Жанр: Журнал
Десять прогулок по васильевскому
...нешнего огромного
музея Истории Санкт-Петербурга. (Вид на дом Брюллова. Фотограф А.А. Клейман.)
Первоначально музей занимал один из кабинетов Академии Художеств, но площади для
экспозиции там явно не хватало и руководители музея обратились к Павлу Юльевичу
с просьбой временно разместить музей у себя. "Временная прописка" превратилась в
постоянную на долгие десять лет. Музей размещался в самом прекрасном помещении
дома - Помпейском зале - и нескольких соседних с ним комнатах.
Он насчитывал около трех тысяч единиц хранения, среди которых были картины и
фотографии по истории города, архитектурные макеты, лепные и металлические
детали украшения фасадов; а главное - уникальные подлинники чертежей Растрелли,
Кваренги, Камерона, Воронихина, авторские рисунки, наброски, акварели других
замечательных архитекторов.
Музей открывался для посетителей два раза в неделю и просуществовал здесь до
лета 1917 года, когда его экспонаты стали перевозить в более удобные помещения в
Зимнем дворце. В дальнейшем Музей Старого Петербурга многократно менял адреса;
его экспонаты положили начало музею Истории Санкт-Петербурга.
А вот с колыбелью "Старого Петербурга", домом №21 по Кадетской, еще в 1919 году
произошла печальная история. Он был реквизирован и передан новой властью под
коммунальные квартиры. Тогда же, потрясенный всем случившимся, умер и Павел
Юльевич Сюзор.
Авторы книги "Дом архитектора Брюллова" в поисках сходных с ним по архитектуре
домов обращаются к зданию, находящемуся в самом конце Первой линии у Тучкова
моста - больнице Святой Марии Магдалины. Это монументальное строение конца XVIII
века, действительно, имеет портик из шести пилястр и венчающий его треугольный
фронтон. Но еще большим сходством с домом Брюллова обладает старинный дом №12 по
Первой линии, принадлежавший знаменитому картографу Петербурга Федору Шуберту. В
отличие от больницы Святой Марии Магдалины он соразмерен дому Брюллова - имеет
также семь окон по фасаду, треугольный фронтон и единственный на фасаде балкон,
правда, на уровне третьего этажа, а не второго, как у Брюллова. Портика он не
имеет, но зато украшен, как и дом на Кадетской, скульптурными фризами.
М.Г. Козырева, например, считает, что эти дома вообще родственны между собой,
как были родственниками и их владельцы. Действительно, и об этом Козырева пишет
в своем очерке "История дома Шуберта" (журнал "Петербургская недвижимость", №
41), Федор Шуберт и Александр Брюллов были женаты на родных сестрах - дочерях
придворного банкира Александра фон Раля. При этом - я цитирую Козыреву -
"Брюллова с Шубертом связывали не только родственные отношения. Шуберт был одним
из пяти учредителей "Общества поощрения художеств" и его секретарем почетным
членом Академии художеств и членом комиссии по созданию Пулковской обсерватории,
которую строил Брюллов, и т д Художник не раз рисовал членов семьи Шуберта,
перестраивал его дачу в Павловске, и можно предполагать, что главная перестройка
дома Шуберта, полностью изменившая его внешний вид и одевшая его в "классический
наряд", была сделана по проекту А. П. Брюллова (уж очень похожи друг на друга
дома обоих)".
Дом №12 по Первой линии знаменит тем, что в нем с 1830 по 1860 годы жил
знаменитый геодезист и картограф Ф.Ф. Шуберт - создатель одного из самых
подробных планов Петербурга XIX века. 2002 г.
Сама история дома Шуберта - это отдельный рассказ. В нем должны присутствовать:
первый владелец дома генерал-аншеф Леонтьев, сын и внук Леонтьева - генералы,
участники Семилетней войны, мастер "Печения французских хлебов" Шафф, купчиха
Глухова, надворная советница Кузнецова, полковничиха Басова и, наконец, сам
Федор Шуберт, основатель научной картографии в России, автор плана "Столичного
города С.-Петербурга". Кроме того, героями этого рассказа станут сыновья и
дочери Шуберта, его внучки от старшей дочери - известная участница Парижской
Коммуны Анна Жаклар (которой, кстати, в этом же доме предлагал руку и сердце
Федор Михайлович Достоевский) и первая женщина-математик Софья Ковалевская, а
также один из последних владельцев дома небезызвестный архитектор Борис
Константинович Веселовский, женатый на дочери архитектора Бруни, жившего здесь
же, на Первой, в доме №4. Когда-нибудь, уверен, эта история в самом подробном
виде увидит свет из-под пера М.Г.Козыревой. Дом №12 по Первой и его обитатели
достойны особой книги.
Из истории этого дома в начале Первой линии известно, что он принадлежал когдато
соратнику Петра I, секретарю тайного кабинета А. В. Макарову. Здесь жили
впоследствии первый русский профессиональный актер Фёдор Волков и известный
мореплаватель вице-адмирал П. И. Рикорд, а в начале 1890-х в нем снимала
помещение живописная мастерская Грейфенберга. Спустя 20 лет, как свидетельствует
фотография, здесь уже "царствовал" некто И. Ф. Шарф, преемник Франца Урлауба,
специалиста по части насосов, пожарных труб и технических котлов. (Первая линия,
дом №2. 1910-е гг. Фотограф К. Булла).
...Итак, миновав на Кадетской дом Брюллова и соседний с ним, похожий на худющего,
но очень аккуратно одетого господина, дом №23, где жил российский портретист
Дмитрий Левицкий, и который напрочь переделал уже в XX веке архитектор Леонид
Фуфаевский, мы выйдем на угол Среднего проспекта к домам №25 и №27.
В 25-м - об этом помнят все старые василеостровцы - была когда-то керосиновая
лавка. Она работала еще в конце 40-х годов, пока, побежденные газовыми плитами,
не смолкли примусы в наших кухнях. Я помню, как приходил сюда до войны с
бабушкой и подолгу, пока шла очередь, смотрел, как плещется в цинковом бассейне
прозрачная жидкость, издающая резкий, но почему-то казавшийся мне приятным,
запах. А многие годы спустя я с удивлением прочту у Мандельштама столь понятное
мне признание: "сладко пахнет белый керосин..."
Дом №40 по Первой линии, где прошли детство и юность автора этой книги. Только
тогда львиная маска над парадной была черная...2002 г.
В доме №27, где в начале века был известный на Васильевском ресторан "Лондон",
уже ближе к Первой мировой обосновавшийся по нечетной стороне Среднего на углу
Восьмой линии, жил друг моей юности Владлен Кузьмин. Он, как я помню, вызывал у
меня глубокую зависть своими, по тем временам казавшимися мне необъятными
архитектурными познаниями, способностью различать ордера и стили, толковать о
всех этих "сандриках", "аттиках", "пилястрах" и "курдонерах"...
Поражал и двор, с которого надо было попадать в его квартиру. Здесь был и
удивительные, чем-то напоминающие Одессу, каменные трехъярусные галереи. Они
исчезли после капремонта, уже в 60-е годы.
Следующая наша остановка - церковь Святой Мученицы Екатерины на Кадетской линии,
одна из доминант Васильевского.
Сооруженная по проекту А.А. Михайлова 2-го, внешне, за счет своего огромного
купола и могучей, трехъярусной колокольни, она кажется несколько тяжеловатой. Но
внутри церковь была удивительно светлой и просторной. Была... При Советах, в 30-е
годы, храм, так сказать, "реконструировали". Дарующее торжественный настрой
пространство, перекрытиями разделили на три этажа, и словно в мясной лавке,
расчленили его вертикальными перегородками на ломти "помещений".
В изуродованном храме разместились производственные мастерские, по слухам,
имевшие дело с ртутью. Острословы из числа безбожников стали называть храм
"Церковью с пионером", имея в виду как бы поднятую в салюте руку ангела на
вершине купола.
Я уже говорил, что родился в бывшей квартире священника храма Святой Екатерины,
в комнате с высоченными потолками, которая служила когда-то домовой церковью.
Это дом №40 по Первой линии. Он же, выходящий задним флигелем на Соловьёвский, -
дом № 41. Начиная с середины XVIII века, дом этот, так или иначе, был связан с
церковью. Один из двух участков, на которых стоит нынешнее здание, когда-то
принадлежал Устюжинскому архиерею. А уже на исходе века XIX дом был куплен
церковью Святой Екатерины. Свой, выполненный в классическом стиле фасад,
смотрящий на Первую, он получил в 1830-м, когда перестаивался архитектором П.И.
Габерцетелем; тогда же был возведён третий этаж и появились дворовые флигели.
По-видимому, храм на Кадетской линии купил этот дом для своих служителей- благо,
не надо далеко ходить к заутреней. Однако он использовался церковью Святой
Екатерины и как доходный. В начале XX века здесь снимали квартиры художники
Зинаида Серебрякова и Николай Радлов, а уже в советское время - известный
маринист Н.Е. Бубликов.
Естественно, обо всём этом я узнал уже в свои зрелые годы, когда вплотную
заинтересовался историей острова. Однако наивное любопытство к облику дома, в
котором я жил, проявилось ещё в раннем детстве. Мне было, наверное, лет пять,
когда я обратил внимание на львиную маску, украшающую вход в дом со стороны
Первой линии. "Зачем здесь лев?" - пристал я к отцу. "Чтобы охранять нас..." -
последовал ответ. "От кого?", "От всего, сынок, от всего на свете". Я, конечно
же, не понял отца или, точнее, понял его по-своему. С той поры лев стал
постоянным героем моих детских рисунков. Он стоял с винтовкой в красноармейском
шлеме; он выглядывал из кабины "ястребка"; он спускался на льдину к полярникам с
айболитским саквояжем и вязанкой дров; он тушилогонь из длиннющей, похожей на
черную змею, пожарной кишки... "Львиадой" называл отец эту бесконечную серию моих
рисунков и сам порой подбрасывал мне для нее тот или иной сюжетик...
Колокольня церкви Святой Мученицы Екатерины. 2002 г.
Я вспоминал о своем доме на Первой в 1942-м в жутких бараках омского
детприемника и по привычке мысленно обращался ко льву. Я просил его сохранить
этот дом от бомб и снарядов, не дать погибнуть моей маме и помочь мне поскорее
вернуться в Ленинград...
Зимой 44-го, почти сразу же после снятия блокады, меня отыскали и привезли в
Питер командированные по срочному делу в Сибирь мамины знакомые с Балтийского
завода. И я вновь увидел на фасаде своего дома загадочно-грозную львиную маску.
Лев сберег дом от разрушения, но не полностью: его дворовый флигель, выходящий
на Соловьёвский, от попадания бомбы превратился в руины. Сохранились лишь стены
и кое-где свисающие вниз, державшиеся на честном слове, дощатые перекрытия.
Перекрытия эти и стали лакомым объектом нашей с Малявой "дровяной охоты"... Но
"прежде всего" о самом Маляве. Это был мой ещё довоенный приятель по двору. Он и
встретил меня, как приятеля: "Вернулся? А я всё думал, где же ты? Может, умер от
голода?". До войны Малява обитал в подвальном этаже, где находилась дворницкая.
Сын дворника, он, однако, в нашей дворовой иерархии всегда претендовал на роль
принца и полководца в одном лице. Теперь Малявины - отсюда и "Малява" -
переехали в коммуналку одного из сохранившихся флигелей - благо была такая
возможность, так как дом наполовину пустовал.
Надо сказать, что лев не уберег от утрат и приятеля моего раннего детства.
Он стал жертвой войны и зримым напоминанием о ней. Правая рука его отсутствовала
по самое плечо, а череп от затылка до висков был иссечен короткими шрамами. За
годы блокады Малява - я буду по привычке называть его так, хотя настоящее имя
его было Владимир - научился жить, чтобы наперекор всему выжить: он ел все то,
что казалось ему съедобным, и брал, особо не задумываясь о последствиях, все,
что плохо лежало... В школу он не ходил; мечтал поступить, когда подойдет возраст,
в какую-нибудь "ремеслуху", где можно будет обходиться одной рукой. Впрочем,
своей левой Малява орудовал весьма ловко. И шнурки завязывал, и цигарку крутил,
а, главное, отвешивал тяжелые оплеухи нашим обидчикам. Их было много в соседних
дворах, в то время, как наш двор после войны оказался весьма беден на мальчишек
10-12 лет.
Малява был на год старше меня и, видимо, потому взял на себя обязанности моего
защитника и... учителя. А учил он меня многому. Уж не знаю, хорошему ли, плохому...
Учил торговать и меняться с выгодой для себя, учил бесстрашно "брать на голос"
физически более сильного противника, а в неравной драке, когда дело становилось
плохо стараться "заехать" врагу ногой по причинному месту. Учил тому, что давно
уже умели делать тысячи ленинградских мальчишек - устраивать всевозможные игрища
с применением капсюлей и патронов.
Потом, несколько десятилетий спустя, когда мне приходилось бывать в доме моего
детства, глаза всякий раз невольно искали и находили на лестничном потолке следы
впившихся пуль. Это были наши с Малявой пули, выпущенные в 44-м из винтовочных
патронов. Мы снабжали их бумажными стабилизаторами, хлебным мякишем прикрепляли
к капсюлю гвоздик и отправляли с третьего этажа вниз, на гранитную плиту.
Рисковая это была игра. Но были у нас дела и куда, как рисковее. Во дворе дома
№40, где давно уже стоят высокие деревья, сразу после войны - как, впрочем, и до
войны - теснились друг к другу кладки неколотых, а чаще и непиленых, дров. Дрова
эти в основном были осиновые: тяжелые, сырые, привезенные для жильцов дома
грузовым трамваем, - огромные "швырки" для гигантских топок. Чтобы добыть для
них нормальные поленья, приходилось трудиться и пилой, и топором действительно в
поте лица своего, а потом подолгу растапливать осину в печи с помощью керосина.
Сухие дровишки на растопку мы с Малявой подворовывали в соседних дворах или с
баржи на Тучковой набережной. Но однажды мой друг-приятель предложил мне начать
извлечение досок из развалин бывшего флигеля. Об этом и сейчас страшно
вспоминать... Забравшись со стороны чердака на самый верх стены, мы бегали по ее
подставленной небу узенькой кирпичной полоске, стараясь при этом, как
настоятельно учил Малява, не останавливаться и не смотреть вниз. Остановка
случалась лишь там, где по привалившейся к стене доске надо было спускаться
вниз, в груду развалин второго этажа, чтобы выковыривать там всё, что способно
гореть. Добычу свою через глазницы окон мы сбрасывали во двор или переулок, а
затем по той же доске вновь поднимались на стену, чтобы продолжить поиски
топлива.
Потом, когда завалы досок иссякли, а дух добытчика продолжал требовать новых
подвигов, мы принялись за разборку выложенного короткими деревянными плахами
чердачного перекрытия нашего же пока ещё обитаемого флигеля... Плахи сносили в
кладовку малявиной коммуналки. И там же после очередною рейса "чердак -
кладовая" были с позором "застуканы" управдомом.
Крик несся по всему переулку. Плахи решили вернуть на место, а нас препроводить
в милицию. Но Малява взял всю вину на себя. Он вдруг на полном серьезе возопил,
что его, ребенка-инвалида Отечественной войны власти должны снабжать сухими
дровами, а не теми, что не поддаются его единственной руке. И, дескать, Виктор
всего лишь - тимуровец, взявшийся помочь другу, но помощи от него мало, так как
на высоте у Виктора кружится голова...
И вот я узнал, что церковь вновь стала действующей. Что внутри она пока еще не
обрела свой прежний вид, не залечила раны от учиненных над ней истязаний, но в
маленьком зале под колокольней проводятся службы и туда можно прийти. Я был там
впервые за свою жизнь в июле 1999 года и сделал то, что, наверное, должен был
сделать. Я зажег свечу за упокой священника Яворского, человека, под сенью чьего
жилища мне суждено было появиться на свет. Тогда же поставил я свечу и за упокой
души дружка моего детства, раба Божьего Владимира.
В доме рядом с церковью Святой Екатерины двадцать с лишним лет жил и творил
архитектор Иван Фомин. Он покинул этот дом в начале 30-х, когда началась
"реконструкция" храма. Можно еще добавить, что здесь, в самом конце Кадетской,
на выходе ее к Малой Неве в самом начале века два года жил изобретатель радио
Александр Степанович Попов, и что здесь же несколько раньше квартировали
архитекторы К. А. Тон и А. К. Бруни, известный, талантливейший художник П. П.
Соколов и, по моей версии, в пятом этаже - один из героев романа Достоевского
"Преступление и наказание", друг Родиона Раскольникова Разумихин.
Так уж получилось, что, совершая прогулку по Кадетской линии, мы так или иначе
касались истории домов и на Первой линии, говорили, правда, достаточно
телеграфно о тех, кто жил в них, строил и перестраивал. Но есть здесь дом, мимо
которого, как и мимо дома Шуберта, нельзя пройти, не придержав шаг. Сейчас мы
подойдем к нему, перейдя у церкви Святой Екатерины с Кадетской линии на Первую.
Это дом №52. Он построен на участке, последовательно принадлежавшем великому
Доменико Трезини, Московскому архиерейскому подворью, Российской академии и
Римско-католической духовной академии. Последним возводился здесь Христианом
Мейером в 40-х годах XIX века ансамбль Римской католической духовной академии.
Собственно, Мейер лишь надстроил главный корпус Российской академии, нарастил
его крылья, связал пристройками главный фасад с дворовыми флигелями и сделал
более сдержанным общий декор здания, созданного, как значится сегодня на
памятной доске, в начале XIX века Андреем Михайловым 2-м и Василием Стасовым.
Но давайте обратимся к временам более давним, когда не существовало здесь еще
здания Российской академии, а был лишь основанный в 1736 году Ботанический сад.
Участок под сад Академия наук арендовала у действительного статского советника
Карла фон Бреверна, который получил его в наследство от сподвижника Петра,
генерал-аншефа Германа-Иоганна Бона. На Второй линии, 43, ближе к Среднему
проспекту, там, где находится сегодня здание школы, стоял одноэтажный деревянный
дом на каменном подвале, который и называли "Боновым домом", "домом Бреверна", а
еще - "Ботаническим", так как квартировали в нем профессора ботаники.
Было это в 1730-е годы, а в 40-х поселился в "Боновом доме" и Михаила Васильевич
Ломоносов, построивший в 1748 году по соседству с ним первую в России химическую
лабораторию.
По соседству, но где именно? С этого вопроса и начинается одна из удивительных
историй, произошедших на Первой линии. Начнем с того, что долгое время следов
этой лаборатории - весьма оригинального вида сооружения в 14 метров длиной, в 10
шириной и высотой в 4,5 метра - никто не искал. Хотя, кроме того, что была она
первой в России, следовало бы учесть, что творил в ней, разгадывая тайны фарфора
и секреты цветных стекловидных сплавов - смальт, гений русской науки.
Биограф Ломоносова Б.Н. Мишуткин, опираясь на более ранние свидетельства,
утверждал, что Ботанический сад находился при доме генерала Бона, на месте
остатков сада Римско-католической духовной академии, то есть на участке дома №52
по Первой линии. Участок этот был впоследствии застроен и лаборатория, дескать,
не сохранилась... Эта версия многократно повторялась, пока, уже после Великой
Отечественной, в ней не усомнился историк города А. Н. Петров.
С помощью мало в то время кому известного аксонометрического плана Петербурга
французского топографа и архитектора Сент-Илера, Петров доказал, что
Ботанический сад Академии наук находился все-таки не на территории Римскокатолической
духовной академии, а на участке соседнего дома №50 по Первой линии.
План Сент-Илера, с необыкновенной дотошностью передающий все строения
Петербурга, запечатлел, естественно, и "дом Бона", и Ботанический сад при нем, и
дома соседей Ломоносова - среди которых, кстати, был любимец Петра и прадед
Пушкина Абрам Петрович Ганнибал - и, наконец, саму ломоносовскую лабораторию.
Что касается другого сада, который вверг в ошибку биографов Ломоносова, то он,
согласно плану Сент-Илера, тоже существовал и явился продолжением расширенного в
1769 году Ботанического сада. Остатки его и могли видеть на территории Римскокатолической
академии в середине XIX века.
Петрову повезло. Чтобы окончательно утверждать, что постройка на плане СентИлера
и есть лаборатория Ломоносова, нужны были планы этой лаборатории. А они -
сохранились. Во-первых, существует план "Бонова двора", во-вторых, проект самого
ломоносовского детища, исполненный архитектором И. Шумахером. Осталось
совместить их с изображениями Сент-Илера, после чего окончательно стало ясно,
где именно следует искать остатки лаборатории.
Когда археологом Виктором Коренцвитом в 1989 году во дворе дома №50 (или дома
№43, но уже по Второй линии) на предполагаемом месте искомого объекта были
заложены первые разведочные шурфы и они показали, что под слоем асфальта, на
глубине 20 сантиметров залегают остатки каменной стены, а контуры находки
полностью соответствуют историческим чертежам, можно лишь представить себе тот
фурор, который сопровождал это открытие. Для петербургской археологии находка
Коренцвита была чем-то вроде раскопанной Трои. Извините меня за подобное
сравнение, но оно напрашивается по ассоциации с именем почетного гражданина
Петербурга Генриха Шлимана, который целых десять лет в середине XIX века жил в
доме №28 на все той же Первой линии.
Теперь, когда окончательно стало ясно, где именно, в какой точке располагались
строения на бывшем "Боновом дворе", открылась и их печальная судьба. Оказалось,
что надстроенная деревянным этажом ломоносовская лаборатория, превратившись в
жилой дом, существовала еще в советское время. Деревянный этаж был разобран на
дрова в блокаду, а оставшиеся без кровли стены первого этажа были взорваны лишь
в 1944 году. Некоторое время кирпичная кладка еще возвышалась над поверхностью
земли, но, несмотря на просьбу Петрова провести консервацию руин, сделано это не
было. Здесь появились дровяные сараи, голубятня, а окончательно стерла память о
прошлом асфальтированная спортивная площадка.
"Бонов дом", где жил Ломоносов, тоже дотянул до своего двухсотлетия. Затем часть
его в середине 30-х была сломана, ну, а в блокаду остатки дома разделили судьбу
многих старинных деревянных построек - они сгорели в буржуйках ленинградцев.
Странное, смешанное чувство печали и недоумения охватывает меня всякий раз,
когда, пройдя под арку дома №50 с Первой линии, я через дворы приближаюсь к
месту недавнего раскопа Коренцвита. На кирпичной стене - не то неряшливая
жестяная дощечка, не то бирка: "Здесь была химическая лаборатория М.В.
Ломоносова...". И это все. Вся память о том, что было, и весь итог поискам. А гдето
в мире пекут для туристов хлеба по шумерским рецептам, на ваших глазах
изготавливают египетский папирус, заставляют машину Гутенберга оттискивать
визитки. Везде, кроме нас, так и не постигших до сих пор, как, возвеличивая
собственное прошлое, можно при этом превращать в деньги человеческое тщеславие и
любопытство. Она ведь должна стоять здесь, маленькая, чем-то похожая на шатер
лаборатория с нехитрым очагом и воздуховодом, точная копия той, чьи чертежи
сохранило для нас время. И почему бы не возродить в ней изготовление смальт по
технологии самого Михаила Васильевича? И почему бы не продавать эти
ломоносовские смальты как сувениры? И почему бы не предлагать богатенькому
туристу изготовить его портрет из ломоносовских разноцветных мозаик?
Но что толку в этих "почему?" Из них, как принято считать на Руси, кафтана не
сошьешь и сыт не будешь. Сразу же, в одночасье...
...Пора завершать нашу несколько затянувшуюся прогулку. Повторяю, что, следуя по
Кадетской, я уже рассказал и о большинстве домов Первой линии. Разве что упустил
дом №26, где успел пожить перед самой революцией вице-адмирал Российского флота
Александр Георгиевич фон Нидермиллер. Участник Русско-японской войны, он был
одним из инициаторов строительства храма Христа Спасителя ("Спаса на водах") в
память о моряках, погибших при Цусиме. Был Нидермиллер и членом правления АО
"Русское восточно-азиатское пароходство", а, кроме того, возглавлял в
евангелическом обществе один из комитетов под названием "Морской дом", который
должен был проявлять заботу о прибывающих в Петербург моряках. В Уставе общества
говорилось, что заботы эти состоят "в предоставлении мореходцам дешевых и
здоровых помещений, ... в приискании занятий на кораблях, ... и ограждении
мореходцев в нравственном отношении".
Таким и останется в будущем предназначение дома, в котором жил Нидермиллер, -
"содействовать", "предоставлять", "приискивать", "ограждать". Правда, уже не для
мореходцев. После революции, с 1919 года здесь размещался филиал
Василеостровского отделения рабфака Университета. Позднее дом перейдет в ведение
городского отдела народного образования, и здесь будет находиться 13-я единая
трудовая школа для национальных меньшинств, а затем другие школы, пока в 1974
году здесь не обоснуется университетский факультет журналистики, переехавший
сюда с Филологического переулка.
Странным образом дом этот, каким-то боком, касается и моей судьбы. Здесь, во
времена женской школы, училась моя первая любовь, а полвека спустя я рассказывал
о его первом владельце вице-адмирале Нидермиллере в радиожурнале "Андреевский
флаг", который вел несколько лет на Петербургском радио. Я заканчивал отделение
журналистики еще до того, как был создан впоследствии переведенный на Первую
линию факультет журналистики. Но вскоре после того, как он переехал сюда, по
соседству с домом моего детства, мне предложили быть "почасовиком" на этом
факультете...
Я давно уже не преподаю там. И вообще редко прихожу на Первую тревожить себя
воспоминаниями. Они очень изменились за последние годы - эти две линии -
Кадетская и Первая. Здесь стало больше офисов различных фирм, маленьких
магазинчиков. Открылись рестораны, бары, кафе. Их множество. А ведь когда-то, в
60-е, на Первую и Кадетскую было две пивных и одна общепитовская столовая в
доме, где некогда шумел знаменитый "Лондон".
Улицы отходят от летаргии. Европейки, немки по своему рождению, они пытаются
вернуть себе европейский уклад жизни и даже некий шарм или шик, соседствующий, к
сожалению, с нищетой безвременья.
За столиками, под полосатыми тентами неспешно потягивают пиво очень молодые и
очень уверенные в себе люди. Два старика, еще не до конца опустившихся и даже
аккуратно одетых, стоя чуть в отдалении, вежливо стерегут добычу. Они явно
соперничают друг с другом, но при этом, по-джентельменски, н
...Закладка в соц.сетях
