гениев кубинской революции,
революционером-самоубийцей, анархистом, троцкистом,
последователем Мао Цзэ-дуна... Чего только не писала о нем
мировая пресса!..
Кем вижу его я, ровесник его сына Камилито? Абстрагируясь от
его идеологических убеждений, я вижу Че Гевару с о п л е м е
н н и к о м. Есть такое интернациональное племя беспокойных
людей, для которых жизнь мещанина и обывателя - опасная
нравственная паталогия.
А л е к с а н д р Д Е Р Е В И Ц К И Й
(газета "Волонтеp")
СОПЛЕМЕННИК
В первом номере "Эльдорадо" в качестве иллюстрации к материалу о "зеленых
беретах" мы использовали фотографию Эрнесто Че Гевары, ими убитого.
Один из наших читателей счел это кощунством. Нет, уважаемый, это вовсе не так!
Для редакции "Эльдорадо" Че Гевара - романтический герой, почти наш
"шестидесятник". Он был не только мечтателем. Он стоял по разные стороны
баррикад м парнями, чем-то похожими на него. Он тоже убивал. И гордо называл
сам себя кондотьером двадцатого века.
Ставя фотопортрет Че в материал о его врагах, мы хотели иметь повод продолжить
разговор об истинных аборигенах страны Эльдорадо. Пусть к тому, что
читатель уже знает о Че, прибавятся рассуждения его биографа В.А.Алексеева,
с любовью и горечью изложенные в книге "Скромный кондотьер: Феномен Че Гевары".
*
"Если в каждой человеческой жизни заложен изначальный сюжет, то жизнь Эрнесто
Че Гевары - образец повествования, почти не отклонившегося от замысла.
Красивая сказка о человеке, который, преодолев физическую немощь, на волне
победоносной революции поднялся к вершинам всемирной славы - и с карабином и
вещмешком за плечами отправился в чужедальнюю сельву, чтобы стать жертвой
вселенского зла. Есть в этой сказке скорбная недомолвка, некогда завораживавшая
молодые умы. От скуки и богатства бегут, это случается, от нужды и безвестности
тоже уходят, но от торжествующей власти, от великих перспектив переделки
жизни доверившегося тебе народа... кто же бежит от работы Всевышнего? Чего
тогда требовать от жизни вообще? Уж не смерти ли искал команданте Гевара в
зеленых ущельях Боливии? Да, имела хождение и такая инжернальная версия:
"Че нашел окно открытым - и выбросился в него". Почему? А потому, что инстинкт
смери и ненависти, Танатос, сопряжен был в его натуре с инстинктом жизни и
сострадания - Эросом. Эти два неистовых инстинкта и сделали в конце концов его
жизнь невозможной... Подобные версии безразмерны как гороскопы и применимы
к любому из нас. То, что Че Гевара распорядился собою именно так, а не иначе,
разумеется, имея свои причины, но причины эти следует искать не в гибели его, а
в самом течении его жизни.
Да, но стоит ли искать вообще? Ничто так не чуждо нам, ничто так не удалено от
нас, как недавнее прошлое: тоскливы прошлогодние газеты, постыдны прошлогодние
восторги и невозвратными кажутся те времена, когда имя Че Гевары, подобно
молнии, блистало над "вулканическим континентом". Однако, удаляясь, прошлое
с неотвратимостью кометы Галлея вновь приближается к нам, и мы рано или поздно
неизбежно окажемся застигнутыми врасплох. Мы, кажется, закаялись участвовать
в насилии над творческой эволюцией жизни, но революционаризм вечен, как вечно
и неразрешимое противоречие между конечностью нашего личного существования
и бесконечностью Бытия, а потому никогда не прекратятся попытки вместить в свою
отдельную жизнь все прошлое, настоящее и будущее человечества".
*
"Отец Эрнесто был склонен объяснять тягу первенца к странствиям
наследственностью: кровь беспокойных предков кипела в венах всех мужчин его
рода и побуждала их к перемене мест.
"Я и сам в молодости был большим непоседой..."
Что верно, то верно, странничество было у Эрнестино в крови, в стихах он часто
называл себя пилигримом, вечным бродягой:
Пешком по тропе нисходящей,
Усталый от пути вне истории,
Затерянный в древе дорог, -
Уйду так далеко, что и память умрет,
Разбитая в щебень дорожный,
С улыбкой на лице
и с болью в сердце.
Тема горестного ухода, фактически бегства в никуда, бегства
от обстоятельств, уже сложившихся, возможно, это был лейтмотив всей его жизни.
Зов предков здесь не все объясняет".
*
"Есть люди, равнодушные к пространственным координатам, вообще к пространству
своего обитания, они довольствуются знанием того, что находятся в пределах
их досягаемости и что функционально необходимо для повседневной жизни.
Приходится удивляться порою, когда на вопрос что за поселок находится там,
за поворотом, и поселок-то весь на виду, человек пожимает плечами: "А что я
там потерял?" И речь идет о родных местах, ограниченных чертой горизонта. Что ж
говорить о запредельных краях? Громадное большинство людей довольствуется
обрывочными сведениями, искаженными представлениями, которые кое-как
сплетаются в небрежную рогожку, и эта рогожка покрывает их мир, их единственный
мир, в котором они живут всю свою жизнь. Мир странный, перекошенный, зияющий
причудливыми брешами, щелястый, как построенный наспех барак, - но обжитой,
привычный, по-своему удобный - и исчезающий, словно мираж, когда умирает
гнездившийся в нем человек. Да что человек! Есть целые народы, обделенные
интересом к пространству... чаще не обделенные, а обворованные.
До таких высот понимания проблемы Эрнесто не поднимался, у него было особое,
свойственное многим астматикам отношение к пространству: замкнутость его,
стесненность ассоциировались с приступами удушья, когда смерть, мрак и ужас
обступали его. Странствия распахнули перед ним горизонты".
Его видели разным. По фотографиям можно проследить хронику увлечений и
страстей.
Эрнесто в кожанке на летном поле, локоть опирается на плоскость его планера.
Эрнесто у шалаша на Амазонке.
Верхом на спортивном велосипеде (подпись под фото - "Король педали").
С ледорубом на заснеженном склоне вулкана Попокатепетль.
В джунглях с партизанами-сподвижниками.
Его видели разным и после смерти.
Супергероем-одиночкой, кумиром демократической молодежи 60-х, трагической
личностью, одним из гениев кубинской революции, революционером-самоубийцей,
анархистом, троцкистом, последователем Мао Цзе-дуна... Чего только не писала
о нем мировая пресса!..
Кем видим Че мы, ровесники его сына Камилито? Соплеменником. Есть такое
интернациональное племя беспокойных людей, для которых жизнь мещанина и
обывателя - опасная нравственная паталогия.
А.Деpевицкий
Д В А "З Е Л Е Н Ы Х Б Е Р Е Т А" и С Т Р А Х
Что заставляет человека надевать зеленый,
малиновый, черный, голубой или краповый
берет и снова и снова рисковать головой?
Об этом спорят два "зеленых берета" -
герои книги Дональда Данкена, бывшего
мастер-сержанта американских войск специ-
ального назначения.
/"Новые легионы", М., 1970/
/Бар американской военной базы в Южном Вьетнаме. За стойкой -
Билл и Мэнни, два друга, оба "зеленые береты". Они только что верну-
лись после многосуточного похода по джунглям, в котором смерть шла
за ними буквально по пятам/.
- Что нас тянет после заданий к этой стойке? - задумчиво
произнес Мэнни.
- В первую очередь мы хотим выговориться, освободиться от
страха, от напряжения,- сказал Билл, наклонившись к столу.
- Мы сидим здесь и рассказываем не о том, какими были мужест-
венными, а как раз наоборот. Я, например, рассказывая о задании,
признаюсь,что было страшно, что я боялся.
- Правильно, Мэнни. Все мы понимаем, что нам страшно, что мы
боимся, и, казалось бы, незачем об этом говорить. Тем не менее мы
говорим, потому что, чем больше мы говорим, тем больше в нашем
сознании страх теряет свою обоснованность. Поэтому нет ничего удиви-
тельного в том, что мы сначала идем за разговором сюда, а уже потом
по женщинам.
Мэнни отпил глоток из бокала:
- Все едино. Ковбой прав: мы самые настоящие сумасбродные чу-
даки. Психолог нашел бы среди нас предостаточно интересных экземпля-
ров. Все мы согласились участвовать в этих операциях добровольно.
Никто нас не заставлял и никто нас не гонит, но мы идем. Почему?
Скажи мне, Билл, почему мы продолжаем ходить на задания?
- Страх заставляет нас идти снова и снова.
Мэнни фыркнул:
- Получается какой-то заколдованный круг: мы идем на задание
из-за страха, чтобы еще раз испытать страх.
- Существует много видов страха. Во время задания мы больше
всего боимся умереть. И, как говорится в одной умной книге, именно
этот страх - страх умереть - помогает нам уцелеть. Тем не менее мы
ненавидим этот страх, мы негодуем, когда испытываем его, потому что
считаем, что, чем больше мы боимся, тем меньше достойны называться
мужчинами. Страх, заставляющий нас идти на задания снова и снова,
сильнее страха смерти. Это страх оказаться недостаточно мужествен-
ными...
- Да перестань! Мне вовсе нет необходимости доказывать, что я
мужчина, и тебе тоже, да и любому из нас.
- Правильно, нет никакой необходимости. И тем не менее мы дока-
зываем. Нам никого не нужно убеждать в этом, поэтому мы пытаемся
убедить самих себя.
- Может быть ты и прав. У нас две возможности - идти или отка-
заться. Но мы предпочитаем не отказываться, чтоб самим не усомниться
в своем мужестве. Хотя за отказ нас никто и не осудит...
газета "Волонтеp"
Я Н Т А Р Н А Я З О Н А
Завязкой этой странной истории послужил стронциевый радиоактивный эталон,
который выкатился мне под ноги в один из весенних воскресных дней на киевском
рынке "Патент". Врядли бы кто-то обратил внимание на маленький серебристый
диск размером с пятак, в центре которого впрессована микроскопическая порция
радиоизотопа стронция. Я и сам вначале подумал: "Торгуют тут, что ли, и
радиометрами?.."
Но та суета, с которой мне под ноги вслед за эталоном бросился молодой
обросший парень с испуганными глазами, меня не могла не насторожить. Парень
вернулся к своим сотоварищам, стоящим поблизости. У одного из них я разглядел
в адидасовской спортивной сумке "пушку" СРП-2 - старенького и хорошо знакомого
мне радиометра. У другого в руках я заметил нить янтарных бус. И это все.
Лишь несколько недель спустя, вспомнив случайно об этом случае, я задумался.
Радиометр, янтарные бусы... В юношестве за янтарем я ездил на днепровские
кручи села Новые Петровцы, вернее - на бывшие склоны Днепра, которые тут
стали берегами Киевского водохранилища. По университетскому курсу исторической
геологии, который я когда-то прослушал в КГУ, янтарь довольно часто встречается
в отложениях не то харьковской, не то полтавской свиты - мощных песчаных
пластов, выходы которых во всей их красе можно встретить северней Киева. И тут
сработало - "северней Киева..." Это бы сработало не только у бывшего геолога,
но и у любого киевлянина - северней Киева расположен Чернобыль.
Я смутно помнил, что многие радиоактивные элементы легко абсорбируются
естественными смолами. Если это так, то почему бы не предположить, что на
рынки хлынул поток днепровского янтаря и знатоки-покупатели, страхуясь от
приобретения радиоактивного камня, проверяют товар радиометрами? Я полез в
старые учебники, которые со студенческих времен пылились у меня на
антресолях...
Но вот тогда, когда я убедился в достоверности - пока в теоретической
достоверности - моей гипотезы, тогда-то интересы экс-геолога уступили место
азарту журналиста.
30-километровая чернобыльская зона пуста. Более того - любителям поделочных
камней при известных мерах предосторожности теперь можно рыть камнецветное и
весьма модное сейчас сырье и в тех местах, которые ранее были для разработок
закрыты - например, на территории эвакуированных промышленных предприятий,
на частных подворьях и так далее.
На севере тех, кто незаконно моет золото, называют "хищниками". Так что же
за дело киевскому янтарному хищнику, что добытый им янтарь кто-то будет не
просто носить на себе, но носить у самой щитовидки, которая возьмет весь
смертельный заряд, укрытый в таких симпатичных и оригинальных бусах!?
Я не стал брать напарников. Сборы были недолги. В одной из геологических
организаций Киева я через однокурсников получил подробнейшие карты области.
За одну ночь я наметил те места, в которых, сообразуясь с обнаженностью,
расчлененностью рельефа и стратиграфией склоновых разрезов ручьев и речушек
стал бы искать янтарь я сам. утром, прихватив длиннофокусный "Фото-снайпер",
я на одолженной у соседа "Верховине" выехал через площадь Шевченко из столицы
в направлении зоны.
Не буду останавливаться на подробностях проникновения в зону. Это просто...
Месяц я объезжал все намеченные мною места. К сожалению, в моем распоряжении
были лишь субботы и воскресения. возвращаясь к исходу уик-эндов домой, я с
острым удовольствием смывал под душем отравленную пыль полесских дорог...
Тогда, когда надежда на встречу с "янтарными хищниками" уже почти иссякла, я
подумал о том, что, исследуя естественные обнажения янтароносных толщ, я совсем
позабыл об искусственных - о тех карьерах, траншеях и котлованах, которые в
памятном 86-ом были заброшены навсегда. И вот...
По надписям, сохранившимся на отвилке от трассы, можно было догадаться, что
лесная грунтовка ведет на какой-то военный объект. В том, что заброшен и он,
сомневаться, разумеется, не приходилось - наши воееные гораздо более
гражданских ценят и берегут свои мужские потенции.
Дорога вывела меня к гигантской лесосеке, посреди которой планета была
надкушена - этот котлован дейсвительно напоминал собой укус зеленого яблочного
бока здоровой, крепкой челюстью. Борта, отлого спускавшиеся ко дну (я сразу
про себя отметил - "Отлично! Пески!"), уже успели изрядно зарасти чертополохом
и иван-чаем.
Не знаю, что меня насторожило. В принципе, к этому я готовился все время, но
все равно какое-то движение внизу, где в котлован врезался шумевший ручей,
я заметил "вдруг". Присев за травами, я немного успокоил сам себя и стал
осторожно подбираться к краю откоса, с которого мог бы разглядеть то
шевеление получше.
В видоискателе фотокамеры работали трое. Один, согнувшись, стоял над какой-то
деревянной конструкцией, а двое других время от времени откуда-то подносили
рюкзаки, наполненные землей, вернее - и это было уже очевидно - тем самым
янтароносным песком. Я догадался, что деревянная конструкция - это легкий
вариант так называемой "проходниушки", которая обычно используется и хорошо
знакомыми мне колымскими "золотарями-хищниками": три доски, сколоченные
коробом, а по дну набиты поперечные реечки. Я так и еа разглядел, но тут
песчинки были, пожалуй, не нужны - ведь они применяются для использования
тяжелого золота, а легкий янтарь на них бы не удержался. Вероятно, короб
предназназначался просто для того, чтобы разрыхлить и получше разглядеть
промываемый песок. Подойти поближе и полюбопытствовать у меня желания не было.
Отсняв две пленки, я решил выбираться. Теперь о самом, на мой взгляд,
любопытном.
Через неделю в моей квартире раздался телефонный звонок. Какой-то слегка
приблатненный хрипун с изысканной, по его интеллектуальным способностям,
изящностью, попросил меня не печатать ни мой материал, ни сделанные к нему
фотографии. Понимая мое недоумение, он пояснил, что на месте моей "засидки"
он с приятелями нашел упаковку от фотопленки, а саму "засидку" они нашли по
следам. Конечно, меня интересовало, как они узнали мой телефон, в конце
концов - мое имя? Звонивший на эти вопросы отвечать отказался. Но я умудрился
уговорить его позвонить еще раз - я пообещал, что смогу подготовить материал
для газеты без ссылок на географические координаты, без фотографий, с
опознаваемыми людьми и местностью, и - самое главное - я убедил мужика, что
не буду пытаться засеч его во время следующего телефонного разговора. Помогло
то, что я напомнил - они меня знают и при желании могут поквитаться.
Сразу после беседы я взялся за проявление пленок, к которым не прикасался
из-за полной уверенности в том, что мне удалось все отснять по высшему разряду.
Каково же было мое удивление, когда первая пленка оказалась совершенно
черной!.. Засвечены были и вторая, и третья. Уже догадываясь о причине конфуза,
я проявил одну из пустых пленок, которые брал с собой в тот поход. Она,
конечно, тоже была засвечена.
Накануне я передал своему знакомому геологу полиэтиленовый пакет с глиной,
которую я отобрал на обочине той лесной дороги. И теперь тотчас позвонил,
чтобы справиться о результатах анализов. Глина давала 80-кратный фон этого
района зоны! Приятель спросил: "Где ты набрал такой "грязи"? Случайно, не
в кармане вез?" Нет, пакет с глиной я вез в корреспондентском кофре, рядом
с пленками...
Итак, что я имел? Пленки, засвеченные радиацией, мои краткие наблюдения за
"промыслом" и - угрозу добытчиков. "Кстати, - задумался я, - как же они
меня умудрились вычислить?"
Я понял, как меня нашли. Доказать не могу, но знаю, что иным путем информация
о моем пребывании в зоне к добытчикам не могла бы попасть никогда. Дело в том,
что на выезде с Ясногородки меня приостановил... скажу так - человек, одетый
в милмцейскую форму. Он придирчиво оглядел мою запыленную "Верховину" и
попросил предъявить документы. Чтобы избежать лишних вопросов, я предъявил
редакционное удостоверение...
Материал я подготовил. И с нетерпением ждал телефонного звонка. Но вместо
звонка двое из тех парней, которых я видел в котловане, встретили меня в
подъезде. Я сказал, что статья готова и что во избежание обоюдных сложностей
я хотел бы, чтобы ребята ее "завизировали". Они позволили мне сходить домой,
но предупредили - "Без фокусов".
Увы, редактор "ГД" оставил "Янтарную зону" нетронутой, но вот те парни ее
отредактировали крепко. На прощание один из них спросил:
-А тебе не интересно, почему мы вообще разрешили писать о нашем маленьком
бизнесе?
Оказалось, что на "Импотенте" (такое название получил в некоторых кругах
рынок "Патент") этих парней крепко "прижали" и, чтобы "закрестить малину", они
решили через мой материал "продать свое дело"...
Эти же ребята попросили меня через газеты предложить всем их опрометчивым
покупателям проверить купленные янтарные украшения радиометром. Вот эту их
просьбу я выполняю с особым удовольствием - может быть, кто-то и обнаружит
на себе бусы из Янтарной зоны...
А. Лисовский
ЗОВ СТРАНСТВИЙ
А.Деревицкий
Что мотает человеков по свету?
Да, человек ищет, где лучше. И это "лучше" можно понимать и в меркантильном
смысле. Но как хочется видеть за переменой мест мотивы если не высокие, то хотя
бы чистые!..
Романтика в наш рациональный век не в чести. Отсюда - меньшая популярность
романтических гимнов, чем пародий на них: "А я еду, а я еду за деньгами, за
деньгами, не за запахом тайги..."
Чем дискредитировали себя романтики? В чем они они провинились, если по
нынешнему Северу ходит вот такая сентенция: "На Север едут за деньгами,
за работой и за романтикой. Кто приехал из-за денег - остается из-за работы;
кто приехал из-за работы - остается из-за романтики; кто приехал из-за
романтики - уезжает"...
...Так что же есть ТЯГА К СТРАНСТВИЯМ?
Почему от одних она ушла вместе с детством, которое не может не волноваться
силуэтом полушарий на стене, вокзальным запахом шпал и стоящими на рейде
судами, а другие и на склоне лет одарены, либо наделены, либо даже страдают
далью? Что влечет людей к борьбе с пространством и его стихиями, к тревожной
жизни этих стихий?
В ХIII веке "Королевское зерцало" при описании северных стран научало
норвежского принца: "Хочешь ты знать что ищут люди в этой стране и почему они
туда отправляются, несмотря на большую опасность для жизни, знай же, что три
свойства человеческой натуры побуждают их к тому. Во-первых, соревнование и
склонность к известности, ибо человеку свойственно устремляться туда, где
грозит большая опасность, благодаря чему можно приобрести известность;
во-вторых, любознательность, ибо также свойством человеческой натуры является
стремление видеть и знать те местности, о которых ему рассказывали; в-третьих,
человеку свойственно любостяжание, ибо люди постоянно жаждут денег и добра и
идут туда, где по слухам, можно иметь прибыль, несмотря на грозящую большую
опасность". Эта цитата из книги З. Каневского - наверняка не первая и не
последняя попытка ответа на вечное "зачем?", на вечный вопрос о природе
терзающего души странников таинственного, непостижимого Зова.
Джека Лондона и его героев влечет в Белое Безмолвие "трубный глас Севера". У
его Таруоттера "ноги так и зудят, а мозг сверлит всегдашняя бредовая идея".
"Как аргонавты в старину,
Спешим мы, бросив дом..."
У полярника Кремера в крови "постоянный полярный зуд".
О людском "неудержимом стремлении к уходящим в бесконечность вершинам" пишет
Стефан Цвейг.
В. Волович цитирует древних: "В неведомом таится манящая сила" - и делает
выводы из богатого личного опыта: "Человек по натуре своей искатель и
исследователь... Жажда познания, стремление в тайны неведомого влечет его в
путь с неодолимой силой...Человек по натуре своей романтик. В нем вечным
пламенем горит страсть к самоутверждению..."
Пьер Маньян, покорявший арктические пустыни парусами своего снежного буера,
считает, что "зов далей - это ответ на преследующую каждого из нас мысль о
смерти", желание великими свершениями заслужить толику бессмертии в памяти
человечества.
Биограф исследователя океанских глубин Жоржа Уо отмечает его повиновение
"какому-то таинственному зову" к приключениям и удовлетворению жажды знаний.
Сам Уо ощущает в себе "некий инстинкт, страсть к исследованию".
Ставит "диагноз" участникам полярных экспедиций "Комсомолки" председатель
Полярного комитета Географического общества Н.Волков: они "заболели Арктикой.
Есть такая не подвластная врачам болезнь. Это болезнь не тела, а духа, и
подвержены ей не слабые, а сильные".
Для Олега Куваева, геолога, ставшего писателем, этот Зов тождественен призывам,
голосам дороги: "Эти звуки приходят к нам как напоминание о пространствах, о
наших пращурах: бродячих охотниках и собирателях, о предках кочевниках, которые
ногами открывали неизученную планету... Никогда не придет время, когда человек
будет равнодушен к сигналам дороги: гудкам, стартовым командам, реву оживших
двигателей, как раньше он не был равнодушен к ржанию коней, стуку копыт и
колес, сиплому крику караванных верблюдов".
Что ж, может быть пращуры-кочевники действительно легко понимали бы нас, как
вот понимают не столь древние, но столь же мудрые предки:
"Есть упоение в бою
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении чумы!
Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог".
Эти строки принадлежат тому, кто с одинаковой страстью отдавался поэзии
и женщинам, странствиям и дуэлям.
Иногда Зов особенно властен, невыносим. Он резонирует в тех, кто мучительно
ищет выхода из череды серых будней. "Странствия влекут не только отважных
одиночек, не только искателей приключений. Человек устает от города, от его
шума и суеты, от напряженного ритма городской жизни" (В.Волович). Как же быть?
Ответ на этот вопрос есть давно, но пока он где-то в подсознании, откуда он
волнует нас ненавязчиво, не называя себя до поры, как, к примеру, в
"Бригантине" Когана:
Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза...
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса..."
Но вот, наконец, муки исканий разрешаются столь желанной капитуляцией Зову,
которую по недоразумению иль по недомыслию считают слабостью, но которая есть
плод неистовой борьбы и победы над собой, над предрассудками, молвой:
"В один ненастный день в тоске нечеловечьей,
Не вынеся тягот, под скрежет якорей,
Мы всходим на корабль и происходит встреча
Безмерности мечты с предельностью морей..."
(Ш.Бодлер)
Быть может, что-то подобное такой ситуации имеет в виду Н.Иофан, которая пишет,
что "при определенных формах существования отдельным представителям человечества
присуще стремление к новому, неизвестному. Ради этого они готовы идти на любые
жертвы..." Наследование "рефлекса свободы", то есть "потребности,
непреодолимого стремления проникнуть в неизведанное, могло привести уже в
глубокой древности к появлению целых групп людей, обладающих такой врожденной
тягой в неизведанное", так сказать, "генетических первооткрывателей".
У психологов есть свое мнение о природе Зова. В этом отношении интересна
классификация "комплексов предпочитаемых переживаний" Б. Додонова. Согласно ей
тягу к странствиям следует отнести к "пугническим чувствам" (от латинского
"борьба"), то есть к переживаниям, которые происходят "от потребности в
преодолении опасности, на основе которой позднее возникает интерес и склонность
к суровым испытаниям и борьбе. Стремление такого рода заставляет переплывать
океаны в лодках и взбираться на Джомолунгму".
К сожалению, сами странники крайне редко могут на научной основе оценить
специфику своих индивидуальных "комплексов предпочитаемых переживаний". И часто
лучшим способом для обретения душевного равновесия является оценка своей
судьбы, аналогичная умозаключению одного из героев Э.Хемингуэя: "Может быть,
мне не нужно было становиться рыбаком, но ведь я для этого родился..."
Трудно страннику, не познавшему, не нашедшему себя, вечно мятущемуся,
неудовлетворенному. Больше всего его не любят в отделах кадров - летун! И тут
бесполезно ссылаться на кочевников-пращуров, на мнения корифеев психофизиологии
- благородный странник неизбежно будет поставлен на одну доску с искателями
длинного рубля. Грустно, но "единственная профессия, которая у нас не
охраняется законом - это профессия путешественника, - сожалеет эстонский
странник-писатель-министр Леннарт Мэри, - ведь путешествия стали для многих
профессией".
Кстати, для писателя возможность странствий часто является необходимым условием
творчества. По словам К.Паустовского, для плодотворной работы ему нужны "две
вещи: поездки по стране и сосредоточенность".
"Люди просят у жизни всякого, кто денег, кто красоты, кто талантов, - пишет
О. Куваев, мечтавший создать "художественную географию отечества". - Пусть же
даст мне фортуна возможность шляться по планете именно так, как я хочу, и
умение писать об этом так, чтобы жирным дачникам не спалось по ночам - и
счастливее меня не будет человека".
А многих странников, в свою очередь, вдохновляет в скитаниях их талант
наблюдателей, рассказчиков, писателей. Это великолепно обосновал Паскаль: "Кто
стал бы подвергаться всем тяготам путешествия, если бы не мысль о том, как он,
вернувшись домой, будет рассказывать о виденном своим друзьям!"
Люди разных профессий бывают связаны друг с другом сходным образом жизни. И,
в то же время, представители одной профессии могут работать в совершенно
несходных условиях. Да, конечно, "пирожные печет пирожник", но что выбрать,
если этим можно заниматься и в ресторане "Астория", и на антарктической
станции?.. В этом определиться подчас труднее, болезненнее, чем осуществить
выбор профессии. Может быть потому, что профессия - дело вкуса, а образ
жизни - призвание, и вкусы человека изменчивы в течение времени, а призвание -
одно на всю жизнь...
Кто знает, но, может быть, именно изучение природы Зова странствий и
является главной целью нашего издания. Ведь мир странствий велик, ибо
странствовать можно и телом, и душой, можно на затерянном в океане плоту, а
можно - за письменным столом, за мольбертом, над черновой партитурой...
ГОПЛИТ ГАЙ
"Кир Младший собрал 300-тысячное войско и в его числе 13 тысяч наемных
греков, состоявших под командой спартанца Клеарха, и двинулся в 401 году до
Рождества Христова к Вавилону.
Персидский царь Артаксеркс II имел 900 тысяч воинов и при Кунаксе разбил
армию Кира. Кир погиб. Войска, кроме греческого корпуса, были рассеяны.
Вскоре стратег Артаксеркса Тиссаферн хитростью обезглавил войско греков,
погубив их начальников. Но наемники отказались сложить оружие..."
(Полковник Генерального штаба, профессор Императорской Военной академии
Богданович М.М., 1849 г.)
Старые друзья беотиец Проксен и высокочтимый Ксенофонт после пиршества брели
сквозь прохладу вечерних сумерек Сардеса. Проксен был умиротворен - ему
удалось уговорить Ксенофонта отправиться в Персию с новым походом Кира
Младшего, у которого Проксен недавно был произведен в стратеги.
Они шли и говорили о чем-то, конечно, высоком. Ибо о чем еще могут
беседовать почтенные граждане? Достоен был и их внешний вид - с плеч
величественно ниспадали шерстяные всаднические тоги (шерсть апулийская,
ослепительной белизны), из-под которых на груди виднелись пурпурные каймы
шелковых туник. Но друзья нуждались в каком-то развлечении.
И развлечение не заставило себя ждать - в тишине аристократического квартала
послышались чьи-то шаги. Встречный оказался бродягой, облаченным в
запыленный кожаный плащ, поля его дорожной шляпы-петатуса бросали на лицо
глубокую тень от полной луны.
Проксен издалека осмеял прохожего:
- До тех пор, пока легионы не начали формировать из наемников, лучшим
достоянием мужчины всегда считалось оружие.
Шутка была не удачной, ибо друзья были безоружными, а под плащом бедняка
вполне мог скрываться клинок. Проксен запоздало понял это:
- У него под плащом наверняка сикар сапожника, - шепнул он Ксенофонту. - Но,
если ты хочешь, мы можем пригласить его на ужин.
Прохожий остановился шагах в десяти, широко расставил ноги в солдатских
сапожках-калигулах и слегка ссутулился. Было похоже, что он готов легко
справиться с насмешником.
Ксенофонт, не привыкший зря задирать даже плебея, досадуя на развязность
своего юного друга, приветливо обратился к прохожему:
- Не обижайся, уважаемый, на моего приятеля. Вино волнует нашу кровь, и он
печален оттого, что мы не можем найти собутыльника. Не составишь ли ты нам
кампанию?
Незнакомец поднял голову,и когда луна заглянуло в его лицо, от виска до
подбородка рассеченое шрамом, он криво усмехнулся:
- Отчего же не выпить? Но для начала я должен получить от твоего друга
удовлетворение!
Проксен с облегчением вымолвил слова извинения и жестом пригласил гостя за
собой.
В доме Ксенофонта хмурый прохожий молча сбросил на руки слуг свой тяжелый
плащ, под которым, как оказалось, на богатой перевязи в видавших виды ножнах
висел короткий лаконский меч. Сбросив и шляпу, гость достал из-под грубой
хламиды золотой венок с корабельными носами - это была награда, которой
удостаивались воины, первыми вступившие на борт вражеской триеры.
Лицо Проксена вытянулось:
- Еще раз прости меня, почтенный, я было принял тебя за бродягу. Скажи же
скорее - кто ты, откуда?
Гость приложил лопатообразную ладонь правой руки к сердцу и ответил:
- Я гоплит, моё имя Гай. Я воевал в фалангах Лисандра и Калликратида в
метрополии. А моя награда за битву при Боспоре, где Кир - когда он был еще
только адмиралом - встретил флот персов. Теперь я снова пришел к нему - люди
говорят, что ему нужны живущие с мечом.
Когда трое заняли свои места на трапезных ложах, Гай поведал друзьям бурную
историю своей сорокалетней жизни. Время от времени он наклонялся и менял
опустошенный кубок на полный - у ложа стояло сладкое цекубское и горькое
фалернское, мамертинское на аппенинском льду и калда - суррентское с горячей
водой и пряностями. Друзья же заслушались до того, что даже забыли о жажде.
На печеном этрурском вепре остыл и загустел янтарный студень, повара второй
раз обжаривали кормленого каштанами козленка, были забыты гальские окорока и
тибрская щука, скучали в отдалении гетеры.
Наконец, Ксенофонт спохватился и велел подать козленка и вынести из подвала
самую пыльную амфору. Они взялись за еду, но Проксен не удержался и спросил
Гая:
- Почтенный, но возьмут ли тебя в гоплиты теперь? Ведь тому, кто хочет
встать в фалангу Кира Младшего, должно обзавестись и панцирем, и шлемом, и
щитом, и долгой доброй сариссой, которой можно достать врага из четвертой
шеренги...
- Я никогда не стоял в четвертой шеренге, - с достоинством ответил Гай. - Я
всегда был в третьей - в шеренге принсипов. Даже тогда, когда был для нее
слишком молод. А что касается оружия... Я ведь из Спарты. А спартиатов, как
вам, вероятно, известно, с детства учат добывать то, что им требуется. Я
слышал, что варвары называют это грабежом, но разве славное оружие не будет
полезнее в более сильных руках?..
На заре Гай ушел.
А следующим днем, когда знатные приятели, отоспавшись до полудня, появились
в акрополе у сатрапа Кира Младшего, они встретили стратига Клеарха
беседующим с его новым наемником. Да, это был Гай. Но теперь его было трудно
узнать. Как истинный ветеран-триарий он был облачен в сияющую медную кирасу,
которая, казалось, дышала вместе с его могучей грудью; плечи покрывал
пунцовый плащ, оронированный металлической чешуей; бедра были покрыты
фестончатыми подолами набедренников; ноги защищались ламеллярными кнемидами,
набранными из продолговатых железных пластин; к шее Гая новыми желтыми
ремнями крепился круглый щит гоплита с овальным заливом для копья, а под
рукой воин держал золоченый двусуставный шлем с красными перьями пеших
египетских птиц. За его спиной покорно стоял гигант-раб, чье мавританское
лицо было покрыто свежими ссадинами. За плечом раба покоился внушительный
баул с продовольствием, а в руке мавр сжимал легендарную сариссу - страшное
оружие фалангистов, копье, атаки которого не выдерживала ни одна армия
иноземных соседей. Собственное вооружение раба состояла из кочевнического
топора-клевца и перевешенной через поясной кушак пращи.
- Видите, друзья, - воскликнул Клеарх, - какие доблестные мужи желают
принять участие в нашей прогулке!
- Вижу, - кивнул , - однако я не могу понять, зачем человеку, который за утро
сумел раздобыть не только доспехи и оружие, но и раба, гулять столь
далеко...
- Никто не посмеет сказать, что я вор, - со своей коронной кривой улыбкой
процедил сквозь зубы Гай. - А что до прогулок, то какая разница, где гулять
тому, кому домом становится ночь любой земли?..
...Они шли по земле, которая спустя века будет известна как Турция. Набеги
западных персов не могли сдержать лавины Кира. Один за другим пали и были
разграблены богатейшие жемчужины Востока - Келены, Базар, Керамы, Тимбрий.
Когда на развалинах Икониона Ксенофонт повстречал Гая закованным уже в
золотую кирасу, гоплит сказал своему высокопоставленному знакомому:
- О, это в самом деле веселая прогулка!
Гая уже сопровождали два раба и слуга-евнух, которому было поручено
сторожить и прислуживать наложнице Гая, которую он захватил еще в Келенах.
Кем была эта златовласка? Когда под звездами томного Юга Гай тыкал себе в
грудь и пояснял ей:"Я Гай", - затем он осторожно касался тыльной стороной
ладони ее острой груди и спрашивал:"А ты кто? Откуда ты?"
Она кивала - мол, понимаю - и повторяла ему:
- Снежана, Снежана, - и протягивала тонкую руку в ту сторону, где за степями
Великой Фригии горела Константа - звезда северных земель...
К венку с корабельными носами, который во время марша покоился в бауле
одного из рабов, теперь прибавился золотой же венец, верхний край которого
был украшен стенными зубцами - Гай первым проник сквозь пролом в крепостной
стене Тимбрия и получил эту награду с вензелем Кира из рук самого
полководца.
Текла, текла на Восток лавина военной армады. С гиканьем неслись
варварыконники, и в такт скачке плясали над ними кочевнические башлыки с
медной пластиной наклада на лбу. Под красным кавалерийским штандартом,
плывущим в голове колонны, струилась река плащей, шлемов, копий, железных
масок; из этой реки во время атак уносились в цель стрелы
всадников-киприотов, со свистом вылетали арканы степняков, и мелькали,
играли с азиатским солнцем массивные римские мечи-спата, не знавшие уюта
ножн, слышался посвист греческих махайр с жадными изогнутыми клинками.
А под зеленым стягом пехоты шли лучники со скифскими, гуннскими,
сасанидскими луками, с луками "Врзи", за их спинами тяжело раскачивались
колчаны и сагайдаки, до времени покоились на широких плечах клевцы и секиры,
в заплечных сумах пращников ждали своего часа ядра для пращ - биконические,
летящие одни из острых концов вперед, пирамидальные, которыми усыпают
подступы перед вражеской конницей, и смертоносные катаные свинцовые шарики,
которые родосцы - лучшие в Ойкумене пращники - метают жестоко и точно.
Отдельно от варваров шли векселярии - те самые наемники, над которыми плыл
особый прапор с залотыми щитками и поднятой золоченой рукой - вексель. Их
верность знамени была такова, что полководцы для воодушевления воинов иногда
бросали вексель в самую гущу неприятеля и тогда туда бросались самые лучшие
мечники.
Снежана выпросила у Гая доспех и для себя - как смешно выглядывали из-под
великоватой кирасы ее анаксириды - шелковые панталоны цвета лазури. В бою
она не отставала от своего повелителя, которого криком время от времени
извещала о какой-то опасности. Много раз она удерживала вошедшего в раж
победителя от безумной жестокости, выхватывая из-под его меча детей и
старух. Но зато как трепетала она сама от ненависти к молодым персиянкам, с
которыми расправлялась собственноручно - с изощренным женским садизмом. Как
Снежана втолковала Гаю, она не любила женщин покоренных городов "за
лживость": аборигенки красили волосы особой желтой помадой, от которой их
волосы горели ярче, чем кудри Снежаны...
Гоплит Гай гордился своей возлюбленной и часто забывал, что она не жена, а
только наложница. Да какая разница! Разве можно сравнить его счастье с
презренной участью тех дряных бойцов, по бездарности и бедности были
вынужденых довольствоваться "солдатским гаремом", который в тучах пыли с
блеяньем семенил за обозом (да, овец за войском гнали не только как пищу!).
И вдруг все счастье кончилось.
При штурме Даны крепостная стрелометная баллиста пронзила Снежану мощным,
тяжелым копьем. Поток крови, брызнувший из разорванной груди, вмиг
перекрасил ее анаксириды...
Утешая Гая, Ксенофонт процитировал одного из древних философов:"Охотиться
должно как на диких животных, так и на тех людей, которые, будучи от природы
предназначены к подчинению, не желают подчиняться..." Так говорил ... о нет,
не Заратустра, а Аристотель, и его слова гулким эхом отозвались в душе
убитого горем гоплита Гая. Этим город Дана был приговорен...
Атака греческой фаланги - великое зрелище. Гоплиты стоят плечом к плечу,
сомкнув щиты и выставив вперед сариссы. Копья направляют вперед четыре
передних ряда, а четыре задних держат их над головами первых шеренг. В ремни
щита продета левая рука и поэтому правый фланг всегда считался и наиболее
опасным, и наиболее почетным. На правом фланге древнюю боевую песню - пэан -
запевал сорванным голосом гоплит Гай. И, призывая в пэане криком "А-ля-ля!"
бога войны Ареса, фаланга с походного переходила на ускоренный шаг, а затем
- на неудержимый, таранный бег. Клеарх был опытным стратегом и умел выбрать
место для атаки так, чтобы никакое из препятствий не разорвало фронт фаланги
и чтобы атака шла вниз по ровной покатой поверхности... Так были сметены
данайцы, которые дерзнули дать грекам бой под стенами своей крепости. И
начался штурм.
Войско разгорячилось и уже не могло ждать подхода осадных машин и
строительства осадных башен.
Гоплиты отстегнули свои щиты и стали строить несколько "черепах". Колонна
бойцов поднимала щиты над головой и смыкала их кровлей. На образовавшуюся
плоскость взбиралась вторая колонна, но уже меньшим числом, и тоже поднимала
над головой перекрытие щитов. С тыла девятиэтажная "черепаха" образовала
девять высоких - в рост человека - ступеней, по которым на стену могли
взбежать легковооруженные щтурмовики. И эта живая башня медленно пошла к
стене.
А тем временем Кир затеял то, что когда-то станут называть "психологической
обработкой противника". Над наступающими оскалили кровавые пасти драконы,
которые, казалось, вот вот сорвутся с полей колушущихся штандартов.
Неимоверный грохот издавали тысячи барабанов-тимпанов, и к этому грохоту
присоединялся рев десятков тысяч боевых рожков. К крепости Дана шло
несметное воинство, одетой в одинаково серые, запыленные походные плащи, а
когда "черепахи" уперлись в стену, армия сдернула с плеч своих воинов плащи
и защитников крепости вдруг ослепило сияние солнца, отраженного в металле
начищенных доспехов...
О, как Дана поплатилась за убийство Снежаны! Теперь некому было сдерживать
гнев обезумевшего и упоенного битвой гоплита Гая...
За Даной Кир Младший повернул свою армию на юг - в Киликийские Ворота,
прорезавшие своим узким проходом хребет Тавра, вершины которого горели под
небесами вершинами заснеженных пиков.
Были взяты Тарс, Иссы, Мирианда, были превращены в пыль богатейшие оазисы
Аравии и Месопотамии - Тапсак, Корсота, Пилы, которые цвели на берегах над
Евфратом, и великая река Азии текла на юго-восток уже багрово-красной. Эти
воды несли Вавилону весть о страшном нашествии эллинов.
Но Вавилону так и не довелось увидеть армию Кира. Царь Персии Артаксеркс II
собрал миллион азиатов и выступил из своей столицы навстречу завоевателям.
Те ученыу мужи, которые спустя почти два с половиной десятка веков занялись
неблагородным делом разрытия древних погребений и изучения погибших городов
и стран, так и не смогли разыскать провинциальное селение Кунакс, которое
было сметено с лица планеты самумом разыгравшегося сражения.
Первыми схлестнулись две вьюги - лавины серпоносных колесниц. Воины, которые
сошлись следующими волнами, ужаснулись тому, что натворили мельницы сияющих
серпов...
Кир очень надеялся на свою конницу собранных с окраин греческих земель
варваров всех помеетов и мастей. Но коварный Артаксерс знал: если всадников
Кира испугать нелегко, то посеять безумие среди его лошадей очень просто - и
царь подал знал к атаке цепям боевых верблюдов. На каждом верблюде сидел
погонщик и лучник, но кони греков испугались не стрелков и стрел, а их
уродливых веховых животных, чей терпкий, незнакомый запах ветер принес
издалека.
А за верблюдамив бой вступили слоны. Эти бегущие крепости растоптали
дрогнувшую армию Кира. Но когда они повернули к последнему эллинскому оплоту
- всё еще державшимся наемникам - гоплитов спас Ксенофонт. Он, подменив
погибшего Клеарха, повелел зычным голосом:
- Разорвите фалангу и рубите слонам хвосты!
Когда Гай в прыжке достал своим мечом отвратительный морщинистый хвост
первого слона, животное взвилось на дыбы и с его спины посыпались
лучники-персы. Слон, обезумев от боли, перестал повиноваться погонщику,
который едва удержался на его шее, и понесся, увлекая за собой остальных и
топча уже не греков, а персов.
Когда после отбитой атаки слонов наступила передышка, было уже время заката.
Жуток был вид мертвой пустыни, покрытой трупами людей и животных...
Команду над наемниками принял Проксен и оставшиеся в живых стратеги. Ночью,
когда гоплиты вповалку уснули, так и не сойдя с поля брани, начальники,
выставив дозорных, держали совет. Ксенофонт, отличившийся в сражении, не
согласился разделить власть над остатками войска - он был еще молод, и ему
казалось, что есть еще достаточно более опытных военачальников. Совещаться
было в общем-то не о чем - оставалось лишь ждать утра. А под утро с
ультиматумом явились посланники Артаксеркса:
- Либо вы сложите оружие и за ваше мужество будете прощены и отпущены как
друзья, либо погибнете!
Совет поднял наемников - их было уже не тринадцать, а всего десять тысяч.
- Что ответим царю? - спросил у солдат Проксен.
Шеренги молчали. И вдруг с правого фланга послышался хриплый, но сильный и
уверенный голос:
- У друзей оружие не отбирают, ибо друзей всегда лучше иметь вооруженных. А
для нас сложить оружие - значит лишиться последней надежды на спасение или
на достойную смерть! Так сказал я - гоплит Гай.
Артаскрксу ответили отказом.
Пока ждали следующего шага царя, из разведки вернулись дозорные. Мы
окружены, сказали они. Мы в море персов, как крошечный отсров.
Послы еще раз принесли предложение о дружбе. И в знак этой дружбы царь
приглашал греческих военачальников разделить с ним общую трапезу. По словам
послов, царя покорила отвага тех, кто нанявшись на службу за чужое злато,
готов был сложить главу за свою честь.
И Проксен с небольшим числом телохранителей и со всеми стратегами принял
приглашение - "Мы добьемся права на возвращение в Грецию!" Увы, он уходил
навсегда - все гости царя были обезглавлены.
Десять тысяч мужчин ничего не ели уже на протяжении двух суток. На что могли
решиться десять тысяч голодных головорезов, когда им в окровавленной повозке
прислали головы их предводителей? Они решили драться. И десять тысяч глоток
рявкнули Ксенофонту - "Старшим будешь ты!"
С испуганным возчиком повозки Артаксерксу передали пергамент:"Мы ляжем
здесь. Но с каждым из нас ляжет десяток твоих подлых собак!"
Лагерь греков пришел в движение. Ксенофонт построил гоплитов в каре. Лишь
теперь он приказал маркитантам бесплатно отдать все запасы провианта
солдатам. Когда гоплиты утолили голод и жажду, новый военачальник им сказал:
- Нам нечего ждать от персов. Надо уходить. В нашем обозе много лишнего
груза, который был бы нужен победителям, но ни к чему нам. Если мы бросим
этот груз и заколем волов, то их мяса и крови нам хватит на то время, за
которое я надеюсь успеть добраться до селений, не затронутых битвой.
И наемники двинулись вперед. Путь их лежал на Север, к той стороне
горизонта, над которой никогда не появлялось солнце и над которой по ночам
горела Константа - снежанина звезда северных земель.
Потрясенные неожиданным маневром персы разомкнули кольцо окружения, а когда
спохватились, то подоспел приказ Артаксеркса сражение не затевать,
уничтожить каре догоняющими атаками лучников и пращников.
И вот с тыла и обоих флангов, как шакалы на раненого льва, на корпус стали
предпринимать набеги стрелометные конники. Они кусали и убегали, используя
свой излюбленный прием - "парфянскую стрелу", которую всадники выпускали из
лука, повернувшись в седлое к преследователям. Ксенофонт не мог отражать эти
нападения пешими контратаками, ибо их приходилось предпринимать в
направлении, противоположном выбранной цели похода. Конницы же греки не
имели. Не было у них и столь дальнобойных луков, которыми пользовались
персы.
И Ксенофонт решил для создания хотя бы небольшого отряда кавалерии взять
коней из обоза, где их набралось не более сотни. Луки, захваченные при
первом выступлении этого отряда прикрытия, у убитых персов были захвачены
луки, которые были отданы отданы отобранным из числа наемников критянам,
которые всегда славились своей стрельбой. Был также создан отдельный отряд
родосских пращников, чьи свинцовые шарики могли поспорить в дальности полета
со стрелами персов.
Как ждали они захвата первой деревни! И надежды на добычу оправдались.
Во-первых, тактика выженной земли тогда применялась лишь интуитивно, а,
во-вторых, персы просто прозевали резкий маневр Ксенофонта, которым он вышел
на селение, и не успел ни сжечь дома, ни уничтожить запасы продутов. Грекам
удалось захватить даже комарха - деревенского старосту, который впоследствие
согласился стать их проводником, разумеется - за золото.
В селении они впервые за последнюю неделю отвели душу. Время было осеннее, и
дехкхане успели запастись и вином, и зерном, и уже готовились к празднику
забоя скота. Наемники выгребли и съели все, что нашли, кроме огромного
количества лука и сыра, которые были оставлены на дорогу - это была
привычная походная еда. Угнали и весь скот. Особенно в разграбленном селении
их порадовали бездонные ямы, обмазанные известью и содержащие вино, которое
так хранили после необычайно богатых урожаев, когда не хватало амфор и
прочей посуды.
Перед тем, как после суточного отдыха тронуться в путь, по приказу
Ксенофонта был совершен обряд прощания со всеми погибшими. Поскольку не было
возможности предать убитых земле, был сооружен так называемый кенотафий -
пустая гробница - и культ был отправлен перед ним.
На марше Ксенофонт подъехал на своем жеребце к Гаю, который весело шагал,
доверив обессилевшему слуге только щит.
- Приветствую тебя, Гай! - сказал Ксенофонт и спешился. - Отчего ты так
весел и бодр? - и еще спросил шепотом: - Старина, неужели ты веришь, что мы
выберемся из этой передряги?
И Гай тихо, так, чтобы этого больше никто не услышал, рассказал молодому
полководцу:
- Одиссей однажды побывал у племени лотофагов. Эти чудаки питались плодами
очень коварного растения - кто съедал хоть один плод лотоса, навсегда
забывал свою родину, отчий дом и семью и навсегда оставался в стране
лотофагов...
Когда гоплит на этом закончил рассказ, Ксенофонт удивленно поглядел в его
насмешливые глаза:
- Что ты хотел этим сказать?
- Мы все когда-то объелись лотоса - иначе мы не бросили бы жизнь в тихой
Греции и не отправились бы в этот поход, иначе он - этот поход - не стал бы
нашим домом. И теперь нам - скитальцам-лотофагам - надо, по крайней мере,
свято верить в то, что лотос - самая вкусная пища!..
- Чтож, - согласился, подумав, Ксенофонт, - пожалуй ты прав, мудрый Гай!..
Военачальник легко вознесся в седло и стал отставать - он решил проверить
аръергард. А прыжок в седло напомнил ему долгие годы юношеских тренировок,
во время которых его заставляли в доспехах запрыгивать на спину деревянного
коня - так готовили тех, кому предстояло стать воинами лотоса...
...Они шли на северо-восток, надеясь за Тигром избавиться от докучливых
преследователей. Особенно нелегко грекам приходилось на переправах.
Междуречье - богатейшая трана. Трудом имллионов рабов здесь прорыты миллионы
каналов и на орошаемых землях - истинный праздник урожая - инжир, фиги,
пальмы. Но ка нелгко под обстрелом и атаками персов пересекать все эти
многочисленные рвы! А кроме рвов есть и реки. У переправ пять тысяч
наемников выстраивали фалангу полумесяцем, выставивляли через щитовые врезы
сариссы и садились, прячась от стрел и града пращевых снарядов за стеной
щитов, а пять тысяч остальных рыли отводные каналы и обмеляли реку, чтобы ее
можно было перейти в походном строю - в испытанном каре.
Единственной радостью, которую дарили реки, было купание, ибо тела воинов
давно забыли поцелуи губок с благовонными маслами, с которыми при помощи
специальных скребков-стленгидов можно снимать с тела грязь. Но Тигр обмелить
было невозможно.
И снова отличился гоплит Гай. Вспомнив свои прежние походы, он дал
Ксенофонту отличный совет. Греки перебилы весь скот, который гнали за собой
- волов, коз, овец. Из их шкур были сшиты мешки, которые заполнили
хворостом. Эти мешкипонтоны соединили ремнями и связали мост, который был
покрыт циновками и фашинами из хвороста. По настилу фашин и тронулись на
левый берег Тигра гоплиты. Конница до последнего прикрывала переправу, а
затем с легкоооруженными пращниками бросилась вплавь. Потерь было мало.
Намничество своим рождением убило спартанскую школу боевого воспитания, в
которой веками ковался несгибаемый дух потомственных воинов. Но новая
система организации армии на смену этому принесла тренировку, прикладную
подготовку, выработку выносливости - совершенствование не духовное, а
физическое. И этих качеств профессионализма при отступлении десяти тысяч
было достаточно - боевое воспитание тут было просто некому демонстрировать.
А эти мужчины, за плечами которых были многие походы, из которых они
возвращались с богатыми трофеями, были неплохими профессионалами - они были
выносливы и очень любили жизнь. Глядя на них, мужеством проникался даже
обоз, заключенный в центре каре - все эти маркитанты и маркитанточки,
мастера, лекари, жрецы и рабы.
Десять тысяч упрямо продвигались по левобережью Тигра на север. Они
форсировали Фуск, Большой и Малый Заб, взяли город Ларису, лежащий в устье
Заната. Здесь, на границе Мидии, в начале земель воинственных кардухов, их,
наконец, оставил конвой царских войск - их преследователь Тиссаферн
отправился в обратный путь, в Вавилон. Здесь, на этом отрезке пути греков
ждал и особый враг - незнакомый им до сих пор хмельной напиток - делил-бад,
одуряющий мёд, который пчелы несли то ли с цветов рододендрона, то ли с
азалии. Но наемники приноровились и к встреченным визжащим ордам кочевников,
и научились выгонять дурь из подлого меда - его вываривали и смешивали с
сахаром.
На восточных отрогах Антитавра, в сердце Малой Армении, греков ждало
объединенное войско кардухов, таохов, армян и скифинов. Ну что же - "Воины,
жертвы нам благоприятны, птицы предвещают удачу, предзнаменования прекрасны.
Вперед!" - уже готов был скомандовать Ксенофонт. Он уже обучил армию новой
тактике - разделив все войско на лохи (лох соответствовал современной роте),
он назначил лохагов (одним из которых стал гоплит Гай) и дал лохагам свободу
в маневре. ("На основе организационного расчленения спартанской армии в
особых условиях боя на резко пересеченной местности зародилось тактическое
расчленение войск. Тактической единицей стал спартанский лох" - профессор,
генерал-майор Е.А.Разин).
Но битва не состоялась - прибыла группа туземных парламентеров, которым
удалось втолковать, что греки не претендуют на их земли, что им нужен лишь
проход и что они идут из Междуречья, где сражались с Артаксерксом.
Объединенные силы туземцев, которым был ненавистен персидский монарх,
согласились пропустить наемников к Черному морю, которое тогда называли
Понтом Евсинским. Да, битва не состоялась, но лишь с неприятелем, а впереди
греков ждал кошмар зимнего похода через цепи Южного и Северного Армянского
Тавра.
Следующей ночью Гай, который уснул на земле, завернувшись в походный плащ и
положив голову на щит, приснилась Снежана. Но она почему-то была не рыжей, а
седой. Ее белоснежные волосы укрыли лохага Гая, и он проснулся, задыхаясь.
Его с головой покрывало снежное одеяло. В ознобе он встал и ... не увидел
соратников. Лишь кое-где из-под снега выходили тоненькие струйки жиденького
пара. Те, кто проснулся и догадался, что произошло, не хотели вставать - под
снегом было хоть немного теплее. Гай, дрожа, подошел к одной из обозных
повозок, натряс из амфоры в ладонь загустевшего оливкового масла и принялся
растирать закоченевшее тело. Немного согревшись, он закричал:
- А-ля-ля!
И боевой клич поднял спящую армию.
Они все глубже внедрялись в горную страну, и их ноги, обутые в изношенные
сандалии и легкие калигулы, все глубже вязли в снегу. Где же ты, добрая
милая Греция, где твое жаркое солнце?!.. Десять тысяч продолжали свой
анабасис - восхождение - и не ведали, что уже совсем скоро, через три-четыре
перевала они однажды услышат радостный крик Гая:
- Море! Море! Дошли!..
А.Деpевицкий, газета "Волонтеp"
Из рукописного архива
агенства "Бутылочная почта"
Вудс Роджерс
КОНЕЦ МЕМУАРОВ КАПИТАНА
УИЛЬЯМА ДАМПИРА
Дважды в день по паркетному глянцу лондонской Национальной галереи проходит
престарелый служитель с обрюзгшим лицом в седых бакенбардах. Не очень
пыльная работа у старого Боба Виндейла: всего-то стереть пыль с золоченых
рам старинных портретов. Дважды в день у одного и того же из многих
портретов Боб задерживается дольше, а, уходя, произносит короткую фразу:
"Проклятые чинуши!"
Я, капитан Вудс Роджерс, с Бобом полностью согласен. Под этим портретом
латунь шурупов держит бронзу таблички с витиеватой надписью "Уильям Дампир
- пират и гидрограф". Проклятые чинуши! Пиратом Вилли не был никогда. Он был
буканьером и приватиром и всегда оставался преданным Короне и ее королеве.
Пират же тот, кто не видит различия флагов и грабит соотечественников наравне
с чужаками: "У нас есть все, кроме денег, совести, родины и флага!" Вилли
никогда не хотелось спорить с виселицей, на которую за пиратство можно угодить
под флагом любых колеров. Нельзя Дампира назвать и гидрографом...
Старость отворила вселенской совести новую дверь: она позволила ей
погостить и во мне. И пока моя строптивая натура терпит капризную квартирантку,
я, капитан Вудс Роджерс, хочу исповедаться миру в моем грехе перед Вилли и
Богом.
...Вечный должник десятка кредиторов, мелкий земельный арендатор Дуглас
Дампир из деревушки Ист-Крокер, которая въелась в земли графства Соммерсетшир,
ни за что на свете не оставил бы своих детей так рано, если бы знал, что одного
из его сыновей узнает весь Старый и Новый Свет. Именем одного
из его четырех драчунов Провидение будет до икоты пугать испанские колонии.
Увы, несчастный бедняк умер, когда этому парню, единственному из семьи
Дампиров, которого коснулась своим крылом Фортуна, исполнилось всего семь лет.
Дуглас Дампир умер не распрямившись, не расставшись со своею сутулостью даже
в иссохшем дубовом гробу. Умер, не ведая иных мест, кроме старого и унылого
Ист-Крокера, зная только промозглые туманы, стужу и голод. Умер, насквозь
пропитавшись запахом соммерсетширских отар туповатых и флегматичных мериносов.
После смерти отца Уильямом управляло то, что в последствии применительно к
нему было названо "удовлетворением рано развившейся страсти видеть мир".
"Ландскнехт" - "слуга земли", а что такое "лесоруб" - это вы, читатель,
знаете. Так вот, Дампир приобрел опыт ландскнехта и авантюриста-лесоруба,
повидал Яву, Ямайку, Британский Гондурас и неласковые воды Ньюфаундленда. Он
огорчил своего воспитателя полковника Хеляра характеристикой, полученной
от бывшего однополчанина Хеляра, у которого Уильяму довелось работать
надсмотрщиком на сахарных плантациях Ямайки (управляющий написал воспитателю
нового надсмотрщика:"Дампир - человек, несклонный долго задерживаться на
месте"). И после всего этого Дампир вдруг вернулся в добрую старую Англию.
Он вернулся с прелестным трофеем - с рыжеволосой и зеленоглазой чертовкой
Юдифь. Его возвращение прибавило матронам Ист-Крокера уверенности в их
собственном семейном лидерстве:"Уж если эта сопливая девчонка скрутила столь
отпетого бродягу, то я моего вахлакa..."
Ради Юдифь Дампир решился на приобретение земельного участка, на обзаведение
собственным поместьем и даже на женитьбу. Последнему он более всего удивлялся и
тогда, и впоследствии.
Однажды Уильям - во время мертвого штиля в Саргассовом болоте - поведал мне о
том, что послужило причиной их разрыва. Дело в том, что еще в возрасте
неполных девятнадцати лет, коротая дни и ночи в доспехах и в вооружении
солдата ямайских гарнизонных караулов, Дампир стал вести дневники. Юдифь
как-то раз допустила непоправимую оплошность: швырнула дневник супруга в
пылающий камин. При этом она имела наивность кокетливо осведомиться:
- Уж не любишь ли ты свою писанину больше, чем меня? Иди ко мне, мой великан!
Дампир тогда кое-как совладал со своим гневом и откликнулся на зов. Вообще,
перечить Юдифь было трудно, ибо спорят с силой, а не с красотой. Он пришел
к ней на всю их последнюю ночь. Утром Дампир склонился над спящей женой
для прощального поцелуя. Не успевшая отдохнуть Юдифь сонно спросила:
- Ты куда, дорогой?
- На Тортугу.
- Только ненадолго, мой хороший. Там такие распутные женщины...
Юдифь тут же уснула, а Уильям забросил за спину тощую котомку с парой
пистолетов и отворил дверь в утреннюю сырость Ист-Крокера, с которым ему
предстояло попрощаться еще один раз.
Чертовку-Юдифь, как мне кажется, Дампир все-таки любил. Много лет спустя на
нашей базе на острове Горгоны он так сказал мне о своем бегстве от спящей
рыжей женщины:
- Да я и сам тогда вовсе не хотел писать: для этого мне было слишком
хорошо. А раз так, то что путного можно было написать? Зато теперь я пишу
длинно и много...
Без тех шести коротких месяцев их супружеской жизни Дампир вел свой дневник
сорок четыре года кряду. До самой смерти перед вечерней молитвой он садился
за стол или брал на колени тетрадь роттердамской бумаги и открывал ее тяжелый
кожаный переплет...
Итак, в октябре 1679 года, когда наиболее романтические умы мира еще не
помутились дурманом термидорианского календаря и никакие жестокие
теории еще не соблазняли личность поступиться своим счастьем ради
иллюзорного рационального социума, Уильям Дампир на борту почтовой шхуны
прибыл к вратам столицы морской вольницы - в веселую и шумную Тортугу. И будь
я проклят потрохами всех на свете кашалотов, если спич ядовитого Коули, в
котором он представил мне Дампира в тортугской таверне "Хромой Альбатрос", не
предвещал того, что в итоге заставило меня засесть за эти объяснения!..
В "Хромом Альбатросе" плескалась какофония запахов: буканьес (мясо буйволов,
запеченное особым образом), пальмовых столов, залитых испанским ромом, чад
панамских наркотических трав и дух крепких, жизнерадостных мужчин. Язва
Коули рассказывал:
- Мы с Вилли пренебрегли Святыми Валентинами и покрутили шашни с нашими
туземными мадоннами. В трюмах у нас тогда скучали три десятка страстных
черных прелестей с Берега Слоновой Кости. Эта интрижка вызвала ужасный
шторм, который отогнал нас почти к шестидесятому градусу южной широты.
Только там, среди айсбергов у Южных Сандвичевых, мы немного остыли и, вылив
на вконец отупевшие головы штурвальных по мере забортной воды, велели им
почаще глядеть на картушку компаса и держаться более северных румбов...
До своего увлечения буканьерством Коули зарабатывал на хлеб в Кембриджском
университете, где он горбатился магистром искусств. Были у Дампира и другие
не менее интересные знакомства. Например, он обратил внимание на известного
Джона Кокса, который мог, не поморщившись, вырезать целую индейскую деревню,
а затем со слезой на щеке исполнить на лютне мелодичную ирландскую балладу.
Я могу с абсолютной точностью назвать час, когда у Дампира испортился
характер. Это был час кончины его его любимца Джоули - цветного
мальчишки-раба, которого Дампир за плату демонстрировал в балаганах
паноптикумов лондонского Сохо после двенадцати лет своих кругосветных
скитаний. Из этих странствий Уильям привез две ценности: дневник путешествий,
который Дампир, как и во время походов по сельве, хранил в бамбуковом
цилиндре, и этот татуированный с головы до ног мальчишка, о котором в афишах
писали, что он - "знаменитый раскрашенный принц". Сорванец скончался через
месяц после прибытия в Лондон и оставил Дампира безо всяких средств к
существованию. Дампир призадумался и решил разменять на фунты стерлингов и
второе сокровище.
Издатель Нептон сразу смекнул, чего может стоить рассказ буканьера о
кругосветном путешествии.
В первый день наборный цех стоял: рабочие не польстились даже на премиальные
и до поздней ночи слушали школяра-чтеца, легче остальных разбиравшего
летящий почерк Уильяма Дампира. В типографии Нептона кашляли мушкеты, рвалась
картечь, свирепый зюйд рвал заледеневшие снасти, тигр с зашитой пастью,
которому так поразился и которого так пожалел Дампир в далеком Сингапуре,
поочередно сражался с пятьюдесятью боевыми слонами, на печатные машинымастодонты
садились тропические птицы всех цветов радуги, а свирепые вожди
кровожадных племен стучали наконечниками копий в тусклые решетчатые витражи
покрытых свинцовой пылью окон старой типографии. Через несколько дней пять
тысяч этих феерических миров, уже вшитых в перплеты, мальчишки-книгоноши
снесли в магазины и лавки Лондона. И в тот же вечер пять тысяч семей,
живущих в сердце той Империи, над землями которой никогда не заходило солнце,
клялись завтра же рассказать о новой книге всем своим знакомым... Поверьте,
десять процентов за переиздание "Нового путешествия вокруг света" обеспечили
скряге-Нептону весьма сытую и беззаботную старость. Это говорю вам я, капитан
Вудс Роджерс.
И все-таки даже такого триумфа Дампиру было мало. Он с сожалением вспоминал
те ускользнувшие возможности изведать и описать еще более потрясающие
приключения и божился, что в следующем плаваньи он наверстает упущенное. В
самом деле, зачем было торопиться с подавлением бунта на подходе к Гуаму,
когда матросы решили продолжить путешествие, подкрепляясь мясом своих
офицеров. С расправой стоило повременить, и тогда описание тихоокеанского
траверса могло бы получиться гораздо более эффектным.
А как можно было бы украсить случай с его высадкой на один из островов
Никобарского архипелага!.. Разумеется, украсить вначале не на бумаге, а в
жизни, ибо разве можно с совершенной достоверностью описать то, чего не было
в реальности, то, что создано фантазией не Фортуны, а ее раба. О, тем
топором, который Дампир выменял у аборигенов на каноэ, можно было бы добыть
себе джонку шамана!..
Теперь Дампир не жалел о плаваньи, в один из дней которого он записал в своем
дневнике:"Меня достаточно утомила эта сумасшедшая команда..." Тогда он
собирался даже бежать с корабля. Впрочем, чтобы отдать должное Истине, следует
процитировать и следующую фразу дневника:"Однако, чем дольше мы будем плыть,
тем больше знания и опыта я получу, что есть моей главной задачей..."
На Дампира снизошла известность. Сам сэр Джонатан Свифт увидел в Вилли
прототип капитана Покока, с которым вскоре "вышел в плаванье" Гулливер:
"Этот капитан был славный малый, но отличался некоторым упрямством
в своих мнениях, и этот недостаток погубил его..." Хотя, как думаю я,
капитан Вудс Роджерс, Дампира погубил отнюдь не этот недостаток. Его
погубила даже не страсть видеть и описывать мир. Дампира погубило желание
сочинять и списывать со своей биографии книги.
Успех и особенно утверждение действительным членом Британского Королевского
научного общества позволили Уильяму окрутить Адмиралтейство и его первого
лорда. Впрочем, говорят, и сам Колумб изрядно поводил за нос и Фердинанда, и
Изабеллу (короля Арагона и королеву Кастилии), когда обещал им заокеанские
сокровища. На самом деле, Христофору хотелось просто найти и увидеть что-то
новое. Дампир же убедил первого лорда Адмиралтейства графа Оксфорда, что
Великобритании необходима экспедиция к берегам Новой Голландии. Граф
собственноручно составил и подал Королеве характеристику кандидата на
капитанский патент предприятия: "Дампир - опытный кормчий. С одинаковым
совершенством он владеет астролябией, секстантом, парусами, бомбардами,
пистолетом и саблей..." О, если бы Ее Величество знали, что на уме у
протеже Оксфорда! Лишь после гибели "Косули" и окончания ее экспедиции
Адмиралтейство поняло, что компания снобов Королевского флота - среда,
остро враждебная характеру Дампира, никогда не грешившему почтением
к наибольшей глупости, которой только способен служить человек - дисциплине.
В буканьерских экипажах каждый член команды повиновался только капитану и
на верность ему целовал Святую Библию. Но как странно подчиняться нелепым
уставам, авторы которых со своими клистирами, пьявками и грелками остались
на таких далеких теперь берегах!.. За приверженность уставам и склочный
характер Дампир избил тростью и заковал в кандалы своего первого
помощника Джорджа Фишера и по возвращении в туманный Альбион поплатился
за это крупным штрафом и судейским приговором, который гласил: "Капитан
Дампир - не тот человек, который может быть использован как командир
какого-либо корабля флота Ее Величества". Опять оставшись без гроша,
Дампир не огорчился: теперь он знал, как делать береговую часть своей
жизни. В этом плаваньи он "сочинил" такие приключения, что ... что
спустя пару месяцев после возвращения новый лорд Адмиралтейства принц Георг
Датский в связи с выходом в свет новой книги Дампира -"Путешествие в Новую
Голландию" - представил автора самой Ее Величеству королеве Великобритании.
В следующем плаваньи с Дампиром был уже и я, капитан Вудс Роджерс,
а тогда - еще совсем зеленый штурманенок. Начало было в Лондоне.
Я увидел его во второй раз, впервые после встречи на Тортуге. Там, среди
толпы буканьеров,поражавших блеском золота и серебра, которые сияли повсюду:
на груди в виде массивных блях, в виде браслетов и колец на руках, среди
толпы, которая бряцала богатейшим оружием, достойным самого знатного идальго,
в море платков от общих потаскух-возлюбленных, среди покрытых романтическими
шрамами и обезображенных жестокими увечьями абордажных рыцарей, там Дампир
показался мне несколько чопорным и даже вызывающе изысканным. Но тут, на людной
набережной старушки-Темзы, Дампир удивлял обывателей обратным: простой
фетровой шляпой, суконным потертым камзолом и видавшими виды башмаками, которые
совершенно не вязались с его уже общеизвестным имиджем. Правда, из-под его
шляпы, достойной скотовода из северных провинций, во встречных впивались
холодные, чуть насмешливые и пытливые глаза. Именно эти глаза тысячи моих
сограждан так боятся увидеть в потемках какой-нибудь сырой и зловонной
припортовой подворотни.
Если учесть. что теперь Дампир командовал 200-тонным "Сент-Джорджем", купленным
в самом начале войны за наследство развалившейся испанской империи жирным
бристольским купцом Томасом Эсткорутом; если учесть, что теперь в распоряжении
Уильяма были 26 тяжелых пушек и десять дюжин отборных головорезов со всех
концов света, то легко было поверить, что теперь от имени, от славы и от новой
экспедиции Дампира испанцы станут шарахаться не только в темных подворотнях
тропических архипелагов, но и там, где их неуклюжим громадам (галионам и
галеасам) развернуться значительно легче: на площадях великих океанов,
озаренных фонарями бессмертных небесных светил.
Зато с выходом в море Вилли приоделся. Он знал, что если отрепья для
сошедшего на берег моряка - своеобразный шик, то с капитанского мостика лучше
слышен голос того, кто закован в позолоченные латы, из-под которых видны
брабантские кружева воротника, дорогие чулки и ботфорты из самых лучших кож.
К тому времени Дампир во флибустьерских жизни и профессии успел
изведать все. Люди с его жизненным опытом, рассказывая о своих похождениях и
отвечая на упреки маловерных в недостатке правдоподобия, обычно отвечают:
"Салага ты! Я видел столько, что мне и врать не надо!" Но до сих пор Дампир
не видел двух явлений - взятия богатого города и победы над манильским
галионом. Этого настолько недоставало в его книгах, что команда скоро начала
роптать : "Сент-Джордж" стал охотиться только за этими целями. Для
таких дел нужна особая удача, а пока галионы проходили где-то в стороне, а
богатые города оказывались нашпигованными испанской артиллерией.
Да, команда предпочла бы более скромную, но более надежную добычу. И вот
однажды первый помошник капитана Хаксфорд решился высказать все претензии.
Это стало продолжением его регулярных ссор с представителем судовладельца
Морганом, с которым Дампира связывало общее буканьерское прошлое. Хаксфорд
успел раззадорить матросов на бунт. "Мы - приватиры,- заявлял подстрекатель. -
Наше дело - грабить, а не гоняться за призраком плавающей испанской казны".
Дело было 22 июля 1701 года. Сахара плавилась в тысяче миль от нашей короткой
стоянки (мы задержались на траверзе Островов Зеленого Мыса), но дыхание
пустыни - трепетный пламенный сирокко - все норовил развернуть наш "СентДжордж",
мерно приседающий с зарифленными парусами на океанских качелях, лагом
к своим обжигающим струям. Мы с Дампиром стояли на юте, опираясь на горячий
растрескавшийся дуб резного планширя.Оба имели при себе по сабле и по паре
пистолетов, и их раскаленная сталь жгла наши бедра. Дампир был черен от
тропического солнца и злости.
Вся команда глядела на шлюпку, которую капризный сирокко уносил от "СентДжорджа"
все дальше в океан, неуправляемый, брошенный
на волю волн челн уставшего Харона. Шлюпка везла в иной мир Хаксфорда -
приговоренного заговорщика, снабженного лишь пятипинтовым анкерком гнилой воды.
- Вилли, - послышался голос новоиспеченного первого помошника Боба Виндейла,-
а не поставить ли нам стакселя?
Виндейл, еще вчера на баке запросто окликаемый "Боб Мятая Корма" и с
которого я начал мой настоящий рассказ, решил, вероятно, продемонстрировать
свою хватку навигатора: стакселя он хотел поставить для того, чтобы развернуть
"Сент-Джордж" кормою к ветру и тем несколько уменьшить бортовую качку.
Дампир развернулся, и я понял, что Хаксфорд мог бы быть рад тому, что ему не
довелось отведать капитанских кулаков... Кстати, его через неделю, как
оказалось впоследствии, подобрали португальцы, а еще через месяц он стал на
вечную стоянку у ограды монастыря Санта-Лючии. Да, так вот, покончив с
молниеносной экзекуцией, на которую ошеломленно пучила глаза вся команда,
Уильям спросил у Виндейла:
- Теперь ты вспомнил, как надо обращаться к капитану?
- Сэр,..- выдохнул Боб одними губами и уронил свое тело на палубу.
Тогда никто не мог представить, что на исходе жизни Мятая Корма будет с
большой любовью и дважды в день вытирать пыль с рамы капитанского портрета...
С бака послышался ропот, а затем возмущенные выкрики. У нас на юте из кают
поднялись и стали рядом с нами до зубов вооруженные офицеры.
...Вечером в кают-компании Дампир выглядел несколько уставшим. Те самые
брабантские кружева его воротника, которые утром сияли с мостика крахмальной
белизной, теперь были забрызганы кровью. Конечно, чужой, поскольку Уильям
всегда был непревзойденным фехтовальщиком. Мне казалось, что, утолив свою жажду
и печаль вином, капитан сегодня уже не сядет за дневник и не опустит орлиное
перо в чернильницу с синеватым соком каракатиц, которых ему наловили в
Сенегальском эстуарии перехваченные у Сэма Флиндерса черные невольники с
Каморских островов. Но я ошибся. Когда ночью меня разбудил выстрел...
Подавив бунт, Дампир велел матросам привязать их предводителя Гарри на якорь.
Они не любили друг друга. Причиной этого был конфликт из-за трубки
Дьявола Кидда. Одноглазый Гарри, получив на Тортуге страховку Берегового
Братства за желтый глаз, потерянный в бою, отдал все золото за трубку, которая,
по уверениям купца, принадлежала знаменитому Кидду. Увидев накануне свалки
Гарри с курящейся трубкой, которая не имела покрышки, Дампир пообещал, что
в следующий раз он выкинет трубку за борт, а Гарри привяжет на якорь. Но Гарри
уже успел вообразить себя новоявленным Киддом, и можно не сомневаться, что бунт
он поднял не из-за солидарности с Хаксфордом, с которым был тоже не в ладу, а
просто за право свободно курить трубку, угрожавшую огнем кораблю. Теперь трубку
курили кальмары, а Гарри... О, когда тебя раздевают и изогнутого дугой
привязывают к лапам якоря и когда волна час, два, сутки, двое лижет и бьет
тебя по ляжкам и заднице, тогда тело постепенно мертвеет, и уже при его полной
нечувствительности к боли мясо начинает кусками падать в океан...
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Когда ночью после бунта раздался этот выстрел. я выскочил из каюты и постучал в
капитанскую каюту. Дампир тотчас ответил:
-Вудс, заходи! - он сидел за столом, склонившись над своим дневником, и прежде,
чем ответить мне, неторопливо дописал строку: - Нет, Роджерс, это не очередная
заварушка. Это кто-то из наших сердобольных пай-мальчиков взял мушкет и из
жалости раскроил Гарри череп. Если не веришь, пойди, погляди.
Со шпагой в одной руке и с кинжалом в другой я выскользнул на палубу. Она была
пуста. Я пробрался на бак и заглянул за фальшборт. Тело Гарри безжизненно
обвисло, а волна заботливо смывала кровь из огромной дыры во лбу. Волна делала
это с заботливостью пожилой сестры-бернардинки, и можно было подумать, что
она сейчас наложит и корпию... Я в молитве поднял глаза к небу, и оно показало
мне Южный Крест.
- Нет, Вудс,- сказал мне Дампир, когда я с докладом вернулся к нему. - Я не
очень жестокий. Хаксфорда мне даже жаль. Не стоило заставлять его мучиться.
Как офицер, он вполне заслуживал пули на доске, продетой в клюз... Что-то,
Вудс, устал я от моря...
Но это было не так, он устал не от моря. Тут была иная закавыка. Море
и документальность его жизни сковывали перо Дампира-писателя. От всего
пережитого очень нелегко уйти. Потому, вероятно, столь занудливы мемуары
адмиралов. Чем ярче была реальная жизнь, тем труднее измыслить жизнь , которая
не уступала бы той реальности...
Я опасаюсь, что мои копания в странностях Дампира читатель может воспринять как
попытку хоть частично компенсировать мою вину перед этим человеком. Мол,
поглядите, по крайней мере, плох не только я... Поэтому вернусь к тому, с чего
я начал: к моему греху перед этим, если не великим, то весьма незаурядным
человеком.
Вы, конечно, знаете, кем был и кем стал для мира пресловутый Александр Селкирк.
Он, прототип Робинзона Крузо, выписанного Даниэлем Дэфо, на остров ХуанФернандес
сошел с галеры, шедшей в эскадре с дампировым "Сент-Джорджем", а
через четыре года был подобран на борт моего "Герцога". Да, мне довелось
знаться со сплошными прототипами: из Дампира Свифт вылепил Покока, из Селкирка
Дефо выпестал Робинзона, только я всегда делал из себя только себя самого...
Кстати, не верьте тем, кто говорит, будто квартирмейстер Селкирк был высажен на
Хуан-Фернандес насильно. Нет, обидившись за что-то на капитана своей галеры
Стрейдлинга, этот избалованный парень сам решил сойти на необжитый берег. И
Хуан-Фернандес он тоже выбрал сам. Надеялся, что его подберет Дампир, шедший
на "Сент-Джордже" вослед за галерой? Шут его знает... Но к дьяволу этого
Селкирка! Он пробежал между мною и Вилли, как черная кошка!
Став капитаном "Герцога", я решил последовать примеру Дампира: я стал вести
дневник и по возвращении надеялся увековечить имя Вудса Роджерса на скрижалях
великой британской литературы.
Поначалу сам Дампир давал мне кое-какие рекомендации, а над тем, что я стану
его конкурентом, он по-стариковски и вполне добродушно смеялся. Уильям знал
себе цену и был уверен, что сумеет написать роман, который не залежится на
развалах торговцев книгами. Тем более (и я подчеркиваю это), теперь он писал
не отчет об очередной экспедиции, а именно роман."Море. И в нем - море крови.
Пираты, королевский флот, щорох парусов и треск лифов обворожительных пленниц,
и золото, проклятое золото!.. О, я подразню пуританскую старую Англию!.."- так
говорил он о своей затее сам.
Но стоило нам принять на борт Селкирка, как началась наша слежка друг за
другом. Кто бы мог подумать, что корсары могут ревновать друзей к ... теме!
Дампир, более, чем я, искушенный в литературных делах, действовал, как
заправский пройдоха-журналист (о, как я ненавижу этих борзописцев за их
псиную преданность государственным идолам!..) Дампир затаскивал Селкирка в свою
каюту, как следует накачивал его ромом и сцеживал с его языка побасенки о
житии на необитаемом острове прямо в свой на глазах распухающий дневник!..
Развязка была неожиданной.
Нам очень не везло. Наши дела были настолько плохи, что в день Св. Валентин я
велел выкатить на палубу две оставшиеся у нас бочки ямайского рома и уже не
предложил, а приказал команде пить за своих любимых. Я надеялся, что
послушание этой доброй морской христианской традиции обратит мысли моих
бродяг к их оставленным возлюбленным и хоть немного поднимет настроение людей,
потерявших самое главное - веру в свою счастливую звезду.
...Когда я очнулся и сделал добрый глоток рома, меня потрясла царившая на
"Герцоге" тишина. Вернее, тишины, разумеется, не было: пел ветер,шумела волна,
но вповалку лежавшие тела офицеров и матросов были беззвучны. Ни один не
храпел и не стонал в этом тяжком забытьи... Я вышел на палубу и по рысканью
нашего кильватерного следа понял, что на "Герцоге" не осталось трезвых. Что ж,
как мы пели тогда, "корабли без рома воняют навозом"...
Едва я добрался до своей каюты, как в ее мотающуюся дверь ввалился Дампир.
- Вудс,- заплетающимся языком сказал старик, - Вудс, спасибо тебе. За этот
день Валентин... Я вспомнил Юдифь... Спасибо тебе... Вот, - он протянул мне
дневник, - это тебе... В благодарность... Мы вернемся, и я к ней вернусь!..
Я сличал дневники - свой и Дампира. Я делал выписки из его дневника и вклеивал
в свой. Это была какая-то лихорадка, в которой я не заметил, как мы добежали
домой, как закончилась тяжба с Ост-Индской компанией, обвинившей нас в
нарушении их монопольного права на перевозку грузов из районов Индийского
океана. Я пришел в себя только в долговой тюрьме, в которую угодил из-за
того, что не привык возвращаться без добычи и жил не по средствам. Моей
единственно ценной добычей в этом плаваньи был дневник Уильяма... В тюрьме
меня посещали и знаменитейший журналист Лондона Ричард Стиль, и сам Даниэль
Дэфо. Конечно, все они интересовались моими записками. Но мой дневник был в
издательстве Нептона, и вскоре вышедшая книга позволила мне рассчитаться с
долгами и отправиться в новое плаванье. Уходя, я оставил дневник Даниэлю Дефо.
Моего возвращения дожидались несколько сюрпризов.
Во-первых, весь мир уже читал "Робинзона Крузо". Дени оказался отнюдь не
бесталанным парнем.
А во-вторых, меня ждало известие о кончине Уильяма Дампира. Мне удалось узнать
лишь то, что Юдифь он разыскать не смог, а умер в марте 1715 года. В последние
годы за ним ухаживала его кузина Грейс Мерсер. Ей и брату Джорджу Уильям
завещал свой крошечный земельный участок. Увы, после смерти Дампира остались
кое-какие долги, и наследники не получили ни гроша (2000 фунтов стерлингов за
проданные с аукциона участок и имущество едва-едва покрыли его последний
долг). Место погребения Уильяма осталось неизвестным, и его могилу я так и не
смог отыскать.
1749 год от Рождества Христова
Капитан флота Ее Величества королевы Великобритании
В у д с Р О Д Ж Е Р С
Мемуары Вудса Роджерса расшифровал и подготовил к публикации
А л е к с а н д р Д Е Р Е В И Ц К И Й
(газета "Волонтеp")
ОПЕРАЦИЯ "ЭГРЕГОР"
- То, чего вы хотите, господин президент, просто невозможно, - в который
раз устало повторил адвокат Фэлд. - Отвоевать приоритет идеи Бифуркации -
это для нас совершенно нереально!
Лицо Статтама исказилось - гнев слился с презрением. Ноздри президента
раздулись, складки прорезали обрюзгшие щеки, глаза исподлобья сверкнули
белками:
- Ваше зюйдлендовское благородство не стоит и выеденного яйца. Вы не свободный
адвокат, а шелудивая подобострастная собака, которая не смеет тявкнуть на
своего сурового хозяина.
Фэлд поморщился:
- Сэр, я не скрою - мне, как и всем новакам, действительно нелегко разговаривать
с людьми. Но если полное взаимопонимание невозможно из-за видовых различий, то
это вовсе не значит, что я недостаточно квалифицированный юрист. Вот уже более
месяца мы с вами пытаемся выработать стратегию судебного процесса и до сих пор
не сумели даже сформулировать суть вашего иска. Ну скажите же наконец - чего вы
хотите от магистрата Зюйдландии?
Статтам закурил и откинулся на спинку низкого кресла:
- Да, я не могу найти хорошего адвоката среди моего, - на этом слове он сделал
ударение, - вида. Но вы прекрасно знаете, что всех вас я считаю уродливыми
мутантами, и потому - оставьте ваш апломб! - он возбужденно ударил ладонью
по колену и пепел сигареты осыпался на дорогой ковер. - Этот сопляк пришел в
мою фирму распоследним голодранцем. Да! И я взял его лишь из-за того
пресловутого "блеска глаз", к которому потом так ревностно аппелировали ваши
драные комиссии. О, глупец, я думал сэкономить на пройдохе-Лиссе пару тысяч
долларов! И он так легко согласился на предложенную ставку. Влетели ж мне
эти тысячи, на которые я тогда раскатал губу!..
- Познакомьтесь - это новый сотрудник вашего русского отдела, - представил
Лисса коллективу пожилой референт президента.
Лисс коротко кивнул.
Его с интересом изучало около дюжины молодых людей. Толстяк, чье рабочее
место было у дальнего окна, весело крикнул:
- Виват, еще одним шизиком больше! Нас теперь двенадцать!
Заведующий отделом, который по возрасту не отличался от своих подчиненных,
положил Лиссу руку на плечо:
- Да, теперь нас, как апостолов, двенадцать. Я твой шеф. Можешь звать меня
Максом.
Статтам раскачивался в кресле:
- И ведь я собственной рукой подписал приказ о его первом повышении!.. Фэлд,
не обижайтесь на меня - мне трудно не чертыхаться, вспоминая начало каръеры
магистра Лисса. Представьте - ведь он тогда действительно заслужил повышение.
Когда мне сообщили, что ему удалось выйти на компьютерные сети архивов русской
службы безопасности, я расхохотался. Странный, нервозный, щуплый мальчик с
характерными признаками шизофреника - и вдруг!..
- Поздравляю, Лисс, - Макс искренне пожал руку герою дня. - Теперь мы сможем
подготовить к печати новое издание энциклопедии аномальных личностей по той
шестой части света, которая в наших информационных банках была белым пятном!
Изданный том впечатлял: не отличаясь от своих старших братьев по оформлению,
которое было традиционным, он ошеломлял объемом.
- В структуре тома было что-то новое? - поинтересовался адвокат Фэлд.
- Нет, конечно - нет! - возмутился Статтам. - Для фирмы "Статтам и все звезды"
традиции были священны. Схема подачи материалов была давным-давно обкатана.
Да что вы привязались ко мне с расспросами?! Соль была вовсе не в этом томе.
Просто он стал стартовой площадкой для корабля бредовых идей Лисса. Доход -
миллионные тиражи, его тридцать процентов прибыли - дали в руки этому безумцу
необходимый начальный капитал...
Вечером смертельно уставший адвокат Фэлд закрыл бюро и поднялся в гараж. Черт
бы побрал этого Статтама!
Автопилот гнал катер по снежной пустыне. В Земле Королевы Мод был разгар зимы,
и зенит полыхал переливами сияния.
Витальдина предложила на ночь помассировать ему виски. Она знала, что гость
Зюйдландии окончательно измучил мужа.
- Все-таки - что ему надо?
- Ах, Таль, нам этого уже не понять, - вздохнул Фэлд и зажмурился как сытый
кот - прикосновение холодных пальцев жены к гудящей голове было очень
приятным. - Ты ведь знаешь - для людей очень важен престиж. А то, что Статтам в
самом начале невольно помог делу магистра Лисса, может дать и неплохую
рекламу. Кстати, я пытался склонить его к эмиграции, к переезду в Зюйдландию -
у него ведь, если честно, есть кое-какие данные для того, чтобы быть
инициированным в новака. Но все безуспешно... А позвоню-ка я все-таки
магистру!..
- Да, Фэлд, я отлично вас помню! Ведь вы во время Бифуркации помогли нам
выкупить Новолазаревскую, - голос магистра был по-прежнему молод.
Выслушав короткий рассказ адвоката, Лисс поблагодарил:
- Спасибо, мне это небезразлично. Жаль старину Статтама. Если понадобится
помощь - звоните. Я не посягаю на тайны вашего клиента. Напротив - возможно,
что нам удастся сделать нечто такое, что позволит Статтаму счесть свое
самолюбие удовлетворенным. В этом отношении личный фонд магистра к вашим
услугам...
Лисс отлично помнил, как в один из весенних дней, когда план операции "Эгрегор"
еще не был доверен даже бумаге, ему через Макса передали вызов к президенту.
- Молодой человек, - высокомерно начал глава фирмы "Статтам и все звезды", -
я кое-что услышал о вашем интересе к архивам смежных отделов. Зачем вам
понадобился допуск в британский и французский информационные банки?
Время открытия карт еще не пришло, и Лисс выложил заранее продуманную
заготовку:
- Происхождение "звезд", и вообще генезис аномальных личностей, во всех
странах имеет близкие тенденции. Независимо от характера политического
режима, "звезды"
искусства, науки, культуры и прочих высших сфер восходят похоже. Русский массив
для нас слишком свеж и потому экзотичен. С европейцами мы обращаемся не как
с инопланетянами из-за недавно спущенного железного занавеса, а как с
привычным материалом. Мне были нужны классификационные наработки по популяциям
Европы - чтобы попытаться приложить их к восточным славянам.
- А что за дела появились у вас с "Дженерал моторс"?
- О, господин президент, это сущие пустяки. Меня, как психолога, просто
попросили охарактеризовать тип человека, влюбленного в автомашину.
- И для этого вас приглашают в Детройт?
- Сэр, это всего три дня, и два из них - мои выходные...
- Значит, у вас кембриджский диплом психолога? - испытующе взглянул
на Лисса управляющий одним из заводов автоимперии. - Так кого же вы
пригласите на намеченное шоу?
- Сэр, я счел нужным несколько осложнить работу ваших парней, занятых
подготовкой приглашений. Было бы лучше, если бы на шоу присутствовали не только
нынешние владельцы ваших машин, но и те, кто владел ими в прошлом.
- Разумно, мистер Лисс, разумно,..- довольно проворковал зубр автобизнеса.
"Еще бы!- ухмыльнулся про себя Лисс. - Еще бы это было не разумно! Чем шире
возрастной спектр - тем проще сделать так, чтобы на шоу попали только те
автолюбители, которые хоть когда-то лечились от алкоголизма. Тем более - среди
тех, кто машинами уже не владеет, пьющих и эксалкоголиков будет значительно
больше..."
Шоу получило известность как "детройтская попойка".
Пресса, телевидение и радио состязались в остроумии. Случай в Детройте был
отличным оселком для острых языков и перьев. В самом деле - где было видано,
чтобы тысячи мужчин, собравшихся на респектабельное рекламно-коммерческое шоу,
вдруг бросили клич:
- А давайте, парни, врежем!
Этот призыв прозвучал с эстрады, на которой микрофоном завладел широкоплечий
усач, явно успевший отметиться в ближайшем баре.
И парни врезали. В Детройте было выпито все, что могло гореть. Всякий, кто
еще мог шевелиться, стремился хотя бы доползти до первого попавшегося кабака
и врезать окончательно.
Макс, который уже был посвящен в далекоидущие планы Лисса, ошеломленно шептал:
- Лисс, неужели это получилось?!.
- Все очень просто. Про так называемый "сдвиг к риску" ты должен был слышать -
в компании человек способен решиться на поступок, на который никогда бы не
осмелился, если бы принимал решение наедине. У русских есть поговорка - "на
миру и смерть красна". И в этом есть нечто схожее. Тут очень близкий
механизм. Когда пространство вокруг тебя перенасыщено биополями лиц,
неравнодушных, в нашем случае, к алкоголю, то суммарное биополе
твоему подсознанию приказывает: "Упейся!"
- А совесть тебя не мучает? Вдруг уже излечившиеся снова запьют?
- Макс, вот мой последний секрет: приглашенные отбирались по пересечению не
двух списков, а трех. Список владельцев машин компании "Дженерал моторс",
список неравнодушных к выпивке и - список "звезд" из нашей программы. То есть
каждый из участников детройтских событий имел отношение к машинам этой
фирмы, был забулдыгой и - яркой, талантливой, в чем-то неординарной
личностью.
- Ну и что?
- А то, что в ходе операции "Эгрегор" все эти мужики получат новую доминанту,
которая в творчестве заменит им виски.
Фэлд проснулся среди ночи и позвал:
- Витальдина!
Она привыкла к тому, что мужа по ночам посещают неожиданные мысли:
- Что, дорогой?
- Что ты знаешь о "детройтской попойке"?
- Только то, что писали газеты. А почему ты вдруг об этом?
- Да просто вспомнил, что Статтам крепко поддает. Не знаю почему, но об этом
я вспомнил в связи с одной мыслью, которая уже давно не дает мне покоя. Почему
Статтам при Бифуркации не перешел в наш вид, почему он не стал новаком и почему
остался среди людей?
- Я думаю, что здесь свою роль сыграло его личное знакомство с магистром.
Вернее - память о том, что Лисс когда-то был ниже его, ниже хотя бы в служебной
иерархии. Трудно согласиться с неожиданным взлетом, озарением человека, от
которого такого не ждал. И тут все равно - то ли он психолог, то ли плотник...
- Возможно, ты права. Кстати - о плотнике: я полагаю, что Благая Весть в чем-то
перекликается с триумфальным шествием Бифуркации. Только Плотник не готовил
свое дело в такой тайне, как Лисс...
Если бы Фэлд знал полную историю Бифуркации, то он помнил бы слова Лисса,
сказанные им перед принятием магистерской присяги: "Если мне и есть в чем
покаяться, то лишь в том, что шел к намеченному так долго и столь скрытно. Но
те, кто шел более прямой дорогой, до сих пор кончали жизнь в желтых домах..."
- А ведь я был свидетелем первой инициации, - горько и задумчиво сказал
следующим утром Статтам. - Знаете, Фэлд, меня теперь часто мучает бессонница,
и вот сегодня ночью я тоже вспоминал...
Фэлд молчал.
- Затея была, как минимум, странной. Я почувствовал, что Лисс работает уже не
на меня, а на самого себя и решил поглядеть на его очередную проделку. Конечно -
инкогнито. Весенний Париж, сумасбродство Монмартра и в унисон - этот конгресс
чудаков. Сколько было тогда вам?
- Я заканчивал колледж.
- Простите за нескромный вопрос - а как потом перенесли инициацию вы?
- О, тот месяц был последним трагическим этапом моих взаимоотношений с
семьей. Мы ведь прошли эту процедуру одновременно - и, наконец, поняли друг
друга...
- Прости, сынок, - сказал старик-Фэлд молодому сыну-адвокату. - Прости за все.
Все твои двадцать три года были для меня сплошной мукой - я считал тебя
просто ненормальным. И ведь так было на протяжении всей человеческой истории.
Сколько жизней, сколько судеб... Только знаешь, о чем я все-таки жалею? О том,
что мы уже не человеки. Все-таки в этом слове было что-то,..- старик покрутил
в воздухе рукой с растопыренными пальцами, - что-то зовущее...
- Папа, новаки - это не так уж плохо. То, как называют нас люди - "мутанты" -
не только неблагозвучно, но еще и нелепо...
Париж потешался. О, как только газеты не называли акцию, готовящуюся на новом
Булонском стадионе! Конгресс чудаков, шабаш идиотов, фестиваль придурков...
Лисс, Макс и их сподвижники в момент начала конгресса были нищими - все свое
состояние каждый из них вложил в то действо, которое сейчас еще повиновалось
их трибуне. Полмиллиона людей, которые вчера были для организаторов конгресса
только карточками гигантского архива, съехались сюда со всех континентов за
счет организаторов. Теперь гости сливались в сплошное пестрое кольцо,
окаймлявшее футбольное поле. На карту было поставлено все.
Лисс подошел к микрофону.
Боец, вышедший на спарринг с тучей вселенского зла... Хотя нет, скорее -
гонец, посланный ратью в незнакомый город за подмогой. Да и это неверно...
Он расправил плечи и тяжело возложил руки на поручни трибуны. Гул стих, а
для Лисса зазвучала в душе какая-то трубная музыка...
Лишь несколько дней спустя он смог познакомиться со своей собственной речью.
А до тех пор его мучило - с чем же он обратился к этому малому отряду
человечества, который застыл перед трамплином в будущее?
Какими простыми оказались слова, толкнувшие цивилизацию на новую орбиту!..
Статтам прикуривал от сигареты сигарету.
- Фэлд, я глядел на сидевших рядом со мной, и не понимал - что за дух вселился
в них? Чем так взволновал полмиллиона человек мой старший эксперт-психолог?
Фэлд, потом я согласился с оригинальностью идеи эгрегориальной инициации, но
там, на стадионе, я был просто зол. Ну, съехались тысячи живописцев, поэтов,
рядом сели философы и бродяги, преступники и ученые, отцы церкви, члены
правительств и последнее отребье - и что им до этого парня? Вообще - что общего
между всеми ними?
- Сэр, а я вот не помню - идея создания эгрегора аномальных личностей была
заявлена непосредственно накануне или задолго до конгресса?
- Лисс о сути своей акции объявил утром того дня. Утренние газеты не успели дать
эту сенсацию. Я узнал об этом заявлении из радиорепортажа уже на стадионе.
Многие гости прямо тут давали интервью, которые с колес шли в эфир. Все
склоняли выплывшее из забвения слово - эг-ре-гор... У всех на устах были
слова о крупнейших эгрегорах, которые когда-либо были на Земле. Да, чувство
причастности к одному делу, к одной идее, к одной доктрине помогало многим
союзам, религиям, идеологиям. Христианство, буддизм, коммунизм, экологические
партии, клубы по интересам... Предложение о создании союза тех, кто несет
в себе искру божию или отметину дьявола, короче - союз аномальных личностей,
вызвало шквал споров. Многие оскорбились. Сразу удалились евангелисты и
староверы. Но большинству показалосб, что это - единственный способ отвоевать
для добра тех, кто отдал свой талант, свое творчество на служение злу. И ведь
как заманчиво было создать некое новое общество людей, пропитанных рвением к
творчеству. Казалось, что родись такое - мир переменится, восторжествует
гуманизм, тот самый - все никак не досягаемый...
- Но ведь биополевую роль эгрегоров тогда мало кто понимал...
- Да, большинство считало, что дальше надо действовать обычными путями -
пропаганда, миссионерство и так далее... Кто мог предположить, что суммарное
биополе полумиллиона аномальных индивидуумов может породить не только
бурю в сознании каждого, но спровоцирует и качественный скачок, то есть
образует некую сверхобщность, связанную воедино какой-то новой духовностью,
не кровным, но духовным родством, невероятной готовностью к самопожертвованию.
И ведь ничего особенного там заявлено не было! Выступавшие толкли воду в
ступе - какой-то бред о новом человеке, о человеке-творце... А все
собравшиеся постепенно впадали в какой-то экстаз, каждый получил свой лучик их
общего просветления. Ведь именно тогда и прозвучало впервые это
homo satoris - "человек просветленный"...
- Сэр,- лукаво взглянул на клиента Фэлд, - мы несколько отвлеклись...
- А-а, - безразлично и мечтательно махнул рукой Статтам...
Булонский стадион стал местом паломничества - всем хотелось проверить враки о
том, что за несколько часов газон футбольного поля покрылся травами
необычайной силы и сочности, что некоторые доски стадионных скамеек
пустили зеленые побеги. Но скоро интерес к травам и доскам вполне естественно
трансформировался в интерес к тем, кто стал новым побегом древнего древа
человечества.
Первыми преобразились средства массовой информации. Когда новаки, испытавшие
просветление, оправились от духовной мутации и вернулись в редакции и
телестудии, тиражи газет выросли в десятки раз, с экранов временно сошли
развлекательные программы, в эфире высохла грязь политических дрязг.
В женевский банк, в котором был открыт счет Новак-Фонда, хлынули колоссальные
суммы. В это время Лисс уже начал переговоры по колонизации Антарктиды.
Правительства охотно поддержали начало эмиграции - те, кто остался людьми,
стремились избавить свои государства от тех, кто превратился в новаков. Так
Европа когда-то избавлялась от слишком энергичных и воинственных рыцарей,
провожая их в Палестину на завоевание Гроба Господня. Перечисления членов
Аномального Комитета, в основном и составлявших техническую, творческую,
административную и финансовую элиты, положили начало заселению материка,
который наконец-то стал последним Новым Светом.
В бюро Фэлда зазвонил телефон.
- Здравствуйте, господин адвокат, - послышался голос магистра Лисса. - Статтам
случайно не у вас?
- Да, сэр, у меня...
- Будьте добры включить седьмой телеканал.
Фэлд извинился перед Статтамом и мазнул пальцем по сенсорной панели настольного
пульта.
На загоревшемся экране они успели увидеть, как Лисс оторвал от уха и положил на
рычаг телефонную трубку. И тут же услышали то, что магистр адресовал полутора
миллионам жителей Зюйдландии:
- Добрый день, господа. Мое выступление, не предусмотренное телепрограммой,
вызвано хорошим известием. Правительство намерено исправить одно свое давнее
упущение. Я имею ввиду несправедливое пятнадцатилетнее забвение той роли,
которую сыграл в Бифуркации человечества глубокоуважаемый господин президент
северо-американской фирмы "Статтам и все звезды". Господин Статтам стоял у
истоков Бифуркации и только благодаря архивам его кампании стал возможен
Булонский конгресс. Увы, горячка последовавших за этим лет отвлекла всех нас.
И вот только теперь мы спешим запоздало выразить нашу благоджарность тому
скромнейшему человеку, без которого все мы, новаки, до сих пор оставались
бы людьми. В подтверждение нашей благодарности сэру Статтаму и в увековеченье
его вклада в Бифуркацию Магистрат Зюйдландии принял решение о присвоении
герою дня титула почетного члена Магистрата и о его награждении орденом
Южного Креста...
Завороженный Фэлд не заметил, как рука Статтама набирала на телефонном
аппарате номер. Лишь увидев, что магистр Лисс снова поднял трубку, Фэлд
услышал голос Статтама - и рядом, и с экрана:
- Господин магистр, я чрезвычайно признателен вам...
А.ДеpевицкийА.Деpевицкий, газета "Волонтеp"
ТАНКРЕД, РЫЦАРЬ КРЕСТА
"Звонко лопалась сталь под напором меча,
Тетива от натуги дымилась,
Смерть на копьях сидела, утробно рыча,
В грязь валились враги, о пощаде крича,
Победившим сдаваясь на милость..."
(В.Высоцкий)
"Кто здесь горестны и бедны, там будут радостны и богаты!"
(Речь Папы Урбана II на Клермонском Соборе,
26 ноября 1095 года от Рождества Христова)
Двое отпустили поводья закованных в броню и покрытых расшитыми попонами
скакунов там, где Via Egnatia - древнеримский тракт - выходил из эвкалиптовых
чащ в котловину, в блюде которой лежала тихая Водена. Стоило лишь остановиться,
как их нагнала белая туча доломитового праха и затмила, потушила солнце. Рыцари
застыли, и пыль Греции оседала на обветренные, черненые августовским солнцем
лица. Она покрыла их плащи из воловьих кож и скрыла под собой белые атласные
кресты. Под пылью погас блеск золоченых шлемов и геральдических картин на полях
треугольных нормандских щитов.
Старший из этих мужей мог бы и не подновлять воинственный рисунок своего щита,
как это, похоже, было сделано перед началом похода. О его характере
красноречиво говорило свирепое лицо, поросшее рыжей шерстью, борода из которой
огненным флагом тянулась за порывами ветра, лицо, покрытое жестокими шрамами
и изборожденное множеством глубоких морщин. Это был Боэмунд Тарентский,
властитель княжества, включавшего в себя весь "каблук" итальянского "сапожка".
С Боэмундом был его племянник - главный герой нашего рассказа.
Его звали Танкред. Он был молод - недавно вступил в свой третий десяток. По
черному полю его щита полз моллюск с витым панцирем. Это означало, что
благородный хозяин щита своей судьбой избрал земные странствия. Но над
раковиной на гербе был изображен меч, острием обращенный в правую сторону,
а на нем лежал крест. Меч, служащий правому делу Креста? Да, так оно и было, и
смысл герба подтверждался вязью девиза - "Мечом и Крестом пишу славу свою".
Танкред был одет в легкий франкский полудоспех, из-под которого выглядывал
подол промокшей от пота кожаной рубахи. Искривленный, как у многих забияк,
нос, голубые глаза, белые кудри и ржавая борода - нормандская кровь!
Но оставим обоих - пыль осела, и за ней показалась бесконечная кавалерийская
колонна. Рыцари, составлявшие ее главу, почтительно остановились на отдалении
от своего предводителя, издалека доносилась мерная поступь отставшей пехоты.
Простолюдины всегда отстают.
- Здесь, - промолвил Боэмунд и указал перчаткой на город, - здесь когда-то
легли наши предки. В этой земле - мой отец и твой дед, славный Роберт Гвискар.
С ним мой брат и твой отец - отважный Ричард. Город ждет мести.
- Он уже дождался ее, - воскликнул Танкред.
Он склонил обнаженную голову и в то же мгновение ударил коня золотыми
рыцарским шпорами...
Пока Водена горит, а крестоносцы Боэмунда Тарентского пополняют припасы для
продолжения пути, вернемся на два десятилетия назад.
Когда парусно-весельные вики Боэмунда с остатками войска, безжалостно разбитого
византийским императором, вернулись из разгеванного Ионического моря к темному
приземистому замку на берегу Тарентского залива, их на причальной башне
встретил пятилетний наследник великого Гвискара. Выслушав известие о гибели
отца, Танкред не заплакал, а лишь сжал рукоять игрушечного меча так, что
побелели ногти.
Согласно закону майората наследником земель Гвискара, как старший сын, мог
стать только Боэмунд. Но азартный Ричард был не тем, кто мог бы уступить даже
брату. И со временем Танкред понял угрюмую фразу дяди:
- Мизерикордия спасла твоего отца и от позора воденского поражения, и от позора
грядущего спора со мной...
Тот "клинок чести" - мизерикордия, которую Ричард, сорвав стальной нашейник,
вонзил в свое горло, чтобы не попасть в плен к грекам, - тот клинок стал первым
взрослым оружием юного Танкреда. Он повесил его на пояс пажеского камзола,
Боэмунд взял его на службу.
Пажество - ступенька к рыцарству. Стоя на ней, надо обучиться вассальскому
смирению, освоить множество работ, подготовить себя к тому часу, когда из рук
сеньора получишь меч оруженосца. Умный и старательный мальчик не задержался
слишком долго на этой ступени.
Оруженосец Боэмунда Танкред был самым молодым оруженосцем в землях норманнов.
Его ждали классы высшей школы рыцарства.
Верховая езда и вольтижировка, стрельба из лука и из арбалета, фехтование в
пешем строю и кавалерийская рубка в легких и в тяжелых турнирных доспехах,
плаванье и форсирование водных преград (например, на охапке соломы, покрытой
плащом, уцепившись за хвост своей лошади), кулачный бой, поединки на копьях,
на алебардах, полюбившееся Танкреду искусство францисски - боевого
двустороннего крюк-топора на короткой рукоятке (можно рубиться, можно метать,
а можно за оленью жилу, привязанную к рукояти, срывать с коня противника,
пойманного лезвиями или крюком), а кроме этого - ритмика, стихосложение,
грамматика и иные мужские науки. Рвение юноши было таковым, что в нарушение
всех канонов и правил, но испросив благословение апулийского епископа, Боэмунд
решился посвятить его в рыцари уже на шестнадцатом году, под Рождество кануна
1091 года. О, что это был за праздник!..
Гости съехались со всей Италии, и прибыл даже герцог Сицилийский Айсфьорд.
Столы Тарентского замка ломились - знатно потрудились перед торжеством егеря,
загонщики, а повар-шефмастер за свои старания даже заслужил золотые пряжки
с башмачков супруги Боэмунда Инессы Тарентской.
Мясо, мясо, мясо! С кровью, парящее - прямо из котлов и с вертелов, на шампурах,
на которых запеклись чесночные, грибные и перцовые соусы. Рубленые скворцы,
овощные салаты с синицами, охлажденные на льду жареные кролики и сорокопуты,
печеные иволги. Боэмунд не был скрягой и на столах вполне хватало марокканской
соли. Кабаньи окорока с гарнирами из купены и спаржи. А для того, чтобы гостей
возбуждала постоянная жажда и чтоб вино лилось рекой, все блюда сдобрены
безумно дорогими заморским прянностями - о, этот аромат мускатного ореха,
гвоздики, имбиря! А каши с маслом из рылец шафрана, а подливы из корицы, лавра,
горчицы! Ковриги из проса, сладкие палочки из загустевшего настоя корней лопуха
и застывшего отвара шиповника, барбарисовое -о! - варенье. А что в кувшинах, в
баклагах, в полубочках и сулеях! Италия подарила Боэмунду свои сладчайшие
гроздья! В бокалы лилась влага, от которой у мужчин загорался дамский
румянец, а дамы окончательно теряли всякий стыд - ведь эта жидкость была
изготовлена по рецептам самого Эрика Рыжего, который не только покорил
половину Европы, но и изобрел перегонку вина на коньяк (в его далеких походах
были необходимы гораздо более концентрированные напитки - в челнах было
маловато свободного места). А что за бальзам - дюжину амфор! - привез
добродушный епископ!..
Когда над пирующим замком встала уже третья луна, Танкреда стали готовить к
посвящению.
Смешливые молодые служанки уже искупали смущенного новика (посящаемого - прим.
ред.) в благоухающем чане, сплошь засыпанном лепестками роз. Затем замковый
аббат Эжен Мартелльер уложил Танкреда на убранный конец трапезного стола и
покрыл его, одетого в белый саван, черным погребальным покрывалом - в знак
того, что новик закончил свою прежнюю жизнь, что он навсегда прощается с ней
и с прежним собой. Затем аббат-богатырь повел юношу в капеллу на "ночную
стражу", где он должен был провести ночь в молитве пред мечом, которым ему
завтра предстояло опоясать свои чресла.
Загремел, закрываясь, запор маленькой часовни в полуподвале главной башни,
и Танкред остался один перед мечом, воткнутым острием между туфовыми плитами
пола перед алтарем, неверно освещенного дрожащими огнями семисвечника. На
рукояти меча молодым железом мастера Маллеори горело распятие, над головой
слышался шорох и писк летучих мышей, в узкие бойницы и прорехи старинных
витражей врывался соленый ветр Средиземноморья. Будущий рыцарь преклонил главу
и колени...
Утром ему подвязали золотые шпоры - о, триумф его трудов, триумф его учебы!
Боэмунд собственноручно произвел alape - троекратный ритуальный удар клинком по
плечу. Епископ Апулии освятил меч, перекрестил Танкреда распятием и произнес
старческим фальцетом:
- Приими меч сей во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Употребляй его на защиту
свою и защиту святой Церкви Божией, на погибель супостата и врагов Креста
Господня и Веры христианской, и, насколько возможно то для немощи человечией,
да не рази им безо справедливости...
Танкреда препоясали мечом. Как только ножны коснулись бедра, он ощутил всю
тяжесть новой ноши. О, строгость множества рыцарских заповедей!.. Ежедневно
натощак слушать обедню, при необходимости умереть за веру, покровительствовать
вдовам и сиротам, не поддерживать несправедливые дела, странствовать и в
странствиях защищать справедливость, избегать нечистого заработка, торговли,
жить безупречно пред Господом и перед людьми, и прочая, прочая, прочая...
Да что там говорить о тяжести нового служения, если не легки были даже новые
доспехи, вес которых достигал веса их хозяина! Но как он изменился, как возмужал
в броне, в горении гравированных зерцал нагрудника, наручей, бутурлуков! Вот
только жарко в них в натопленной зале - под сталью замшевый гамбизон, лосины,
тонкая кольчуга. Его шевелюра стянута сеткой из конского волоса и уложена под
шелковый подшлемник - такую подушку не продавит железный обруч наголовья. На
поясе - меч, на фокре (крюк на нагруднике) - тяжелое пятнадцатифутовое копье.
Кто сможет в таком облаченье вспрыгнуть в седло рослого коня, не касаясь
стремян? Только настоящий рыцарь. Такой, как он - барон Танкред.
Следующие четыре года жизни Танкреда были заполнены турнирами, походами,
одинокими странствованиями, которые перемежались с шумными охотами, пирами и
отдыхом в уютных гнездах гостеприимных замков соседей и сородичей. Но более
всего Танкред полюбил поединки с достойным его меча соперником, с тем, кто, как
и он, желал честного боя на равных условиях - "с одинаковым количеством поля,
ветра и солнца". На горожан, которые в своих ордаллиях на ратушных ристалищах
бились между собой жгутами из размоченных воловьих жил, Танкред взирал с
непреходящим презрением.
Внешне наш герой оставался все тем же. Но все чаще его посещала мысль о том,
что рыцарская жизнь, в гущу которой он был погружен с малых лет, не
соответствует евангельским заповедям. Летописец первого крестового похода
Рауль Каэнский так пишет об этом: "Его очень часто мучило беспокойство, что
его рыцарские битвы пребывают в несогласии с предписаниями Господними. Ибо
Господь повелел тому, кого ударили по щеке, подставить ударившему и другую,
рыцарские же установления повелевают не щадить даже крови родственников".
Боэмунд скоро обратил внимание на частые и долгие беседы воспитанника с аббатом
Мартелльером. А скоро и сам аббат счел необходимым сообщить ему:
- Ваш питомец колеблется в выборе между славой и Богом.
- Отлично! - вдруг развеселился Боэмунд. - До сих пор я сомневался - брать ли
вас в мое предстоящее путешествие. А теперь - готовьтесь, аббат, и велите
приготовиться к дальней дороге и мальчугану!
Это было лето 1095 года. Небольшой отряд тарентских рыцарей пересек всю Италию
и с сентябрем вошел в Альпы. Новые, совершенно незнакомые места отвлекли
Танкреда от раздумий над его проблемами, а воистину королевская охота,
открывшаяся им в лесах, лежащих за горной страной, вернула ему прежнюю
восторженность своей судьбой.
Но Боэмунд выступил отнюдь не увеселительную прогулку. Отряд все глубже и
глубже забирался в земли франков, держа путь на Шампань.
И вот они прибыли к цели - в шампанский городок Клермон. Что тут творилось!
Десятки, сотни тысяч рыцарей и простолюдинов со всей Европы! Шатровые городки,
ярмарки, уйма люду, ночевавшего прямо под открытым небом ноября.
В Клермоне шел церковный Собор, по окончании которого перед своей миллионной
паствой намеревался выступить Папа Урбан II. И когда Собор, наконец, завершил
свою работу, Папа поднялся над миром на высокий деревянный помост:
- Чада мои! - прозвучало над притихшим полем, где некуда было упасть ни яблоку,
ни его семени.
А глашатаи вдалеке от помоста повторили, как горное эхо:
- Чада мои!.. Чада мои!..
Папа Урбан II объявил святой Крестовый поход против неверных на освобождение
Гроба Господня,за избавление единоверцев от ига нехристей. Народ кричал:"Так
угодно Богу!.."
Сердце Танкреда было готово выскочить из груди - вот идеальный и единственный
способ послужить и собственной Славе, и Господу! А Боэмунд, лукаво усмехаясь в
свою огненную бороду-флаг, словно не замечая волнения племянника, спросил через
его голову у аббата Мартелльера:
- А вы, святой отец, пойдете с нами в Палестину?
Аббат оторвался от молитвы, которую творил, сойдя с коня, и произнес:
- Подождите, монсеньор, сейчас я отвечу, - с этими словами он взметнул свое
шестипудовое тело в седло и унесся куда-то сквозь испуганно раздавшееся
пестрое море людей.
Аббат вернулся весьма скоро. На его плече, покрытом видавшей виды сутаной,
возлежала невероятных размеров дубина, в голову которой были врезаны ужасные
железные шипы, а ее рукоять обнимала широкая петля сыромятного ремня.
Смеющийся Боэмунд хлопнул аббата по крепкой спине, на которой играли
мускулистые лопатки:
- Я вижу - вы готовы! Но отчего доброму мечу вы предпочли это вульгарное
полено?
Мартелльер степенно отвечал:
- Я в сане, монсеньор. Духовному лицу кровь проливать негоже, а вот дух
вышибать не возбраняется...
Теперь, глядя на пылающую Водену, они тоже были вместе. В этот поход Боэмунд
выступил с 30-тысячным войском в октябре 1096-ого. В Бари они погрузились на
специально выстроенные коги, пересекли Адриатику и вот вышли на древнюю Via
Egnatia.
- Что ж, - сказал князь барону Танкреду, - твои дед и отец отмщены. Едем же
в Иерусалим и займемся иными врагами, мой воин. Кстати, твоего отца погубила
супруга, твоя мать Регина. Когда он одевался в дорогу, она посмела взять в свои
руки и подать ему мечь. Это очень дурная примета - когда женщина коснулась
оружия...
...Несколько месяцев назад Виктория, юная жена Танкреда, кричала в истерике:
- Куда ты?! К кому?! Кто дама твоего сердца?!
Танкред мрачно отвечал:
- Дама моего сердца - Дева Мария навеки.
В те дни они с дядей вербовали рыцарей, вооружали свободных горожан, готовили
и оснащали коги. А на дорогах Европы тысячи бедняков и нищих, пожелавших
опередить знать в походе на Восток, уже ели человечину, страдая от невыносимого
голода. Они проклинали тех, кто скупив на распродажах их добро и недвижимость,
остался жиреть в обустроенных европейских селениях...
Рыцари оставили новые развалины и новые пепелища старого греческого города, а
среди пожаров еще копошился плебс, которому предстояло доганять всадников,
избавляясь по пути от излишне тяжелой добычи...
Танкред был рад, что не поспешил с принятием монашеского обета. Ему казалось,
что теперь-то он нашел свой путь - ратную службу Господню. Он не знал, что
Иисус и Мариам - высокочтимые пророки и для мусульман, да и не захотел бы этого
знать...
Они шли через земли Балкан, и Танкред дивился тому, сколь много городов и
деревень не только не выступают вместе с ними, не только не помогают их
крестовому походу, но и встречают их озлобленно, а нередко и с оружием в руках.
Если все они добрые христане, то почему они так поступают? И Танкред терял
всякую жалость к ничтожному встречному люду.
Первым городом, который крестоносцы подвергли осаде в Малой Азии, была Никея.
Здесь Танкред получил под полную команду свой первый отряд и здесь он впервые
встретился с настоящим врагом. О, как ему пригодилось все то, чему он научился
в своих странствиях у более опытных рыцарей, а особенно - у непревзойденных
франков, которые в походах страдали лишь от недостатка вина, и у полудиких, но
непобедимых славян, которые знали лишь страдания тоски затянувшегося мира.
Боевой порядок турок-сельджуков был таков, что первым противника встрчало так
называемое "утро псового лая" - россыпь легких всадников. Сельджуки неслись на
крестоносцев, накурившись анаши и натерев морды коней опиумом. Обстрелом из
луков и дерзкими копейными набегами они ломали шеренги крестоносных рыцарей еще
до начала главного сражения. За наркотическим "лаем" следовал трезвый "день
помощи" - шеренги кавалерии, а потом - "вечер потрясения", сложенный фалангами
пехоты, над которыми реяло зеленое знамя Пророка. И вслед за своими учителямифранками
Танкред здесь впервые оценил достоинства собственной пехоты и научил
ее многим полезным приемам. Теперь его пехотинцы встречали мусульманскую
конницу частоколом воткнутых в землю и наклоненных в сторону противника алебард
и ангонов - копий с зубцами на длинных и острых наконечниках.
Кое-чему в первых битвах научился и аббат Мартелльер. Так, по его почину, за
наступавшими шеренгами рыцарей теперь следовала запряженная восьмеркой волов
повозка, которая получила название "каррочио". На ней с крестом, со святыми
мощами, с хоругвей, со святыми дарами для последнего причастия и, конечно, со
своей знаменитой дубиной, восседал сам аббат. В бою к повозке несли смертельно
раненых, и к ней спешили те, кто желал получить благословение на решительный
подвиг. Каррочио стала духовным тылом крестоносцев. С нее аббат вдохновлял
рыцарей именем Господа. И отсюда же, не сумев воздержаться, он частенько сам
несся на помощь своим духовным чадам и вламывался в самую гущу схватки,
устрашая неверных одним лишь видом своего любимого орудия. И то место, где на
бранном поле вырастал холм из турецких тел с разможженными турецкими головами,
рыцари стали называть аббатовой Голгофой.
К осени 1097 года от Рождества Христова крестоносцы подошли к границам
армянского государства Киликия. Основная часть армии пошла в обход сурового
горного массива, а Танкреду и князю Балдуину довелось освобождать город Тарс.
Но разве могли поделить одну победу два доблестных рыцаря? Танкред уже видел,
как вредит их делу дух рыцарского индивидуализма, но ничего не мог поделать и
с самим собой.
Итак, их с Балдуином ждал Тарс. Осадный опыт Танкреда помог ему раздобыть и
запастись штурмовыми машинами и деревом, необходимым для сооружения лестниц,
мостков, отыскать которое в полупустыне было невозможно. Его отряд, точнее -
пехота его отряда - тотчас занялась сооружением гигантской осадной башни,
которая должна была вырасти выше крепостных стен. Башню предстояло подкатить по
дощатомунастилу вплотную к стене, и с ее верхней площадки можно было сыпаться в
город.
Одновременно со строительством башни находящиеся под командой Танкреда "рыцари
подкопа" (было такое почетное звание) стали рыть коридоры под город, а "рыцари
прорыва" подошли к одной из стен и под защитой "черепах" то нагревали ее
кострами, то охлаждали водой, отчего кварцитовые блоки трескались, мутнели и
начинали поддаваться даже голым рукам.
Тем временем сеньоры рыцари дразнили и выманивали воинов гарнизона в чистое
поле на открытый бой.
Тарс был взят. Первым в ряды защитников крепости, сгрудившихся у пролома в
стене, врубился сам Танкред. О, славные времена, когда генералитет не нуждался
ни в биноклях, ни в стереотрубах, а благодаря личной доблести имел возможность
наблюдать сражение вблизи!.. Тем, кто шел за Танкредом, было просто невозможно
потерять его след - по обе стороны от его пути лежали два вала изуродованных
тел, а сам путь был осклизлым от крови неверных. Позже один из менестрелей
вопрошал:"Для чего мы пишем кровью на песке? Наши письма не нужны природе..."
Но эти кровавые письмена писались не только на песке - когда штурм завершился,
и Танкред обернулся к шедшим за ним рыцарям, его не узнали. Он весь был в
крови, которая, подсыхая под жарким светилом Востока, покрывала его во время
брани слой за слоем.
Тарс Танкред все-таки потерял. Из взятого города его выбил коварный Балдуин,
который располагал значительно большими силами и которому, к тому же, помогли
средиземноморские пираты. Увы, Танкред до конца своих дней так и не смог
сравняться в искусстве полководца ни с дедом, ни с дядей. У него была иная
стезя, и не его вина в том, что обстоятельства часто принуждали его забывать о
призвании.
Призванием Танкреда был особый род подвижничества, имя которому - Рыцарство. Он
должен был странствовать по свету с мечом так, как по полю его щита
странствовала бродяга-улитка с витым серебрянным панцирем. В те времена, когда
несовершенная государственность не могла обеспечить подчинение граждан закону,
поддержание справедливости было делом рыцарей sans peur et sans reproche (без
страха и упрека), которые скитались по земле и повсюду вступались за обиженных,
оскорбленных, "за вдов и сирот".
Однажды в походе Танкред случайно встретил одного из своих беглых вассалов,
который теперь был препоясан мечом и утверждал, что посвящен в рыцари неким
графом N. Но разве может человек, выросший несвободным, быть стражем доброго
порядка? Танкред велел отбить этому плебею золотые рыцарские шпоры, что по
традиции производилось над навозной кучей. Наблюдая за экзекуцией, Танкред
печально спросил у Мартелльера:
- Неужели защищать справедливость будут люди не благородного сословия? Все
большее число купцов норовит перевесить меч с луки седла на пояс, и все больше
тех, кто покупает титул ценою металла, а не крови...
Аббат погрузился в молитву.
- Брань с демонами зла всегда будет делом благородных сословий, - наконец
ответил святой отец. - Но закон - не Божий, а мирской - когда-то станут блюсти
выходцы из распоследнего отребья...
...Героем множества приключений, воспетых в летописи Тасса и во многих хрониках
современников, Танкред стал под Антиохией.
Наш рыцарь побывал даже в плену. Его плен у неверных, впрочем, продлился
не более недели, среди которой он смог выйти в "отпуск" - Танкред пообещал, что
вернется на рассвете следующего дня. Он очень хотел поздравить с днем ангела
и преподнести подарок своему сеньору - князю Боэмунду Тарентскому. Сельджуки
смеялись:
- Хитрый норманн! Ведь ты хочешь нас обмануть?
Но, смеясь, отпустили. Каково же было их удивление, когда Танкред явился в
назначенный час! Зато на следующий день, уже не связанный словом, он бежал из
антиохийской крепости и, в дополнение ко вчерашнему подарку, притащил дяде на
аркане брата антиохийского эмира. Кстати, подарком, который он преподнес
накануне Боэмунду, были уши самого эмира. Жестоко? Но что поделаешь, таков
был век Танкреда...
Здесь же, под Антиохией, князь Боэмунд Тарентский как-то раз был сброшен с коня
и окружен турками. Бронированнный всадник тяжелой кавалерии не мог подняться
без помощи оруженосца и был совершенно беззащитен. Но сельджуки так и не смогли
отыскать в его доспехах щель, в которую смог бы войти ятаган. И пока они
озадаченно бились над панцирем Боэмунда, на помощь дяде подоспел Танкред и,
как смерч, обрушился на тугодумов-врагов.
Месяцы, в течение которых единственной пищей Танкреда была размягченая под
седлом сушеная конина (наука сельджуков!), а единственным питьем - простая
вода, которую от протухания спасала только крошка из стеблей ароника,
содержащего эфирные масла, - все это не могло пройти бесследно. Походная жизнь и
битвы преобразили Танкреда. Так случилось хотя бы просто потому, что ему
пришлось добыть новые доспехи. Развившиеся мускулы рук уже не умещались в
старых наручах, бедрам стало тесно в старых бутурлуках, а груд стеснял ставший
малым нагрудник. К тому же старый меч Танкреду стал казаться слишком легким и
он решил завести второй, ибо теперь мог управлять конем только при помощи ног,
сдавливая коленями бока скакуна, да и левая рука тоже овладела искусством
рубки. Но, как известно читателю, наручи для правой руки изготавливаются
по-особому - со щитком, но без перчатки. И аналогичный левый наручь - это
было единственное, что Танкред заказал у мастеров, а не добыл в поединках.
Старую левую перчатку он носил теперь на поясе рядом с мешочком, в котором
хранил кремень, трут и огниво. Эта перчатка была ему нужна для того, чтобы
было что бросить под ноги очередному сопернику, которого Танкред намеревался
вызвать на дуэль.
Антиохия была взята. Во время штурма Танкред, устав рубить двумя мечами, вложил
меч левой руки в ножны. И в этот-то момент на него набросилась сразу дюжина
сельджукских рыцарей. Наш герой с такой силой рванул из ножен только что
убранный меч, что ножны оборвались с пояса, так и не отпустив меча. Не имея
возможности помочь себе правой рукой, которая была занята фехтованием, Танкред
решил рубиться мечом, облаченным в ножны. Но он был так зол, что первый же
удар меча разрубил по всей длине железные ножны, шлем турка, его череп и надвое
развалил его туловище. При виде бледного мозга, выпавшего из черепа неверного,
брезгливого Танкреда тут же стошнило, но он сумел облегчиться, не прекращая
драки...
Главную же долю своей славы Танкред, пожалованный за прошлые заслуги титулом
"князь Антиохийский", добыл, конечно, при осаде Иерусалима.
В утро последнего штурма Танкред долго молился своему покровителю -
Георгию Победоносцу. И когда от распятия, по-прежнему живущего на рукояти его
меча, он обратил взгляд на город, то в очертаниях облаков, плывущих над
крепостью, ему привидился зловещий оскал того самого дракона, с которым
сражался Предводитель небесного воинства.
И вот в который раз на кожанный камзол Танкреда, кое-где уже протертый
деталями панциря, снова ложатся доспехи, и в который раз он целуе свой меч
перед битвой.
Под кипарисами палестинских предместий его благословляет все тот же аббат
Мартелльер... Кстати, какое удачное имя для гиганта, который с таким
мастерством владеет молотом двухпудовой дубины : ведь "martellier" означает
"человек молота", "молотобоец".
Под стенами Иерусалима - весь цвет крестоносного рыцарства. Здесь Готфрид
Бульонский, его младший брат князь Балдуин, Раймунд IV Тулузский, Гуго
Вермандуа, герцог Стефан Балуа, Роберт II Фландрский и многие другие
достойные люди старушки-Европы.
Все, даже молодежь, необычайно серьезны. Эта та битва, ради которой они шли
сюда два долгих года. Это не турнир, во время которого герольд может подать
одному из рыцарей привязанный к кончику копья чепец или наколку -"дамскую
милость", вручение которой давало право на передышку. Здесь бойцам предстоит
драться без отдыха и, что будет потруднее, без воды. На адской жаре, в разгар
палестинского лета...
С крепостной стены стаями летели стрелы, пущенные умелыми руками метких
азиатов. Щит Танкреда, который за время осады уже научились узнавать со стен,
скоро был так густо утыкан стрелами и короткими дротиками, что с башен
кричали: "Ёж, дикообраз!". И "ёж" плыл к крепости над головой Танкреда и его
коня, а под щитом свистел меч, разящий турок, предпринявших безрассудную
вылазку.
Навес, под которым крестоносцы раскачивали таран, мерно бьющий в стену уже
несколько дней, загорался все чаще - сверху лили горящую смолу. Снизу навес
заливали водой, и эту воду, стекавшую с кровли, засыпанной стрелами, камнями
и копьями, залитой смолой, крестоносцы ловили ртами, ибо их руки были заняты
тяжелым телом тарана. Невероятен был их труд, но таран уходил в камень все
глубже и глубже. И, наконец, показался просвет. И вот он уже настолько широк,
что в нем может стать рыцарь, и уже - даже два. Этими двумя стали Танкред и
Роберт Нормандский. Они проложили дорогу всему крестоносному воинству.
Что было в Иерусалиме потом? Если через несколько веков российские "апшеронцы"
получили от короны алый кант на сапог за то, что сражались по колено в крови,
то впечатлительные хронисты тех времен писали, что кровь в поврженном
Иерусалиме "достигала сапог всадника"...
Иерусалим пал 15 июня 1099 года. Многие крестонсцы вскоре вернулись домой. А
Танкред остался в Святой Земле, где он властвовал над Антиохией, вел большие и
малые войны. Умер он там же, у Гроба Господня, в 1112 году от Рождества
Христова, в возрасте 37 лет. Говорят - умер от усталости сердца.
Состарившийся аббат Мартелльер на исходе собственной жизни сел за мемуары. В
них мы можем найти и последние речи Танкреда:
"Нас будут судить. Потомки заметят за нами много грехов. Но пусть они не
забудут и наших добродетелей: мужества, чести, не задетой торгашеством,
стремления жить жизнью, достойной мужчины и воина..."
И еще:
"Мы рвались спасать Палестину, а спасли ... Европу. О, даже трудно представить,
что было бы, если бы мы искали славу на нежных европейских полях!..."
Перед погребением аббат Мартелльер переодел Танкреда в монашескую рясу.
Так он в последний раз позаботился о судьбе души Танкреда, князя Антиохийского,
рыцаря Креста...
Александр ДЕРЕВИЦКИЙ
Э. Венский (А.Деpевицкий, жуpнал "Эльдоpадо")
ТРИ ПОРЦИИ СОУСА ЖИЗНИ
На высоких широтах
Плачу я и пою...
Татьяна промыла макароны последней кружкой воды и выскользнула в дверь с
ведерком ополоски. В палатку ворвался и заклубился паром мерзлый воздух.
Петя наконец-то отогрел у пылающей печи свою огненно-рыжую бороду и теперь
промакивал погибшие сосульки полотенцем, которое когда-то называлось
вафельным.
Вездеходчик Саня, сидя за столом на нарах, осторожничал со своими мазутными
руками над страницами видавшей виды книги.
Лисовский снял с камушков на печи черную сковороду и вывалил в кастрюлю с
макаронами шкварчащую горячую поджарку. Вооружившись погнутым половником,
перемешивал вкусные запахи тушенки, сухого репчатого лука и моркови.
В новом бесноватом белом облаке заскочила в палатку Татьяна, простучала у
входа зубами:
- Ды-ды-ды! Бедолаги, как вы целый день на улице,.. - толкнула за стол и
усадила Лиса, из-под нар достала их посуду - свою беленькую плошечку и три
эмалированные тазообразные миски, и взялась за половник:
- Саня, убирай литературу!
Саша с сожаленьем, но послушно, оторвался от страницы, прикрыл книгу и отдал
ее Пете - поставить на досточку-полочку. Петя сразу не поставил, а пролистав
первые страницы, наткнулся на портрет. Взглянув на это мягкое фото и взглянув
на макароны, Саша объявил:
- У японцев есть соус. Усиливает вкус у всякой пищи. Мясо с ним мяснее,
макароны макаронней. Так она, - он кивнул на фотографию, - пишет, что риск -
для жизни тот же соус. Обостряет вкус...
Постигая занятную сентенцию, Татьяна с полным половником застыла, наклонила
набок голову. Потом тряхнула лохмами и попросила Петю:
- Ну-ка покажи.
Он повернул к ней портрет автора. Округлое и милое женское лицо, легкая и чуть
печальная улыбка. Таня одобряюще сощурилась:
- Интересная. И права, наверное, - склонившись над тучным петиным плечом,
прочитала подпись: - Токарева...
Сашка со свистом втянул опоздавшую в рот макаронину, вытер губы тыльной
стороной ладони - торопился высказаться:
- Страх тоже - соус жизни.
Лисовский положил ложку в миску, поиграл лежащим рядом портсигаром -
потянуло закурить:
- Риск - это и есть приглашение к страху.
Задумались. Но Саня вновь склонился над своими макаронами, и тишину пресек
скрежет его ложки. Лис почему-то вспомнил, что по ложке у Сани нарезано: "Ищи
мясо, сука". Все опять задвигались. Петя закрыл книгу и поставил ее на убогую
полку.
Татьяна недолго повозила в своей плошке и отставила ее - без еды нанюхалась.
Примостилась у печи, приоткрыла дверцу и уставилась на рваное плескание огня.
Потом кивнула - как сама себе:
- А ведь правда - рискуя, мы добровольно соглашаемся на страх. На страх игры,
ожиданья там всякого, на боязнь того, что будет, если проиграешь.
Саша хотел выдать старую шутку про риск и шампанское, но промолчал. Увидев, что
уже поевший Лис перегнулся через стол за книгой, недовольно что-то буркнул...
После этого обеда на работу хотелось еще меньше, чем обычно. Лениво судачили
о каких-то пустяках, долго дымили очередной "последней", одевались не спеша.
...Чудесная пора осеннего прощанья с базой. Рабочих отпустили, начальник их
покинул. Остались три геолога и баламут-вездеходчик Александр. Им всего-то -
укрепить палатки, чтоб зимой не раздавило снегом, да заготовить дрова. Петя с
Лисом рубят жерди за ручьем, валят и сучкуют мощные замерзшие стволы облетевших
голых листвянок.
Продукты уже подняли на лабаз, и Таня каждый день ворчит, что из-за всякой
банки ей надо становиться верхолазом. Подруги отговаривали: "Полетели с нами.
Ну что тебе тут делать? Придется мужикам без конца готовить". Но отрезала - "А
я соскучилась по кухне". Так и потянулось - ребята готовят базу к зиме, Саня
напоследок шаманит вездеход, а она с неожиданным увлеченье куховарит -
забаловала пирожками, тортами, печеньем.
... Прибрала со стола. Села покурить и спохватилась - вспомнила про книгу. Как
она ее в сезоне прозевала? Но пришлось спохватиться еще раз - с сожаленьем
оставила чтение, взяла из печного угла ведро, натянула варежки, подшлейник -
принести, нагреть воды.
Начало ноября. Первый год у нее вот такой. Еще той осенью на ноябрьские
щеголяла дома в одном платьице. А теперь у них, как доложили вчера
обеспокоенному отрядному начальнику по связи, "нормальная температура" -
тридцать шесть. Конечно минус... Снега по колено... Хорошо, ребята ей до
ручья тропинку набили. Пожалела, что не одела темные очки - от снежного сияния
прищуром свело щеки.
Боясь подскользнуться, мелкими шажками сошла к проруби. Играла в ней ведром,
тугой ручей сопротивлялся... И вдруг оцепенела - есть такое чувство взгляда.
Медленно подняла глаза - напротив, по слепящему насту турраски к ней
спускался худой длинноногий медведь. Проволока ведерной рукоятки соскочила с
пальцев, ведро исчезло под водой и его со скрежетом потащило под тонким и
поющим льдом. Медведь вскинулся, попробовал остановиться, но на выпрямленных
лапах, круша наст, заскользил по склону. Низко пригнул голову, слепо рыскал
глазками...
За базой глухо колматил их вездеход. Его далекий мерный звук временами
огрызался, взрыкивал. За ручьем под сопкой визжала и захлебывалась петрушина
мотопила. Ему вот хоть бы что все эти звуки, а ей не докричаться...
Он переступил с одной лапы на другую. Развернулся и потрусил вниз по ручью.
И ни разу даже не остановился, ни разу не оглянулся на нее.
Стало очень холодно. Но поднялась, лишь дождавшись, когда зверь скроется из
виду. "Черт возьми, вкус и соус жизни,.." - и обняв себя за плечи, поспешила,
вся дрожа, скорей к палатке. Опустилась на высокие нары и нервно ткнула
пальцем клавишу взревевшего кассетника.
... Петя вырезал широкий клин и теперь вгрызался пилой по другую сторону
ствола. Лис уперся жердиной повыше, изготовился нажать, чтоб при падении
направить ствол. Петя мотнул головой - выплюнул изжеванный мундштук беломорины.
Ствол пискнул, его тихо повело, Лис приналег на жердь...
- Чтоб тебя!.. - Петя дернулся - пилу заклинило в зарезе.
Чтоб не изуродовать уже рихтованную шину, стал осторожно поднимать пилу вослед
за кренящимся деревом.
В последнее мгновение паз зареза приоткрылся - шина выскочила, и Петя с
облегчением вскрикнул - "Н-ну!"
Необычайно богатая крона неожиданно спружинила и, как орудийный ствол в откате,
могучий тупой комель отбросило назад, и повело дугой. Взглядом, полным ужаса,
Петя успел лишь проследить за смертельным махом комля. Пролетев над человеком,
ствол бухнул по земле, вспугнув облако снежинок. Петя оглянулся на Лисовского
и с бормочущей пилой в руках сел в затоптанный снег. Стащил ушанку, провел
ею по лицу. Лисовский рухнул рядом:
- Ты в фуфаечке родился!..
... Сашка решил заменить торсион. Наехать на валун не удалось, пришлось топать
за домкратом. Деревянных плах под рукою тоже не было, подмостил каких-то
чурочек. Когда нужный балансир освободился, не повезло еще раз - стальной
стакан-съемник выскользнул из рук, звякнул по гусянке и нырныл под лодку.
Дотянуться до него между катками Сашка не смог. Чертыхнулся, сбросил шапку,
рукавицы, расстегнул-распахнул телогрейку и полез ползком под вездеход.
То ли задел те чурочки, то ли пятка домкрата сорвалась... Он лишь поймал
краем глаза движение качнувшейся вселенной и на спину сразу же легла тяжелая,
могильная броня.
После первого удавшегося вздоха в гудящей голове проползло: "Повезло - я
щуплый, телогрейка мягкая..."
По бокам свет закрыли огромные диски катков - занавесили половину мира. Рук
в ватных рукавах не завести и не согнуть. До конца продохнуть получается не
всякий раз.
Пытался крикнуть - слова завязли на дне глотки. Прислушался. Где-то далеко
неровно пела "Дружба". И ведь ее сегодня завели в первый день после петиной
починки... Плыла какая-то мелодия. "Танька ошалела - "Машина времени" поет на
всю долину..." Там действительно слышалось - "А где-нибудь, за тридевять
земель, в домах и тихо, и тепло..." Поморщился, подумал: "А тут тепло за
каких-то тридевять шагов..."
Светило было скрыто за броней. Стал настойчиво хвататься холод...
День кончался. Когда солнце опустилось и между черными планетами катков
заглянуло ему в белое лицо, от его кровавого света Сашка уже не зажмурился...
День кончился и снега перечеркнуло долгими тенями прозрачных деревьев. По
горизонту тоненько разлился сок ста тысяч апельсинов. В ультрамариновой выси
зенита загорелась чья-то звезда.
... Татьяна оттирала стонущему Сашке деревянные руки и ноги, а Лисовский
толкал полешки в гремящую железную печь: "Что же для всех нас стало изначальным
риском? Выбор места и образа жительства?.." Пришел какой-то беспричинный страх.
И Лис снова почувствовал вкус жизни...
Закладка в соц.сетях
