Жанр: Журнал
ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И ВЛАСТЬ журнальный вариант дискуссии в клубе
..., что это "моя власть и мои реформы" и то, чего я чаю и жажду всей
своей душой.
Мне кажется, что интеллигенция - в любом случае те люди, которые не
ангажированы. Когда говорят о закате интеллигенции, об отмирании ее функций,
то, представляется, что речь идет прежде всего о прекращении существования
из-за ненадобности более вот этой самой ангажированной партийной интеллигенции,
ибо вся наша интеллигенция сегодня, за редчайшим исключением, - это
интеллигенция по-прежнему партийная. Она разбита на лагеря, на партии, на
фракции, и попробуй только сказать из одного лагеря что-нибудь в пользу
другого! - невозможно!
Интеллигенция, способная выжить и нужная, являющаяся здоровой частью
общества, - это не ангажированная интеллигенция. Т. е. не та интеллигенция,
которая начинает свою функцию с обслуживания власти. К сожалению, отечественная
интеллигенция советского времени всегда понимала все свои функции по
обслуживанию, она была служанкой идеологии и властей предержащих. Эта функция
должна или отмереть, или быть упраздненной.
Что же касается западных интеллектуалов, на которых ориентируются сейчас все
те, кто хоронит российскую интеллигенцию, то и на Западе тоже людей такого
плана очень мало. В России был Короленко, в России был Сахаров. Список можно
продолжить, но это очень небольшой список. На Западе тоже были такие люди. В
Германии - Генрих Бёлль. Такую же функцию выполнял Бертран Рассел.
Г. С. ПОМЕРАНЦ. Я хотел бы заново повернуть предложенную мною проблему -
"чувство боли и план действия". В терминах В. И. Ожогина я назвал бы это
одной из ловушек честного интеллигента. Я не ставлю здесь вопросы, связанные
с перерождением, коррупцией и т. д. Понятно, что они существуют. Я вижу одну
из ловушек в политическом плане действия, который сплошь и рядом заставляет
человека заменить "живые глаза" точкой зрения. И он дальше видит только свою
точку зрения.
Ю. М. БОРОДАЙ. Постановка вопроса "интеллигенция и власть" чрезвычайно
своевременна. В условиях России было два периода, которые выдвигали его на
поверхность со всей остротой. Это февраль незабвенного 1917 и сегодняшний
период, начавшийся с августа 1991 г.
Суть обоих заключается в том, что интеллигенция пришла к власти и начала
мучительно решать вопрос: что же ей с этой властью делать? Я согласен с Г.
Померанцем, что интеллигенция -отнюдь не универсальный феномен, а слой,
появляющийся в так называемых вестернизированных странах. Это компрадорский
слой или т. н. "малый народ". Это слой людей, лишенных корней в большом
народе, т. е. слой беспочвенный. Я согласен с определением Бубера, по которому
главная характеристика интеллигенции - беспочвенность и численное меньшинство.
Что же делать захватившему власть меньшинству с большинством населения - с
непросвещенным народом?
Действительно, интеллигенция обычно находится в оппозиции, ибо выполняет
функцию "публичной совести". Именно публичной, в самом грубом значении слова
- это публичное "чувство боли", вроде публичной любви. Публичная власть
приносит страдания людям, публичная совесть находится в оппозиции к власти.
Отсюда и политическая позиция: когда мы снесем "чертову" власть, все будет
хорошо. Это относится к любой власти, поскольку беспочвенная интеллигенция
критикует власть с позиции абстрактного общественного идеала, с позиции
общего добра для всех людей, всемирного блага для всего человечества. Позиция
интеллигента - публичное сострадание, он против любого насилия, как
Робеспьер, начинавший карьеру свою с борьбы против смертной казни. Но если он
сам приходит к власти - начинается катастрофа.
Я вспоминаю свой спор 15-летней давности с одним противостоявшим режиму
гуманистом. Он: когда либералы возьмут власть, все будет хорошо. Я: если
гуманисты установят либеральную власть в стране, в которой (по словам моего
оппонента) 80% черносотенцев, то сколько надо либералам заготовить колючей
проволоки, чтобы удержать свою прекрасную власть? Для этого нужно будет
столько насилия, что никакому НКВД не снилось. И вот через 15 лет свершилось.
Власть либеральная, наша! А дальше неизбежны массовые экзекуции, что болееменее
очевидно самым надзвездным интеллигентам. И что им в такой ситуации
делать? В программе нашей дискуссии записан такой пункт: "чувство боли и план
действия". Задача власти - действовать, интеллигенции - сохранять чувство
боли. Одной рукой сечь, другой гладить, выражая сочувствие, - вот какое
интересное разделение труда. Ведь чтобы остаться интеллигентом, нужно какимто
образом исхитриться и сохранить точку зрения оппозиции к безжалостным
действиям. Суть действий правящего меньшинства здесь * насилие над
большинством.
Интеллигенция - не просто образованные люди, это не профессионалы, а
революционеры, перестройщики. В старой России были профессионалы высочайшего
класса, но в голову не пришло бы Менделееву, Гоголю или даже Толстому называть
себя интеллигентами. Это были профессионалы, призванные решать реальные задачи:
политические, научные, художественные.
/... / Если функция интеллигенции - "сохранять чувство боли", - то это не
означает, что надо разобраться профессионально в ситуации и решить задачу.
Интеллигент, профессионал по выражению нравственной позиции, его функция -
обличать. Но как обличать свою собственную интеллигентскую власть с точки
зрения всечеловеческого гуманизма, всечеловеческой нравственности? С моей
точки зрения, никакой общечеловеческой нравственности нет и быть не может.
Нравственность всегда носит конкретно-религиозный, культовый, а следовательно,
этнический характер. Но если бы интеллигенция выступала с этих позиций, она
перестала бы быть таковой. Интеллигенция - это европеизированный слой в
неевропейской стране, т. е. беспочвенный слой, который вынужден выступать не
с позиций реальной нравственности, а с позиций квазинравственности,
квазирелигиозности. Власть действует, как надо, как дело подсказывает.
Плетьми. Но это -наша власть! И вот тут действительно складывается
трагическая ситуация для интеллигенции. Сегодняшняя ситуация оказалась
ловушкой, аналогичной той, в которую интеллигенция попала в 1917 г.: боролись
за прогрессивную власть, вот счастье и осуществляется - в форме повального
голода, НКВД и лагерей. Тогда, кто поциничнее, пристроились, поскольку
фразеология была задана интеллигентская: новый коммунистический строй был
основан на всечеловеческих ценностях. Бога выкинули и вместо Бога поставили
обожествление утилитарной рациональности. Людям беспочвенным такая
рациональность очень близка. Поэтому часть интеллигенции примкнула к новой
власти и стала заниматься нравственным обоснованием действий НКВД.
Ведущий дискуссию хорошо сформулировал задачу для нашей интеллигенции на
сегодняшнем этапе, цитирую: "придать смысл действиям власти". Я переведу это
на свой язык: не просто плакать и страдать, а еще и придать смысл экзекуциям.
/... /И интеллигенция верно и хорошо служила большевикам в этом качестве 75
лет. Правда, не вся, потому что роль интеллигенции двойственная, поскольку у
нее. оставалась еще и функция боли, публичной совести: не все могли смириться
с суперпрогрессивной властью, поскольку массовые экзекуции были слишком
очевидны. Поэтому значительная часть интеллигенции пошла под нож.
Я занимаюсь тоталитаризмом, который с моей точки зрения является специфически
западным явлением, поскольку он начинается с жесткой регламентации труда, с
капиталистической фабрики. Но на Западе тенденция к утверждению тоталитарных
структур проявляется как эволюция, вялотекущая хроника, которая продолжается
уже более трех столетий. Революционные, судорожные движения к жестко
тоталитарным системам возникают на периферии Запада - отчасти в Германии, в
России - в вестернизированных странах. Почему революционные тоталитарные
конвульсии начинаются не с центра системы, а именно с ее периферии? Потому
что в центре системы нет интеллигенции?
Г. С. ПОМЕРАНЦ. Я хотел прежде всего поблагодарить Ю. Бородая за совершенно
блестящую пародию на мои взгляды... Надеюсь, что внимательный слушатель
способен отличить текст от пародии. Позволю далее высказаться по двум
пунктам. Во-первых, я вовсе не считаю, что значение интеллигенции целиком
сводится к той социальной роли, которую она и фала, начиная с конца XIX в. В
интеллигенции проявляется некий тип носителя культуры весьма древней,
укорененной и в средних веках, и в еще более глубоких пластах. Поэтому в чемто
это тип вечный. Во-вторых, религия, бесспорно, не этнична. Во всяком
случае мировая религия. Известно, что "Несть во Христе ни эллина и ни иудея".
Один из апологетов III века писал: "Для христианина всякое отечество чужбина
и всякая чужбина отечество". Это повторил Августин, бывший одним из первых
носителей проблематического сознания. Вообще мировые религии родились из
глубокого чувства кризиса этнического сознания. Они антиэтничны. А этничен
процесс возвращения к племенному сознанию: "Наших бьют - бей чужих!"
Следующий важный вопрос: до какой степени интеллигент может оставаться
сущностно интеллигентом, целиком посвящая себя политике? Любой, в том числе и
оппозиционной политике. Я здесь не различаю, допустим, наши революционные
партии и противостоящее им правительство. И человек, целиком втянутый в
политику, теряет ту "минуту тишины", которая делает его носителем культуры.
Интеллигент все-таки - носитель культуры. Это в нем главное. Носитель культуры
ангажированный, не способный молчать, как Лев Толстой, вмешивавшийся в политику,
как А. Д. Сахаров, до конца политическим человеком быть не может. Иначе он
теряет момент созерцания, в который как раз и творится культура.
Теперь я считаю нужным перейти к вопросу о положении интеллигента именно в
современной ситуации. Наше государство было только декоративно советским. Это
была власть партократии. Поэтому упразднение компартии практически означало
упразднение самих несущих конструкций государства. Остались декоративные
структуры, не способные нести на себе тяжесть управления. Но в той мере, в
которой советские органы были реальны, они были центральными органами власти,
определяя все по крайней мере в области экономики.
В сущности говоря, сегодня от анархии нас отделяет только достаточно уже
пошатнувшийся авторитет Ельцина. И, пожалуй, в значительной степени еще и тот
факт, что у него нет достойного противника, Жириновский и ему подобные
слишком ничтожны. Страх анархии и усталость большинства русского народа от
насилия удерживают наше общество в равновесии. Достаточно сравнить отношение
России к Чечне и отношение азербайджанцев к карабахской проблеме. В сущности,
ведь, аналогичные проблемы. С той оговоркой, что Карабах, я считаю, имел
гораздо больше оснований для самоопределения. Но азербайджанцы еще не устали
от насилия. Большинство России, по-моему, устало. И это как-то нас спасает. В
подобной обстановке власть имеет фактически полудиктаторский характер
(Ельцин, его наместники и т. д. ). Ограничением же является свободная пресса.
Это - реальность, которая позволяет надеяться на развитие в сторону подлинной
демократии. В свое время Николай Федоров говорил, что российский политический
строй - это самодержавие, ограниченное институтом юродивых. Былой институт
юродивых заменяет сегодня наша пресса, радио и т д.
Дело еще и в том, что нет специалистов по выходу из утопии. Мы "влезли"
глубже всех других стран, на целое поколение глубже, в утопию. Выходить из
нее как-то надо, потому что она стала уже трудновыносимой. А специалистов по
выходу из утопии нет.
И отсюда трудность положения интеллигента. Мы не можем отказаться от критики
власти, потому что власть, которую мы ощущали как нашу в августе 1991 г., в
значительной степени обнаружила какие-то "не наши" черты: и в силу некоторых
большевистских привычек даже вполне честных руководителей, и в силу уже не
совсем честных привычек у многих примазавшихся к движению. Тем не менее наше
критическое отношение к власти не может, не должно доходить до революционных
призывов. Необходимо умение критически сотрудничать с властью, не ставя
вопрос о разрушении ее и о торжестве анархии.
Э. Ю. СОЛОВЬЕВ. Я вернусь к постановке проблемы, предложенной Ю. М. Бородаем:
интеллигенция в том обвинительном смысле понятия, который установился со
времени русской либеральной критики, со времени "Вех", - это ни что иное, как
беспочвенный, космополитически ориентированный образованный слой,
появляющийся в слаборазвитых странах в период вестернизации. Тезис интересный,
но согласиться с ним трудно. Я считаю, что суть дела не в вестернизации, а в
известном глобальном процессе, который под видом вестернизации протекал в
развивающихся странах, но совершался не только в них. Интеллигенция в том
смысле, в каком ее обсуждали и осуждали авторы "Вех", возникала повсюду, где
происходил достаточно интенсивный процесс разложения традиционного общества и
генезис рыночной экономики и капиталистических отношений. /... / Еще одно, на
мой взгляд, ключевое обстоятельство. Традиционная интеллектуальная элита
превращается в интеллигенцию (в обвинительном смысле слова) как раз тогда,
когда народ пролетаризируется и превращается в массу. Интеллигенция имеет
массу своим коррелятом. Именно формирование деклассированной массы сообщает
интеллигентским действиям их радикалистскую (агитационную и заговорщицкую)
последовательность.
Я не могу согласиться с Ю. Бородаем в том, что у нас в августе 1991 г.
произошла революция, которая передала власть в руки интеллигенции. Ни
депутатский корпус России, ни ее правительство не являются интеллигентскими
по составу и образу мысли. О новорожденной правительственной бюрократии и
говорить не приходится: больше чем на половину она навербована из партийногосударственных
"служилых людей" разных поколений. /... / Разумеется,
интеллектуалов в нынешнем руководящем слое больше, чем когда-то допускали
партийные разнарядки. И все-таки считать существующую власть своей в смысле
сословной и прослоенной причастности к ней я никоим образом не могу. Это не
мешает мне политически признавать демократов и доказывать, что в их лице мы
впервые за последние 70 лет имеем правителей, заслуживающих библейской
формулы терпения: "Нет власти, кроме как от Бога". Им надо оказать ту
поддержку, которая в критических ситуациях предполагается самим понятием
лояльности. Вот в аспекте этой темы активной лояльности я и хотел бы
продолжить разговор об интеллигенции, ее современных задачах и обязанностях.
Начну я с определения.
Интеллигенция - такая группа интеллектуалов (такая часть образованного
сословия), которая пытается воздействовать на общественное мнение.
Интеллигенты заняты публицистикой в самом широком смысле слова, интеллигенты
- это публицистически активные интеллектуалы. Интеллектуал может воздействовать
на власть не через посредство общественного мнения, например, через экспертизу.
Не является интеллигентской работой и сколь угодно широкое воздействие на умы,
не предполагающее задачи формирования общественного мнения. Это обычное
интерперсональное воздействие науки, искусства, философии. /... /
Сегодня мы едва ли не впервые за всю российскую историю имеем мощную и
неподцензурную сеть массовых коммуникаций, внутри которой публицистика может
оформиться в специальный, квалифицированный род деятельности, освобождая
литературу и поэзию для их основных, не публично-общественных, а
интерперсональных обязанностей. Это позволяет мне, кажется, завершить давние
российские разговоры о высоком призвании и долге интеллигенции и трактовать
последний просто как особый род профессиональных обязанностей. Тут излишни
разговоры о боли, об интеллигентской совести, которая восполняет недостаток
совести в самом народе.
Профессиональные обязанности интеллигенции выражаются двумя словами: говорить
правду. Правда при этом имеет три значения или, если хотите, три ипостаси,
давно зафиксированных в философской теории истины. Первая - истина как
адекватность, значимая везде, где мы имеем дело с высказываниями, относящимися
к опыту и опытом удовлетворяемыми. Публицист обязан добиваться адекватности
информации в широком смысле слова. Речь идет не только о точности его сообщений.
Он обязан искать подтверждения своим оценкам и догадкам, сколь бы субъективно
достоверными они ему ни представлялись. Больше того, он должен сам искать их
возможные опровержения, страстно стремиться к тому, чтобы разбить свою гипотезу
о реальность. И только если это не удалось (если его суждение отвечает принципу
фальсификации в том смысле, как его отстаивает К. Поппер), предъявлять свою
правду общественному мнению. Вторая ипостась истины - это истина в значении
убежденности, или экзистенциальная истина. Она налагает на публициста
обязанности быть вполне искренним в выражении своей веры и неуверенности.
/... / Третья ипостась истины - идеальная, или априорная истина. Очень важно
понять, что подлинные идеалы априорны. Они не выводятся из опыта (по крайней
мере нашего, актуального опыта) и не могут быть им опровергнуты. Идеалы
необходимо отличать, с одной стороны, от грез (или от утопий, ибо они по
психологической структуре своей и есть грезы), с другой - от практических
программ.
Великое достижение Перестройки - утверждение в нашем сознании идеалов в
строгом смысле слова. Это, во-первых, общечеловеческие ценности (я
предпочитаю называть их нормами персоналистики - универсалистской морали, в
отличие от традиционной - коллективистской и локально-альтруистической). Вовторых,
идеал права и правового государства. /... / Еще более существенно,
что ни моральный, ни даже правовой идеал не являются рецептами прагматическирационального
общественного устройства. От них неправильно ждать, например,
эффективной организации экономики. Право созвучно рыночному хозяйству и
структуре свободной предпринимательской деятельности, однако оно не является
программным средством для утверждения только этих экономических форм, И
моральный, и правовой идеал никогда полностью не осуществляются. Общество
может, а иногда и вынуждено предпринимать не соответствующие идеалам
программные действия. Из этого не следует, однако, что идеалы неистинны и
утопичны. /... /
В 1986-1988 гг. наша публицистика приняла идеал правового государства с
утопическим воодушевлением: в нем увидели своего рода панацею. От учреждения
подзаконной власти и правового регулирования социальной жизни ждали и полного
политического обновления, и скорого экономического подъема. Сегодня мы
наблюдаем обратную картину. Явные неудачи в попытках скорого устроения
рыночного хозяйства вызывают апатию, а то и агрессивную неприязнь в отношении
правового идеала. Профессиональный долг интеллигенции как публицистически
активной части нашего образованного сословия заключается в том, чтобы
помешать этой капитуляции. Необходимо отстаивать право как общечеловеческую
ценность, даже если рыночные программы обречены на провал.
Вообще надо пореже спрашивать, что нас ждет и чего хочет от нас русская (или
даже мировая) история. Ответ на данный вопрос всегда будет гадательным и
недостоверным. В ситуации нынешней неустранимой неопределенности куда важнее
прояснить, чего мы сами должны хотеть как разумные существа, располагающие
известными идеальными очевидностями. Если интеллигенты сделают это сами и
помогут сделать другим, тогда, может быть, и сами прогнозы изменятся к
лучшему. Главное - не потерять априорного доверия к идеалу.
В. М. МЕЖУЕВ. Причина многих бед нашей интеллигенции заключена в ней самой.
Нетерпимость и агрессивность по отношению друг к другу в ее среде намного
выше, чем в любой другой. Интеллигенция склонна давать себе, своей роли в
обществе самую завышенную оценку, но всегда ли она оправданна? За многое не
только хорошее, но и плохое, что происходило и происходит в нашей истории,
интеллигенция несет прямую ответственность. Потому и отношение к ней со
стороны других слоев общества никогда не было однозначным, постоянно смещаясь
от безусловно положительного до резко отрицательного.
Здесь говорили о беспочвенности русской интеллигенции, что, конечно, верно.
Но отрыв от почвы является следствием другого ее качества -идейности,
стремления опереться в своем личном и общественном поведении на абстрактную и
отвлеченную идею, заимствованную, как правило, из чужого источника. Дело даже
не в том, какой именно идее - религиозной, политической, социальной -
обязывались служить разные поколения интеллигенции, а в том, что данная идея
выводилась ими не из реальной жизни, не из конкретной данности страны или
народа, а из "теоретического мировоззрения", прилагавшегося к жизни в
качестве ее обязательного образца и канона. Приверженность той или иной
идеологии для интеллигенции всегда была важнее повседневной, будничной
культурной работы.
Не сама по себе образованность, просвещенность является отличительной чертой
интеллигенции. В дореволюционной России она представляла собой не столько
профессиональный слой людей творческого и интеллектуального труда, который можно
встретить во всех цивилизованных странах, сколько особого рода "партию"
образованных людей, объединенную общим умонастроением, - "партию народа",
выступающую против "партии власти". Это была как бы первая партия, хотя и
политически неорганизованная, в стране, никогда не жившей в условиях
многопартийной системы. Народ - вот ее Бог, ее религия, ее главная идея, которой
она поклонялась и служила. Далекая от народа по культуре, образованию, образу
жизни, она видит в нем воплощение всех тайн и загадок земного бытия, высшую
инстанцию при решении вопросов религиозно-нравственного и социальнополитического
порядков. Глас народа - глас Божий. Вера в народ, доведенная
почти что до его обожествления, приобретает у интеллигенции черты чуть ли не
религиозной веры. Отсюда желание "пострадать" за народ, принести ему
искупительную жертву, посвятить себя борьбе за его счастье.
Соответственно источник зла сосредоточен для нее на другом полюсе общества -
в государстве и власти, угнетающих народ, обрекающих его на полуживотное
существование. За народ против царя - таков, пожалуй, главный девиз русской
дореволюционной интеллигенции. Деспотическая и самодержавная власть - ее
основной враг, с которым она ведет постоянную и непримиримую войну. Все
поколения русской революционной демократии с их ненавистью к самодержавному
строю вышли из интеллигенции, стали практическими выразителями ее умонастроения.
Они сделали революцию главным делом своей жизни. Но именно победа революции
обернулась для интеллигенции катастрофой и историческим поражением, тем, что
Федотов назвал "трагедией Интеллигенции". Одно это заставляет критически
отнестись к явлению интеллигенции в русской истории.
Сама проблема отношения интеллигенции к власти есть проблема больного
общества, где власть несовместима с политической свободой и гражданскими
правами. В условиях, когда большинство населения практически отстранено от
участия в политической жизни, политически неразвито и пассивно, какая-то
часть образованных людей - в XIX в. их и называли интеллигенцией -берет на
себя функцию политической оппозиции власти, претендуя при этом на
общенародное представительство. В нормальном демократическом обществе такой
проблемы нет: отношение интеллигенции к власти там ничем не отличается от
отношения к ней всех остальных людей, голосующих на выборах.
Пока интеллигенция находится в идейной оппозиции к недемократической власти,
выражая эту оппозиционность в литературном творчестве, публицистике,
общественно-политической мысли и т. д., оказывая воздействие на общественное
сознание своего времени, ее огромная позитивная роль не вызывает сомнения.
Опасность для общества возникает там и тогда, когда интеллигенция в качестве
носителя и пропагандиста определенной идеологии начинает претендовать на роль
не только оппозиции власти, но и на саму власть, видя в ней средство
осуществления своих идей. Критическое отношение к недемократической власти,
перерастая в политическую борьбу за власть, вплоть до ее революционного
захвата, чревато установлением самого худшего вида диктатуры - диктатуры
идей.
Интеллигенция у власти, или "ходящая во власть", оказывается часто намного
хуже тех, кого она сменяет. Это происходит в тех случаях, когда
интеллигенция, придя к власти, пытается превратить общество в экспериментальную
площадку для своих идей, причем без учета того, готово к ним общество или нет.
Нашей интеллигенции, всегда передовой по части идей, катастрофически не хватает
политического реализма, умения здраво судить о степени соответствия этих идей
наличным условиям и обстоятельствам. То, что составляет сильную черту
интеллигенции, пока она ограничивает свою активность духовной сферой, - ее
преданность определенной идее, ее возвышенный романтизм и идеализм, в
политике часто оборачивается прожектерством и доктринерством, идеологической
нетерпимостью к инакомыслию и стремлением к реализации своей собственной
идейной программы с помощью насилия и террора. Не чиновники, а именно
интеллигенты склонны в политике к авторитарным формам правления.
Свою нелюбовь к бюрократии, неспособность быть ею интеллигенция обычно
изображает как основное свое достоинство. В действительности, с точки зрения
власти, это ее огромный недостаток, посколь
...Закладка в соц.сетях
