Жанр: Юмор
Разное
...езбрежное царство, любить и ждать, в вечности
освящая живым маяком непобедимой жизни уходящее по ту сторону горизонта
великое море. Ждать и верить, утром улыбкой встречая вечно новый день,
собирая утреннюю росу и слушая радостный щебет птиц, днем отдавая себя морю
солнца, неба и воды, вечером встречая свой берег и вечный закат, ночью,
беседуя со звездами. Любить мир так, как любит разве что мир своими
переливами текущих рек.
Однажды по утру знать, что грядет последний день. Ходить в лесу, среди
бабочек разливая свою грусть, целовать березы и разговаривать отдавая всего
себя всему, что живо и живет, что любит, поет, ждет, надеется, верит,
страдает, умирает, и вновь воскрешается вонзая корни в саму свою трухлявую
плоть, вновь вырастая из нее тянущимся ввысь к любвеобильному светилу.
Прощаться и слышать набирающую силы новую радость. Стоять в тени побережных
сосен и с щемящей сердце отрадой отдавать солнцу свою последнюю надежду.
Перебирать песок вечного пляжа и любоваться последними своими ракушками,
бесконечно улыбаться чуть грустной улыбкой небу, возвращенному обратно
вновь и вновь тысячами самых сердечных улыбок. Плакать, целуя тысячами
прикосновений губ, море. Вынимая друг из друга тростник отдать хижину
земле. Прощаться с закатом, но еще ждать. И наконец улыбнуться в
возвращении к истоку далеким звездам.
00:45:16, 9-07-98
P.S.
Извините за "червя", "червей" (по выражению Алекса Мустейкиса), и вообще
извините очень. Я уйду. Еще немножко поживу, простите меня. Но может быть
Алекс не так все понял? "Черви" - это разве не опрометчиво брошенная
абстракция? Но применимы ли лишь мыслимые абстракции в случаях по своей
природе немыслимых, и по своему выражению не слышимых в привычном диапазоне
частот слова, а происходящих скорее из агонии приближающейся смерти,
звучащей в пограничных для уха, еще раз: немыслимых, срывающихся аккордах?
Да, мой юношеский организм умирает слишком быстро, здесь необходимо
огрубеть, может быть в "опыте жизни", чтобы приобрести соответствующую
роману физиологию. Но, вероятно, что и физиология романа, будучи истерзана
не столько мыслящими критиками, а сколько самой вдруг обезумевшей
жизнью-смертью погибнет так же скоро, как и заточенная в плоть сплошь
изорванных ран физиология юности, - когда предполагаемый роман повиснет
риторически в воздухе, оглашенном обыкновенным шестикилобайтовым криком
умертвленной жизни, а поскольку умертвленной, постольку и утвердительно
отрицающей саму возможность постановки любых вопросов, в том числе и
вопросов о "червичности" просто изрубленной и обессилевшей от потери крови
жизни, а поскольку обессилившей, постольку не претендующей уже на
завоевание своим корням любвеобильной земли, которую руки бы простерлись
возделывать в тысячелетнем самовыражении по генетической линии
претворяющихся грез, а поскольку грез, постольку даже гниющим уже и
обреченным организмом отторгаемых в качестве возможных форм сохранения
"непобедимой" жизни...
03:19:46 9-07-98
Sergey Amirov 2:5080/78.20 13 Jul 98 20:32:00
Шумихин Иван
Мечты вынашивая нежно,
Не знаем где настигнет смерть
По морю черных маков волновались тени белой полной Луны, настолько яркой,
что черное небо поглощало звезды. Маки переговаривались томно наклоняя
друг к дружке спелые бутоны и шепча на ушко свои ночные тайны в тишине
неслышно ступающего ветра. Маковое поле простиралось далеко вдаль,
скрываясь за линией горизонта. Луна время от времени бесновалась и вдруг,
шутя, перевертывала море, теперь шумевшее вверху, а сама прыгала по небу
внизу. Поле шептало, вдруг раскрывая полотно маков черными ущельями-губами
и произнося свои колдовские заклинания. Складки смыкались и маки как ни в
чем не бывало продолжали тихое волнение. Но вдруг разверзалось небо и
заглатывало Луну, которая теперь бултыхалась, пойманная небом; сплошная
тьма скрывала дрожащие от ужаса головки ночных цветов, но вот, Луна
прорывала небесное покрывало и вновь игриво улыбаясь продолжала свои дикие
танцы.
Ночь ушла и был полдень, наполненный теплом любвеобильного светила,
погруженного в нескончаемые просторы синего неба. Красные маки тихо
заколдованные млели в знойном солнечном свете и расступались пред идущим по
полю путником. Мужчина не спеша брел по полю, задумчиво разглядывая
бесконечную красоту. Закрывался рукой от слепящего глаза солнца и улыбаясь
смотрел на плывущие в небе причудливые облачные храмы. Маки навевали свой
сонный аромат, веки путника тяжелели. Он шел и шел все ниже наклоняя
голову, уже начиная спотыкаться. Ему открылось раскидистое дерево, шумящее
своими широкими кронами, отбрасывающими прохладную тень. Кроны зеленели в
бесконечно-красном маковом море. Путник добрел до дерева, прилег на
лиственный ковер у его подножия, все краски перемешались, закружились синим
небом, налитыми тяжестью маками, зеленой листвой и обеленным солнцем, и
путник заснул.
Он проснулся ночью. Луны не было, но огромные звезды рассыпанные словно
алмазы на небесном поле освещали серебристые маки, таинственно
перешептывающиеся в безветренной тишине. Было что-то безумное в
склоняющихся друг к другу головках, что-то ужасное, от чего ноги и руки
немели и нельзя было ими пошевелить, внутри все съеживалось от чего-то
страшного. Змеи гроздьями свисали с черных крон и неслышно и задумчиво
покачивались, отдаваясь своим неведомым думам. Дерево покачивалось
изгибаясь, но не скрипело, а на пороге слышимого пело свою ночную песнь.
Завороженный, мужчина глотал навернувшиеся от полноты неведомой живой жизни
душившие обильные слезы. Неожиданно краем глаза он увидел около дерева
нагую девочку рассматривающую его большими, влажными, чуть грустными
удивительными глазами. "Здравствуй" как шум листвы прошептала она. "Сколько
ей лет?" подумал он. "Я дерева душа, без лет жива" вновь перебирая влажными
раскрытыми губками пропела девочка. Она вдруг чуть застыдилась чего-то,
свела в месте белые красивые ноги, посмотрела на свои бедра, и лоно,
прикрытое нежным пушком между сведенных ног. Он бросился к ней, обнял ее за
ноги и стал безумно целовать нежную белую кожу, чуть слышно благоухающую
маком, горячими мокрыми губами он прильнул к ее цветку между ног и безумно
испивал нежный аромат. Девочка колыхалась задыхаясь вместе с маками вокруг,
в ритм небу и дереву и звездам.
Когда он проснулся, солнце стояло уже высоко и разливало на красные маки
свою отраду. Голубое небо в вышине и тихо плывущие облака. Он был наг. Он
вскочил и бросился искать ее, девочку, но не мог нигде ее увидеть. Только
доходящие до горизонта маки и крона одинокого дерева. Он сел на листву и
зарыдал, сотрясаясь в судорогах, всхлипывая и вырывая клочья волос со своей
головы. "Неужели сон! Проклятая земля, земля обмана, ты обезумела меня, ты
околдовала своим неземным благоуханьем... Проклинаю, проклинаю, черная,
черная земля..." Он упал в листву и долго лежал всхлипывая и целуя в
исступлении девственную листву. Он забылся и долго грезил, лежа на теплом
ковре листвы, перекатываясь и стонами мук оглашая в тишине
перешептывающиеся маки.
Ночью он очнулся вновь. Все молчало, на небе не было ни Луны ни звезд, во
мраке лежало маковое поле, мрачно нависало над головой своими ветвями
дерево. Только из под его причудливо оголенных корней струился искрящийся и
таинственный свет. Мужчина бросился к дереву, он вдруг подумал, что она
здесь, что он увидит ее вновь и никогда не отпустит. У самой земли в ствол
дерева была врезана маленькая деревянная дверца, из под которой лился тот
самый свет. Мужчина схватился за деревянную ручку и дернул. Свет вдруг
исчез, а внутрь дерева или в землю неведомо как глубоко уходил столь узкий
тоннель, что по нему можно было разве что ползти. Перед глазами мужчины все
прыгало, он тяжело дышал, и точно знал, что где-то там, внутри, найдет ее.
Он опустился на колени и пополз.
Он полз и полз, все глубже. Абсолютная тьма окружала его своим безумием.
Становилось все труднее дышать. Пахло сырой землей, земля крошилась,
забивала ноздри, царапала тело. Какие-то скользкие черви ползали по коже,
нельзя было даже стряхнуть их, невозможно было даже изогнуться. Только
вперед по нескончаемому тоннелю в никуда. Какие-то червячки забивались в
рот. Вдруг что-то скользкое и холодное уткнулось в анус, раскрыло его, и
изгибаясь и перебирая тысячами ножек заползло в кишечник. Он полз, он не
мог не ползти. Было почти невозможно двигаться, и только вперед. Земля
забилась в уши, в рот, облепила голову, но он уже ничего не чувствовал.
Только продоль тела сокращаясь уже сам словно червь полз все глубже в
землю. Тоннель был уже не земляной. Что-то сдирало кожу, и каждое
перемещение отдавалось невыносимой болью во всем теле. Черви прогрызли
ушные перепонки и заползли в мозг. Адские муки силились разорвать череп. Он
все полз. Изодранное мясо клочьями висело на царапаемых костях. Он безумно
извивался и дергался, проникая дальше в нору. Что-то шевелилось внутри и
съедало его заживо, слышался треск раздираемых внутренних органов. Он
забылся в боли.
Солнце стояло высоко и освещало голубое небо с плывущими по нему не спеша
облаками. Волновались уходящие далеко за горизонт красные маки. Шелестело
зелеными кронами одиноко стоящее дерево. Он открыл глаза и долго лежал,
устремив куда-то вдаль пустой взгляд, затем поднялся, обмер и закричал,
потому что на толстом суку дерева, на веревке, обвивающей посиневшую шею
висела она. Его сердце бешено забило в мозг, все плыло перед глазами, он
все смотрел на вывороченную неестественно голову, свисающие нежные руки и
белые стройные ножки с пушком между ними. Рядом с петлей, на которой висела
девочка, висела вторая, пустая, петля. Он не помня себя оказался на дереве,
просунул в петлю голову и прыгнул. Он еще успел услышать хруст шейных
позвонков.
Мы смерть вынашиваем нежно,
Скрытою одеждами надежд
Sergey Amirov 2:5080/78.20 30 Jul 98 22:26:00
Шумихин Иван
(К вопросам эхи ANTISEX) Борьба за огонь.
(аморальный опыт противления природе)
Всякая здоровая этика, этика полноты жизни, стремится основываться на
знании человеческой природы, чтобы этим знанием природа человека ответила
своим необходимым жизнеутверждением на вопросы целей человеческой
деятельности всего обусловленного природой устремления во время настоящего
и будущего.
Всякая больная этика, этика ненависти к жизни, извращает человека, не
стремясь к пониманию человеческой природы, а стремясь к вырождению человека
в существо корявое, однобокое, больное, растущее линейно, не боящееся
диалектики, потому что лишенное листьев и всячески уходящее в землю, из
которой пришло, чтобы не видеть неба и любвеобильного светила, чтобы вообще
существовать как можно моральнее, правильнее, то есть не существовать
вообще, ибо существование, будучи еще не утвержденным, ах как сомнительно в
своей правильности!
Смотрите! Что же прячется за масками морали? Ах, смотрите! - нечто
полубезумное рвется к власти, - нечто уродливое, недобитое, неоконченное -
не конец ли это, или еще начало? Ах, нечто нечеловеческое хочет объявить
себя господином, и рабам нужен господин, - ах, жизнь еще во все тысячелетия
искала себе господина, но человек не смог быть господином жизни, и человек
не хочет быть вообще, что то же самое, что быть частично...
Итак, мы знаем этих моралистов, которые переворачивают все вверх дном, и
болезнь объявляют здоровьем, тогда как организм сам понимает, что для него
есть здоровье, а что болезнь, не нуждаясь в определении отторженного от
него, а потому и морализующего и болеющего особым образом, - разума,
этого нечто паучинного и во всяком случае вампирообразного, черепичного, и
столь же бесплодного в своем закостенении жизне-неутверждения, - как столь
же бессильного сделать с жизнью что-то путное, или путеводное, -
соответствующее ей по ее рангу, силе и величию, пусть величию жестокому,
конечно величию смертельному в своей высшей точке слитому с высочайшим
пиком чувствования существования, для равноправного сохранения и
смертельно-жизнеутверждающейся игры, "самокатящегося колеса", в почти
эротическом слиянии с высшей точкой разумного осознания самопретворения,
пусть чуждого, ненастного, скалистообразного в своей составляющей черной
смерти, но столь же ненасытного, но не желудочного, - ненасытного жаждой
жизнеутверждения, пусть и срывающегося, и всегда срывающегося по
необходимости со скалистых гор, но даже и в полете, со слезами подлинного
счастья продолжая петь, смеяться и заигрывать со свистящим, несущимся
мертвотой со дна ущелья затхлым могильным воздухом, противным воздуху
высоты гор и солнечной полноты, и близкого скорее образованию космической
радиации и живой планеты, - озону, - тогда мы хотя бы можем определенно
говорить, что в воздухе запахло грозою, и на нас нашли тучи, не прячась
словно крысы в вырытые заранее подземелья.
Мы понимаем, какие копья крошатся тут, но вряд ли я знаю какое копье
вложено в мои руки, - и пусть это фаллос, хотя и следуя реками иных ущелий
уже не становишься столь наивным, чтобы из Инь и Янь производить весь мир.
Но решающая роль абсурдного, хочу чтобы это было особенно понято,
жизнеутверждения не должна ставиться под сомнение хотя бы потому, что нет
ничего вне существования жизнеутверждения, а постольку все внутри его
питается его же соками, если не следовать столь злобному предположению об
"инстинкте смерти", однако предположению вовсе не означающему ценность
претворения такого понимания происходящего. Скорее речь идет о
недовоплощенном существовании, сомневающемся в самом себе, а поэтому, из
сомнений умертвляющего самое себя. И, сделав такое предположение, уже
отказавшись от философии жизни, я вовсе не отказываюсь от самой жизни, но,
может быть, отказываюсь от некоторых явлений, - как раз явлений разума,
поскольку, я не хочу останавливаться, - возводящего сомнение, то самое
смертельное сомнение в самом существовании, пронизывающее современность,
которое является уже действительно чрезмерным для разума, поскольку не
несущего на себе мир, а только будучи частью, пусть и абсурда, но
существующего абсурда существующей жизни, - возводящего сомнение в
ценность.
И я вовсе не собираюсь закрывать глаза на то, что же нужно разуму первее
всего, и что такое познание, которое все есть одна иллюзия, а разумной
частью принимающееся за свою основу и самоцель, поскольку являющуюся
потоком покорения, потоком борьбы за власть над миром, но, значит и власть
над человеком как частью мира, и власть над миром через власть над
человеком. И если воля к власти необходимо следует из ничтожности сравнения
человека и мира, то хотя бы открытый поединок... но, конечно же, я признаю,
абсурдный и обреченный для человека поединок, но бывший хотя бы честным, и
потому гордым от вызова мира на бой. Но только мораль провозглашает род
гордости, проистекающий из извилистого, плутливого отношения так же и к
самому себе, но имеющего целью очеловечивание мира, что как и "умирение"
человека предполагает операции, и несомненно присутствие скальпелей,
топоров, хирургов, демиургов, много боли, криков и крови - "благо наука"
явилась здесь значительным подспорьем и организующим человека
проникновением в лоно чуждых человеку сил, и возможно, если все-таки
предполагая ложность диалектики, чуждых до самого своего конечного звена.
Но опыт восхождения насилия показывает, что ни топоры, ни, - это было
предметом утонченной надежды - скальпели, - не являются тем адекватным
языком между миром и человеком, в котором могло бы родиться хотя бы
какое-нибудь, заляпанное пластырями, согласие.
Конечно, испытанные методы давали и дают свои плоды, и более того, что
кажется нечеловечески парадоксально, с одной стороны являются проявлением
человеческой природы, требующей развития и восхождения, а с другой -
являющихся одновременно моральными продуктами целых моральных веков, а
именно - средневековья, - человеческого рабства и отречения от своей
природы, - и здесь опасно было бы, - и опасно без "бы", поскольку
провозглашение скальпелей продолжается, но природа не стоит на месте и
особенным образом проникает так же глубоко в самого человека своими
собственными образованиями, - здесь опасно, конечно, отказаться от
"неправильного" средневековья и удовлетворить свою природу, - так же как и
чревато болезнями, смертями и революциями природу отнести к чему-то не
являющемуся необходимым, устанавливая конечно во главу угла нечто
утопическое, и/или вырождающееся. Я вовсе не собираюсь давать названий
своему Богу, так как всякий Бог мог бы послужить лишь безымянной игрушкой
собственной болезни, но я во всяком случае точно могу сказать, что различие
между недостатком существования и его переизбытком вовсе не сводиться к
болезни, или названному ей моральному, впрочем как и неморальному, - Богу,
- и тем более являющимся даже и нечеловеческим явлением, потому что
мертвому богу кибернетизации-цивилизации...
Sergey Amirov 2:5080/78.20 11 Aug 98 20:37:00
Шумихин Иван.
"ТУПИК, или В ТУПИКЕ". Еще немножко мыслей о мыслях.
Какой источник имеет всякое познание? Проблема может заключаться в том,
что нам доступны лишь формы познания, но эти формы вовсе не указывают на
источник; кроме того, похоже источника просто нет, хотя бы потому, что мозг
не имеет такового, представляя из себя сложную структуру, нейронную сеть.
Здесь мы пытаемся выводить познание из мозга, но рассматривая глубже и
определяя мозг через сперматозоид и яйцеклетку, мы так же не видим в них
источника, из которого словно из рога изобилия бы вырастало всякое
познание, и чтобы обратно, всякое познание сводилось к источнику и имело бы
таковой в качестве своего высочайшего обобщения. Однако, неверно
характеризовать мышление лишь как абстрагирующую и обобщающую деятельность.
Мы глупы, и это весьма прискорбно, поскольку мы не понимаем ничего. Но,
может быть, этот пункт будет источником? Проблема в том, что мы
рассредоточены в мире. Поэтому, мы не можем опираться хотя бы на
что-нибудь. Мы не можем доверять словам. Многое кажется нам ясным, и мы
используем такие представления в познании, но мы даже не убеждены, что
слова "ощущение", "восприятие", "мышление", "чувствование" имеют к нам
отношение; более того, мы убеждены в обратном: мы смотрим на самих себя, и
понимаем, что в нас нет ничего подобного. "Сознания" не существует, и
человек вовсе не "разумен". И мы думаем, что даже вряд ли у нас пять
способов ощущать мир посредством: глаз, ушей, носа, кожи, языка. Нет, в нас
рассредоточено громадное число нервных клеток и все они вместе и "ощущают",
и притом вовсе не как-то раздельно на пять кусков. Мы сомневаемся в природе
органов ощущений: какое различие имеют нервные клетки кожи, рецепторы
кишечника, или клетки глазного дна? Впрочем, вряд ли мы знаем, что мы хотим
знать. Кроме того, зачем мы хотим знать и почему мы хотим знать? И что
такое человек? Ну а если еще и думать, что все тысячелетние познание есть
попытка ответить на вопрос, что такое человек и мир, то нас охватывает
тоска, поскольку вряд ли мы сможем прочитать за свою жизнь миллионы томов,
и вряд ли даже если мы их прочитаем, мы к чему-то прийдем, кроме как к
более утонченной форме самообмана, чтобы представить себе, что мы кое-что
все таки знаем о человеке. "Кое-что", - но насколько же "кое", и что же
такое наконец "что"? Мы испытываем подавленность. Но в познании, мы могли
бы сказать, что эта подавленность имеет причины в плохом питании, или в
отсутствии женщины. Но мы вовсе не понимаем причинных связей, и это
краеугольный камень всей науки, хотя этот камень отторжен наукой в связи с
инстинктом самосохранения, поскольку существуют сомнения, которые отрицают
существование. Ни в чем мы не видим опоры (если бы опору мы мыслили бы как
связку представлений). Нам впору бы стать метафизиками, но что же такое
сделал Шопенгауэр со своей "волей" как не отрекся от мира с его
самооснованиями? Но почему же нас должно угнетать непознанное? Может быть
мы боимся чего-то, или мы хотим власти, наш разум желает создать
непознанному совершенную, неразрушимую, вечную клетку; но мир несовершенен,
а значит клетка должна быть вне мира. Но нам, кого приучивали к науке,
вопросы о совершенстве кажутся почти глупыми. Но еще важнее, видеть
насколько маленькая наука. И насколько большой мир вокруг, но вещи вокруг
нас вовсе еще и не говорят о науке. Почему бы это мы необходимо выводим из
них то, что будто бы они говорят о науке? Ведь логика никогда не оставалась
неизменной; это надо же было додуматься до диалектической логики! Как будто
теперь человек стал умным. Мы могли бы обратить взор в себя, но вряд ли мы
увидели что-то в этой тьме, или увидели бы что-нибудь, от чего нам стало бы
страшно. Но это уже кое-что, если мы изменяемся, ведь что-то должно лежать
в основе изменения, а раз так, то мы действительно что-то увидели, и это
изменило нас. Мы можем, в соответствии с механикой Ньютона, судить об этом
в глубине нас по тому, насколько и в каком качестве изменились мы. Фрейд
даже составил что-то по поводу постоянства некоторых изменений, и дорисовал
картину наших ощущаемых внутренностей. Но вряд ли мы к чему-то пришли. Мы
могли бы делать что угодно, хоть бегать, прыгать, стоять на голове (к чему
нас приглашал Ницше), и мы могли бы вытрясти из себя что-нибудь, например,
мысли, и потом рассматривать их, но вряд ли мы к чему-то пришли. Признай мы
что угодно, не было бы разницы, что именно мы признали. Признайся мы, хоть
в том, что вчерашний день не есть самообман, или даже в том, что история не
плод нашего воображения, мы бы здесь ни к чему не пришли. Мы даже не знаем,
как это приходить к чему-то. И вообще, что значит приходить и каков
механизм прихождения, осознан ли он, и что значит осознан, и что значит
"значит", и насколько адекватны союзы предлогам, а предлоги наречиям. Нет,
я вовсе не желаю вас запутывать. Вероятно, что ничто не может так запутать,
как нечто рациональное. Например, самая путанная из всех вещей есть логика
- здесь все запутано, какие-то путанные лабиринты. Но если просто встать
около речки, посмотреть в небо, улыбнуться, ну и так далее, то все понятно
и без логики. Только где бы взять речку? По видимому речки нынче дефицит, а
небо нас иной раз и обижает. "Ничего нет" было самым достоверным
достижением мысли.
Sergey Amirov 2:5080/78.20 26 Jun 98 10:23:00
[Иван Шумихин]
Чуточку о феномене "Фридрих Ницше"
"Есть много утренних зорь,
которые еще не светили..."
Понять Ницше... что такое Ницше? - это буквы, ноты, - это рифмы,
дифирамбы...
Полно! - Жил ли он? Как, неужели жил? Жил ли Иисус? Так вот, такой же
вопрос: жил ли Ницше?..
"В некоем отдаленном уголке вселенной, разлитой в блестках бесчисленных
солнечных систем, была когда-то звезда, на которой умные животные
изобрели познание. Это было самое высокомерное и лживое мгновение
"мировой истории": но все же лишь одно мгновение. После этого природа еще
немножко подышала, затем звезда застыла - и разумные животные должны были
умереть. Такую притчу можно было придумать, и все-таки она еще
недостаточно иллюстрировала бы нам, каким жалким, призрачным и мимолетным,
каким бесцельным и произвольным исключением из всей природы является наш
интеллект. Были целые вечности, в течение которых его не было; и когда он
снова окончит свое существование, итог будет равен нулю. Ибо у этого
интеллекта нет никакого назначения, выходящего за пределы человеческой
жизни."
Вот такой мягкий, лирический, вместе с тем величественный и... жалкий
аккорд обозначает для меня начало Ницше... Ницше как вихрь, как улыбка и
искажение улыбки, и опять улыбка. Ницше как эльф...
В состоянии мнимой рациональности, кажущейся устойчивости математического
и по необходимости научного ВАШЕГО современного мышления есть лишь
взращиваемый тысячелетиями обман. Необходимая ложь как дань воспитуемой
абстрактной способности сопротивляться жизни в ее безумии и смертельной
игре. Способности столь ничтожной, что жизнь людям теперь разве что
снится... Хотя и сны уже рационализованы до абсурда, только пожалуй
немногие еще из живущих могут, хотя бы в снах! - летать...
Но разучиться летать даже в снах! Вот современный человек. Его желание: не
видеть снов вообще.
Жалкая наркомания рационализованных фантазий - пристрастие к телевидению,
компьютерным развлечениям, "сетевому существованию", - все то, что никого
не удовлетворяет, все то, что оставляет свинцовый осадок внутри, - со
стороны разума названное мной "виртуальными компенсациями", со стороны
ЖИЗНИ есть закономерное ОТЯГОЩЕНИЕ ТЫСЯЧЕЛЕТНЕГО ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКОГО
САМООБМАНА...
Воспитуемые наукой, мы становимся до ужаса плоскими и формальными. Да,
формальными! - теряем свое содержание! Изучая и создавая машины, мысля о
мире как о "системах" - статико-динамо-энер
...Поділитися у соцмережах
