Жанр: Юмор
Лябдянская смута: засекреченная сага
Владимир ВОЛЬФ
ЛЯБДЯНСКАЯ СМУТА
Засек(C)реченная сага
(Порнографическая былина)
Сляп 1
В оны дни жила себе - провисала в звездных теснинах планета Лябда. И
произрастал на ней, окромя зелени и мясо-молочного скота, лябдянский люд -
справный, тучный, до работы, еды и промежного весьма охочий. В ситном
своем житие лиха не ведали: бабы-лябди справляли харч, любили мужей и что
ни год - на сносях; а мужик на Лябде плодился дебелый, может, и темный по
нынешней мерке, но тем и счастливый - кумекло варило, как с чугунами
обходиться, да бражничать в меру. Распашки всем хватало вдоволь, о тризнах
почти позабыли - помирать резону не было.
Все б в темя, да за теменем - Гельдып, царь-всегалакт, всехват и
прочим не гам. Лябда в табели царева стада числилась, но за кромешность
своего отшибного отдаления жалована была покоем и минулостью. А тем часом
сеча лютая шла по всему околотку. Рубились с аспидами, что из соседней
галактики повадились пузо и огузок парить на царевых звездах. Как засечка
с ними вышла, припомнить никто не мог - то ли Гельдып аспиденышу хвост
своим бронелетом ошпарил, то ли вспесились от качеств своих гадовых, одно
ясно - урон шел: аспид звезды пользовал, а коммунальных в мошну - кукиш...
Как на беду, владел аспид со своим косяком особым охранным секретом - ни
фугари, ни пыркошвары заморить гадов не могли, отчего царево войско имело
афронт и конфузию. Война - дело и так расходное, а тут - мужичий
контингент был вначале "непобедимым", опосля - "ограниченным", и чтоб не
стал он вовсе "легендарным", Гельдып издал два Указа.
Первый - о Великом Выскребном Призыве.
Второй - похитрее - о невозможности в сие геройское время рожать
девичий персонал.
Дотоле, пока аспид не канет, рожать только мужиков, цареву войску
приплод. А лейб-повитухам наказал: чтоб злым наваром бабский семяплод как
временно чуждый (от баб на войне проку-то мало) у всей рожающей половины
известь.
Об этих важностях на Лябде и не слыхивали. Аспид если и тревожил, то
по малой нужде, в сторонке, а с указырем заминка вышла - мачту еще с
прошлого урожая строить бросили. Темный народ, так и жил вне царевой
линии.
А уж когда глашатаи на Лябду припосадились, то варежку и разинули -
мужик-лябдяк что в крест, что накрест себя поперек шире, мускулом так и
арбузит. И объявили Призыв.
Лябдянским мужам разъегорили - война, мол, Гельдып (царь ваш, кстати)
зовет, а по случаю такому ликуйте и айда в метрополию, в учебку. Лябдяне,
однако, манатки паковать не спешили. Кутнули с недельку-другую, глашатаев
до зеленых аспидов захмелили, а опохмелившись, речили:
- Ежели чугунов скиберить, бронелет сбондарить иль кирюхи сварить,
так мы завсегда. А воевать у нас охотки никакой нету, извиняйте.
Глашатаи в треск: "Да вы!", "Да кто!". Облаяли всячески да с
перешибом:
- Ужо вас, лябдей лядовых, Гельдып дубиной-то приголубит!
Ладно, стерпели бы мужики...
Да обнаружилась оказия - по бражному делу один глашатай в спальницу к
вдовой лябде закатился. Та и возопияла. Мужики гуртом - туда.
- Ботву прими... - попросили и за ручки из избы вывели.
Да огорчили по лбу. Приятелям - под горячку добавили. Так глашатаи с
Лябды лататы дали.
Ну и еще с недельку по такому случаю отгуляли лябдяне.
Но не долго тешились. Черной тучей осел на Лябду царевый полк. Куда ж
с голым пузом супротив фугарей? Пришлось картуз ломать.
Попервой каратели задали березовой каши мужикам, опосля заголили им
лбы и в баржи - как распоследний скот - в учебку. Бабы и слезней, и
царапом на карателя шли, только докудахтались, что всех мальчонков, вплоть
до грудных, лишились. А полковник напослед сказал:
- Мужьем своим возгордитесь еще! Мы, ежели в бою их положим, то
геройски, не иначе. А соплячье ваше за мятеж в ироддом сдадим, молодая
гвардия вырастет. Скучать не надейтесь: с перволетки лейб-повитухи явятся,
впрыск производить, с ними - трахбат донор-жуанов на терку, и тогда, мать,
пошла-поехала - рожай мужиков, о девках забудь. Вы теперь солдатки, царева
воспроизвода матки...
И уволок, мерзавец, всех мужиков подчистую. Постолбычили бабы, разиня
рот и в небо глядючи - на выпушку газовую от бронелетов, и просекли
вконец, что за жизнь-черняк у них началась.
И возопияли тогда. Уже хором.
Сляп 2
А пока камнеюга зимняя не началась, случился рядом лихой человек
Хряпс, по полной выкладке - государев дезертир и охульник. Спешил, голова
пролетная, на сворованном бронелете "Шиш" с архаровцами своими меньшими -
с Тырлом и Фиськой.
Всем "Шиш" был хорош, в флагманах значился, да только во время
кумпаний гниды всякой от аспида набрался и замлел весь. Мля всю что ни
есть дерюгу сожрала, а экипаж и вовсе уела. Решил Хряпс мле измор учинить.
Морили уже с месяц, с перемириваниями, о курсе забыли, а потому и
оказались в лябдянской глуши.
Вдруг визгом-плачем бронелет стегнуло, да так, что даже мля
озадачилась. Хряпс зырь в лукошко просветное...
Видит: планета разбубонилась по курсу, а на ей бабы - стоймя и
вповалку, и грай стоит причитальный. Молвил тогда Хряпс, чешучись:
- Это, мля, нам подходит. Мужиков, видать, сволонтерили. Эта нам,
мля, передых тута будет...
Языком Хряпс был малость обделен. Да еще мля заела...
Приухабились они на Лябду и в чем мля не доела к бабьему народу
вышли. Раскимарились на свежачке, стоят, чешутся и щеря кажут. А к ним уже
лябди и чугуны с дрекольем - лавой - за карателя мня. Только сгонорились
враз. Узрели сквозь битую млей ряднуху все достоинства Хряпса, в коих он
буйно наделен был. А у Тырло и Фиськи - хочь поскромнее, но тоже -
гвардейского чину.
- Откудава будете, залетные? - выступила вперед Зеля - волоокая,
первая по тучности и навару солдатка Лябды. Супится, а сама от Хряпса глаз
отвесть не смеет.
- Дезертиры мы. На Указ наплевате, мля, ли... тьфу, ли... мля... -
заколдобило Хряпса, да не по тому изъяну.
Уж как ни гусарил, ни бардел в свой час, а красавы такой ни в жисть
не видывал. Знай, поперек все пер, грызла щербинил, а вот влюбляться
как-то не доводилось. А тут те - с первоглядки, аж дух заняло!
Выручил закоперщика Фиська, на треп охочий:
- Мы, ладушки, народ не опасный, разве ночью, да и то - на перине, да
и то - ежель напугать чем... Подхарчиться б нам с месяцок, фуражу для
ракетки, снемогла броневая - кипяточку просит - гниды царские на изжор
берут. А мы вам благодарны будем, а укормите жирно - так дважды...
Лябди - в румяны. Кто побойчей - сдачи:
- Ежели чуть мля не забодала, какая ж в вас корысть? Работы непочатый
край, кабы падеж не вышел!
- Не выйдет, - заверил Фиська, - нам Гельдып силы выпестовал!
И показал.
И действительно - у всех чугунов, что разладились, винты и схемы
подсупонили, в дело пустили, а чугуны уж сами - и дома починили, и поля
вспахали, и все протчее по хозяйству довершили. А дезертиры пошли
удовольствия делать.
Так лябдя за лябдей - сперва соседку за аморал, а потом, глядишь, и
сама - набекрень. Пыхнуло соломенное вдовство. Хряпс к Зельке припал,
искусился и сгинул, а Тырло с Фиськой, что ни ночь - на новом подворье. И
такие уж старательные, шебутные да веселые, что бабы за передворацию зла
не держали, пусть себе (дезертир он и здесь дезертир), только от завязки
береглись - надеялись, авось мужья воротятся. Поди тогда, разъясни, кто
запузырил.
- Болтун ты мой хромоустый! - потешалась над Хряпсом Зеля. - Лобызарь
кондовый...
И учила нежной лябдянской науке губами медовыми, телом - распахнутым
как пьяная ночь и теплый ветер. Любила яро, но дале избы не пущала,
боялась сглазу.
А неудельные, потому и моральные бабы в завидках злословили:
- Муж вживе уж за вымя-то потягает!
И хоть в доклад никто не целился, знали: был бы язык, а звонари
сыщутся. Впрочем, Тырло с Фиськой вскорости ихнюю обиду ликвидировали.
Воодушевленный коллектив греб гниду из "Шиша", белил по самые
подмышки известкой, чтоб мошкара впредь не лезла. Подумали, и красные
горохи домалевали. На манер комахи-коровки, токмо наизнанку. Фуражу для
растопки не пожалели, уж "Шиш"-то борта себе нагулял - и трепещет, и
огнеструем в грунт бьет от нетерпячки бродяжьей.
Минула зима. Камнеюга шла на убыль.
Как-то вечером Тырло с Фиськой до Зелькиной избы доковыляли. На
крыльце сидьмя, Хряпс зевал, шары чесал и тоскливую песню о миленьком, что
над городищем - вразлив, слушал.
- Ну что, бугор, век вековать здесь будем? - Фиську, как самого
ответного, уж ветерком шатало от перебора. - Так и схлопотать недолго. С
дивизией рогоносов, не меньше, квитаться будем, ежель щас не в летку
дером...
- А мои, все ж, сладогласнее твоих, Фиська... - запрокинуто слушал
лябдей Тырло. - О! Пряня на извив пошла, чистый протруберан, так и жгет...
- Видал? - кивнул на закадычного Фиська. - Ему, тихоне, больше всех
перепадет.
Только с завистью как-то прозвучало...
- Ой, мля, не знаю... - уронил чуб атаман. Впервые домашнего уюта
вкусил, ласки жаркой, смальцо завязалось - седло об крыльцо клеет, добавки
просит...
Завидел такой коленкор Фиська и картуз оземь - хляп!
- Все! Зажиганка "шишова" у меня найдется. Сам полечу. Очень приятно
было познакомиться!
И вот таков - зашагал к бронелету. Тырло с Хряпсом переглянулись.
А наутро их не стало.
Возопияли, пробудившись, бабы. И пуще всех - Зеля.
Сляп 3
Прошел камнелетный сезон.
Как и было обещано, по перволетке грянули царевы службы: повитухи с
наваром и донор-жуаны с гардеробом. Имели при себе весть страшную, кою для
успеха кумпании хоронили пока в тайне. Полегла лябдянская дивизия один в
один мужичок; говорят, ихние бронелеты за аспидов приняли, ну и
постарались... Весть эта в полном наборе похоронок лежала в секретном
сундучке, а ключик - у главного повитуха Дрызга.
По прибытии служивые впали в жор - харч атаковали так, что за ушами
хрумтело и пугало окрестных собак. Донор-жуаны берегли грацию и больше
гуляли, цены себе не сложив, пред лябдями - приглядывались, а потом делили
в карты.
- А служить как будете: в скафандерах, иль на босу ногу? - пытали
иные лябди для форсу и заметки. Все им после архаровцев в охотку шло.
- Государев махач производится согласно Уставу - натощак и
расчехленно! - отвечал Каплун, старшой в трахбате.
Являли в себе донор-жуаны служебную схожесть, все один в один - плешь
окатная, щупоглазые, хищноротые, у каждого над пузом телепайка медалей -
"За взятие", "За овладение"...
Каплун строго следил за изготовкой и, что ни утро, проводил показные
маневры в полях - от коих, очертя рога, бежали коровы и прочий скотонарод,
а чугуны, зло деренча, плели новые кнуты, взамен измордованных в обороне.
А трахбат, навоевавшись всласть, шагал в лагерь, унося контуженных и
погоняя условного противника, чтоб пустить его на провиант с хреном.
Но так и не заполонили лябдянских сердец гости непрошенные, а от
расспросов уклонялись, в мимогляд все: мол, даже и не слыхивали о такой
лябдянской дивизии... Как-то самоходом бабский раж и стух.
Пришло время, повитухи сбодунились и, опухлые, висломордые, принялись
зелье отворотное варить - то самое, девичий знак в лоне губящее. Заливнее
всех бражничал главповитух Дрызг, и все у Зели - врал: первуха, мол,
сладкая, - а сам имел на хозяйку ба-альшой антирес. Даром в атаку идти
Устав не позволял, только после впрыска. И вот когда в чаны самый важный
порошок пришло время сыпать, дал он маху - от прозелени в бельмах спутал
цвет и вместо бабаед-травы ханамуж-корня бросил. Но лишь спустя годы
ошибочка вскрылась...
А лябди, тревожной хмурью полные, ходили понуром, без радости, на
донор-жуанов если и смотрели, то как на чурбаки - в том больше сучок, а в
том просто мля... Пропадала с каждым часом в бабах жизненная сила,
непонятно отчего, но на впрыск явились без утайки, в аккурат все, согласно
повесткам. Уклонизма на Лябде еще не знали. Выстроились и в змею-очередь
привычно записались. По одной - в палатку, а там повитух с впрыскарем
резиновым, мерзким, срамным... А кобеля-коновалы вдоль шеренги, и
тросточкой в чресла:
- Тебе, гражданка, солдатика презентую, и тебе...
А лябдям хоть в петлю от беззащиты. Все архаровцев честили за
дезертирство неисправимое.
Инструкция гласила: три ночи впрыск в бабе перебродит, а уж тогда все
чо хошь. А бабу-уклонистку, что девку родит - силком на пол, иль на треть
жизни в кишлаг, на перероды. Завидовали лябди тем, у кого доченьки еще от
мужей прижиты оказались, боле женского приплоду не намечалось.
В те три дня повитух Дрызг зачастил к Зеле в особинку. Шары нальет и
нашептывает:
- Я те в метрополию к себе заберу. О соломе и навозе забудешь. Одену
в златохимию, залебедю как царь-дочку...
- Дочка? А царевой бабе типун резиновый не совали?
- Цыть, дура!!! - аж присел повитух. - Ляпун уйми. У нас в метрополии
с этим строго. За балабол и в кишлаг...
Хоть и обрыд Зеле муж сей, но в интересе своем первухи все подливала,
подливала...
- Я за тебя, стерильненький мой, пошла б, - вздохнула лукавая, - да в
супружном сцепе я. Мужик мой воюет в царевом войске, тылов лишать его не
могу. Скиснет, аспида пропустит, а это, витаминоз ты мой, государю
огорченье. Вот я и думаю блюстися так: по-державному...
Дрызг поедом глазенапал, зубами хрустел, да не выдержал:
- Жарынь тя в кичку! Вольная ты! Ходи со мной, покажу чего...
И попер шатуном прямехонько к секретному сейфу. Потайной фонарь
зажег, ключиком ковыркнул и похоронки на всех лябдевых мужиков представил.
- Был сцеп, да вышел весь, ик...
И упырем в красном свете оскалился.
Оборвалось сердечко у Зели. И от жалкости по себе и всем бабам
лябдянским покатилась слеза горюча.
- Ты чего?
- От радостев... - выдохнула и пошла сама не своя.
Главповитух было за ней, да споткнулся и захрапел подле сейфа.
Проснулся, когда рев изводный в городище поднялся. Глянул на раззявленный
ящик и с досады об него башкой. За такое ее не сносить.
За ночь Зеля все избы обошла - а поутру бабы всем миром ревмя ревели.
Донор-жуаны с перепугу чкурнули в бронелет. Даже гардероб забыли.
Дрызг по лагерю с зуботычиной - налево, направо.
- Чего в диффикацию впали? Скулит, шелупонь. А вы дело знайте: чехлы
долой и поизбенно! Чтоб дым пошел!
Кобелей из бронелета вынули, построили и на городище - типуном. А
навстречу чугуны, гремят своим литым косолапьем, а в клещах вилы. Ну как
мужики, токмо лектрические.
- Фугари на прямую наводку! - суетил всех Дрызг. - На переплавку их,
челядей недовинченных!
А чугуны у лябдей - последняя отрада по хозяйству. И чем бы все
кончилось, неведомо, но грянул гром с небес.
Огневищем пырхая, спускался "Шиш".
- Хряпс? Хряпс!!! - лопнуло в супротивных войсках.
Государева дезертира знали все. У Дрызга его вид был приколот для
опознания - с глядла и в ухо. А уж "Шиш" был самым выдающимся бронелетом
армады, пока не слямзили. Промеж алых горохов уж пыркошвары навострились -
фугари им в долю не падали...
Понял Дрызг: дело - труба. И затрубил отход.
Лябди на луг высыпали - в хороводы с радости.
- Мля воротился! - громче всех пела Зеля.
Заприметил ее главповитух и через брехлай громово осватал:
- Эй, холера, пойдешь за меня в жены?
И видит же, наркозный, не до замужев ей!
- Гельдыпа тебе лысого! - отбрила Зеля и расхохоталась вприпляс - от
дерзости, от Хряпсовой близины.
- Так алкай же, палиндром! - отвел брехлай и пальнул в голубу из
плазмоля. И в люк нырнул, убивец.
Свора царева шмыгнула в облака, наискосок...
Вышли из "Шиша" архаровцы. Тырло и Фиську зацеловали, а перед Хряпсом
дорожку к Зеле слезами выстелили.
И лежала она неживая, улыбая, ручки белы в росе - навраскидку...
Пал на колени Хряпс, в губки индивеющие поцеловал.
- Карать буду, мля! - рыкнул. Слезу утер - и в бронелет. Наперсники
за ним.
Воротились через ночь. Зелю схоронили на трагичной памяти полянке.
Деревце посадили, чтоб не скучала. Хряпс холмику поклонился напослед и
канул в избу топить тьму-печаль. На расспросы Фиська невесело отмахивал:
- Одного пыркошваром не добили. Утек, мля...
Наутро, тишком-нишком, никого так и не проведав, снялись архаровцы в
смутном направлении.
Лябди грешным делом порешили, что насовсем.
Сляп 4
А век - валил пень через колоду, - и навалял: дела в царстве катили
кубарем.
Победно завершилась война с аспидом. В одночасье стали их запросто и
фугари, и пыркошвары дырявить, да так успешно, что за недельку царевы
войска одержали викторию и воротились домой. Генералы скребнули затылки и
триумф приписали к отчетам гения мысли своей. Хоть и чуяли: дело темное -
сколько лет в конфузиях как в шелках хаживали. Ломать голову, однако ж, не
стали.
И тут карачун прибрал Гельдыпа I.
Для многих небо с овчинку показалось, и они, вторя, околели - пред
страхом неизвестности. Ведь потомства Гельдып не оставил, ежели не в счет
байстрючок от фрейлины, что после впрыска отворотного имела высочайшую
честь под канделябром. И понесла.
Байстрючок рос блажным, бзикастым - то падун свалит, то изо рта пена
- буруном, то из ноздри на манер кистеня - сопелька...
Злы языки брехали, что дофин чудит от бабаед-травы - имелся на то
пример в простолюдье. Да выбор невелик, байстрючка-то к родовому древу
кое-как прищепили, нарекли Гельдыпом II и помазали на царство. Но
обиделась соседняя ветка - великие князья Гаплык. Удумали переворот. Но
кондуит-служба бдила справно - обошлось малой пальбой во дворце, даром
только царевича напугали - в стельку обмочился. Князьев, не глядя на титлы
- в кишлаг. Но с тех пор царевич, как проснется, на взвод:
- Чу! Чу! Гаплык чу! Ы-ы-а-А!..
И - в корячки.
Как престольный покой оберечь? Плохо раскрываете - поставили на вид
кондуиту, ну, заплечники и наладили товар - по заговору к завтраку. Головы
корнали ежедневно и пунктуально - на дворцовой площади - хоть часы сверяй.
Так и пошло: "без четверти гаплык", "гаплык ноль-ноль"...
И без этого гарниру дела в царстве шли колченогим косоходом: повитухи
за военный период потрудились на славу - уж который год ни единого
женского ребеночка не народилось и в ближайшем обозрении не заикалось. С
бабаедом пересол вышел, да и царь-папаша Указом страху в кость нагнал. Не
могут бабы баб рожать, хоть тресни. Война давным-давно минула, а они все
солдатиков, да солдатиков. Не дети - дураки петые, ведь иным царевым
маткам по ведру бабаеда, а то и более, угораздило. Заговор налицо. И в
гаплык-час на площади всех повитухов, как одного, ампутировали. Подумали,
и трахбаты по тому же месту - за разбазаривание женского семяфонду.
А еще в народе завелись болезни - обычные и дурные. Ну, обычные, те
ладно - больше двух не пристанет, с болюном и отвалятся, а вот дурные...
Недовольством пучить начало народ-то. В провинциях крамолия дурноцветом:
"Царек - умом поперек, так себе, недостругок..."
Кондуит с ног сбился. Кишлаг от переизбытка трещит.
А у Гельдыпа II, надобно справедливо отметить, ум все же был. Когда
некуда девать стало, Гельдып его и высунул:
- Войну, - говорит, - чу.
Министры - ура! Застоялись, мол. Пора фугарем-то пошипарить. Веди,
батькин сын! А вот с кем воевать-то? Ясно дело - с заговорщиками! За
сплочение!
Обчество струхнуло. Побежало. А кто побежал, тот себя и выдал.
Грянула сплочевная война.
Народ - сволочь. Верить никому нельзя, поэтому Гельдып II решил:
- Чу!
Стали чугунами армию усилять. Склепали немыслимое количество - по
мужицкому образу и подобию, только покрепче, помоторнее и похолоднее. И
пошли давить заговоры по околоткам. Где мужик схоронился, баб за антибабий
уклон - в кишлаг. Там женки дурнели и, поскольку все песни про миленького
были под запретом, мерли от неизбывной тоски. Авторитет Гельдыпа II рос -
еще б чуток, и сровнялся бы с батиным.
Той грозной порою сплочильный разлет заприметил полузабытую Лябду.
Сляп 5
Бронелет наискосок боднул лябдянскую атмосферку и, схлопотав поддых,
кувыркнулся в эфир. Разлетный Пеняй припал к лукошку и ахнул. Преткновение
вышло оттого, что планетная лазурь была инда в пузырь забрана и потому
имела замечательные отбойные качества - как, скажем, жиром обтянутое
брюхо. И действительно, в одном месте ласа сходила на нет - в лунку на
манер пупка, а на опупке той стояла заимка с холостой трубой. Пеняй туда и
указал.
Отбойный пузырь прозрачно стягивался и нырял под забор - в лопухи, а
посреди округлого подворья стояла замшелая изба. Бронелет едва приткнулся
на задворках. Сквозь пузырь лес зеленел, а забор в одном месте размыкали
стоеросовые ворота, почему-то девизом вовнутрь заимки:
"Кто в Лябду лебедем - тому лады, кто либидом - тому лябдык".
Раскудрявостей этих разлет не просек, но созвучность "лябдык -
гаплык" отметил.
Толкнули дверь. Шасть в тишинистый сумрак. И прелюбопытное узрели.
В затхлой горнице стояли два ушата, с гроб размером, дерюгой крытые,
а более - ничего. Дерюжку задрали, видят - мокнет голый мужик - не то в
смальце, не то в маринаде, а рыло одето в хобот, которым он сонные ветры
пускает. Тут оне за хобот его и к ответу.
- Кто таков будешь? - пытают, в пузо фугари уперев.
- Не больно-то рогом... - утер шары мужик. - Не смотрите, что
комолый, супротив вас тоже кой-чего имеем...
Был это Фиська, Хряпсов кореш. Тем часом содрали дерюгу со второго
ушата. Там тоже мужик, еще наваристей, в кисляке примутненном плавает и
пускает бульку.
- То есть кто?
- Тырло-о-о... - зевнул Фиська и хлебнул рассолу из ушата. Тылом
длани утерся. - Вы его лучше не бередьте.
Не послушались. Выволокли Тырло на просушку.
- Так... - сплюнул архаровец и, набрав воздуху, - ...! .....,
........ ...................!!! ..............! .......... ..............
..........!!!!!!!!!
Молчал Тырло всегда до поры до времени. Но когда за суверенку
стебали, дипломатию отвергал напрочь. Такого наваляет!
- ... ......... трах-х-тарарах-х всех! - угомонился, наконец, Тырло.
- Я ж говорил... - развел руками Фиська и, пока гости схлебывали,
перехватил:
- Добро пожаловать на Лябду! - Но, видя опасную тоску, упредил: -
Сперва докалякаемся - Лябда в кумпол непробивный одета, без нас вам туда
ходу нет. А без докладу пущать не велено.
Хотели голышам за ласковы речи по первое число всыпать, но Пеняй, не
будь дурак, смекнул и - в обходку:
- По каботажному делу мы. Негоцианты. Чем сторговаться, чем сменяться
со взаимовыгодой. Пусти, служивый, мзда будет.
- А мундирчик-то царевой войски! - кивнул хмурый Тырло.
- Это для захороны, чтоб дезертир иной разбоем не взял.
- А-а-а... - протянули архаровцы. Переглянулись: "пустим?".
- Ворота вам заговорим! - пообещал Фиська.
- Мзду давай, - пошел на принцип Тырло.
- А обратно выпустите?
- А чего ж, выпустим, - и Фиська уже вполголоса довесил: - Ежль
карачки выдюжат...
И пошли сплочевники под ворота. Кумпол в скобе как мыльный пузырь
раскатился и впустил беспрепятственно. Но только черту миновали, а глазурь
уж внатяжку - и крепка, и булатна.
Бредут царевы лазутчики и во все глаза на ус накручивают: где что
произрастает, к чему тянется и чем дышит. О Лябде они по молодости лет
слыхом не слыхивали, потому изумлялись.
Обочь тракта поля раскинулись злаком. А в севах чугуны, зудя,
полеводят. Идут час, другой - ни души. Вдруг видят - гонит баба на
цепокате. Сплошной концентрат - что лицом, что долу - щеки сытьем надуты.
- А не скажешь ли, красотка, - подбоченился Пеняй, - есть ли у вас
град стольный?
- А как же, и городище, и столовая при нас, - лябдя жемчуг скалит и
наголо мужиков оглядает. - Дорогой прямо, в аккурат и упретесь.
- Вижу - умом сильна, краля, - маслил дальше Пеняй. - А не скажешь ли
- о царе таком, Гельдыпе II, представление складываете?
- Чего ж, складываем. И о батьке, и о сыне, штабельком...
- Очень хорошо, - ободрился Пеняй. - А верность престолу блюдете, не
изменяете?
- Не с кем, милый. Блюдем, делать нечего.
- А к чему тогда, скажи, на планету чехол преткновенный одели?! -
вскричал Пеняй и сердешную за руку - цап!
- Да ну! - у лябди глаза навыдув. - Брешешь небось?
- Да чтоб я сдох!
- Вона, я смотрю, прель в атмосфере и в городище...
- Нук-нук-нук? - навострил уши Пеняй: - Может, и заговор супротив
Гельдыпа намечен?
- Насчет заговоров не скажу, - нахмурилась лябдя, - а наговоров с три
короба представлю. Соседка, к примеру, брешет, что я укроп у нее по ночам
тягаю. Заговаривается... Во! Стало быть - заговор! Ну, этого добра у нас -
в каждом дворе по кучке. Ну, пусти, пусти, сладенький, мне на хутор пора -
маслобоить...
А разлетным уже грудь распирает - для медалей. Коли заговор сыщут -
прибавка к жалованию и приплюс к побывке, как и положено дружинникам -
целых три дня.
Затрусили бодрым цугом в столицу. А лябдя, переждав - цепокат в
лопухи, а сама - огородами - в ту же степь.
Когда до околицы оставался гак с маковкой, из города высыпала прорва
женского народу и, с гиком окружив разлетных, повела в главную престольную
избу.
Посреди светлицы на лохани сидел мужик в мокрой простыне и люто
клацал очами.
- От Гельдыпа, мля?
- От него... - оробели от такого кворума лазутчики. Врать не смели: -
Заговор искать направлены.
- Гы... - подобрел бугай. - Доброе дело
...Поділитися у соцмережах
