Жанр: Юмор
Сборник рассказов и повестей.
...морскую.
Хороший знак: провиантом делится. Наелся, значит. Сытый - не злой; а
все равно страшно.
Уравновесили богатыри быка на палубе, ждут - чего дальше будет?
А Атлантище поковырял в зубах заостренным бревном и стал учить
Ивана-дурака уму-разуму:
- Чего дрожишь, Иван? Не дрожи, не трону. Хочешь, значит, Ванюша,
угодить в Гишторию? Похвальное дело, но Гиштория, Ванек, - это неизвестно
как все было. ЧТО-ТО, конечно, БЫЛО, но неизвестно КАК. Запомни, Ванятка:
главное в жизни не "ЧТО", а "КАК". Главное, Ванюха, не содержание, а
форма. Все на свете "гэ", а интерес для Гиштории представляет только то,
КАК это "гэ" видоизменяется. Что было, то было; что будет, то будет;
может, вообще ничего не было и ничего не будет. И так бывает. Смирись, не
думай об этом, не бери в голову. Делай чего-нибудь руками, чтоб голова не
болела. Всяких дел много, а что именно делать - тоже не имеет значения,
там видно будет. Вот я - на обе руки мастер. Могу и плотником, и
сантехником, и электриком. Могу дифференциальное уравнение до ума довести,
могу твой корабль на орбиту забросить вместо спутника. Не бойсь, не
заброшу. Могу и за бутылкой сходить, и озонову дыру заштопать. Мною любую
дыру затыкают. За три тысячи верст киселя хлебать - всегда пожалуйста,
хоть жена не довольна. А я ей - молчи, дура!.. И ты, Иван, не будь
дураком. Умей чего-нибудь. Не хочешь на конвейере, или тачку катать - чини
чего-нибудь. Или на бензоколонке. Они там... - Атлантище ткнул пальцем в
небо, - они там любят, когда Иван при деле. Так им спокойней. Вот я -
чиню-починяю, все умею... Все ушли, меня оставили потолок держать.
Последним кого оставляют? Ивана. А как же! На Иване Земля держится. А не
хочешь робить - отдохни. Ляж, полежи, они из своего будущего не видят. А
увидят - скажи: отдыхаю, обедаю, наблюдаю, как оно есть в природе. Они
поймут - наблюдатель. Тоже нужно. А часов не наблюдай, на время не смотри
- опасно. Да и время всегда одно - без пяти минут чего-то. Ладно, мне
пора. Бывай, Иван, больше не свидимся. Там, наверху... - Атлантище опять
ткнул пальцем в небо и попал в подплывавшую черную тучку.
Сверкнула из тучки молния, попала в стамеску, Атлантище только плечо
отдернул.
- Там, наверху, так решили: барахтайтесь тут сами, хватит мне торчать
затычкой в чужой дыре. Сейчас побарахтаетесь... Бывай, Иван, здоров!
Допил Атлантище весь портвейн, ни капли богатырям не оставил (а в
тайне надеялись на ту каплю!). Инструментальный ящик на плечо водрузил, на
стремянку влез, дернул что-то там за черной тучкой, будто цепочку в
ватерклозете. Заурчала, забулькала черная тучка, расползлась, загремела,
зарокотала...
Поднялась из нее вода занебесная - дождь в ручьи превратился, ручьи -
в речные потоки. Уселся Атлантище поскорей верхом на стремянку, сказал
волшебное слово: "Ну!" и полетел по воздуху, махая створками, на
Канальские острова, благо рядом. Вошел там в Воздушный Замок, включил
зажигание. Взревели, загрохотали сорок тысяч техногенных циклопов, вышибли
из планеты Воздушный Замок, как пробку из шампанской бутылки. Поднялась
Вода до самого Неба; сошлись, закипели две Большие Воды - и не выдержала
небесная механика, подвела вселенская сантехника - прорвало во всевышнем
ватерклозете стяжку Пространства, вышибло клапан Времени, - распечатались
две Мировые Бездны, сразились две Сотворящие Силы: одна,
Сила-силенная-обалденная, потащила "Всеволода Вишневского" в Дыру
Пространства; вторая, Сила-силища-офигенная, напротив, поволокла его в
Колодец Времени.
Кто перетянет - Время или Пространство?
Чувствуют богатыри - конец подкрался. Закрутило их, завертело в
штопор между Временем и Пространством; не выбраться им из штопора! Плывет
мимо них во Мраке и Хаосе хищная рыба-белиберда, шагают сапоги всмятку,
летит дичь-перелетная, скачет сивая кобыла, катятся турусы на колесах, а
впереди зияет дыра от бублика.
Нету богатырям спасения.
Как видит Иван-дурак: плывет в этом Мраке корабельный пес Полкан,
держит в зубах последнюю их надежду - ту самую стяжку-черточку,
соединявшую Пространство со Временем, а Время с Пространством...
Не долго думая, ухватился Иван за хвост Полкана, ухватил Аверьян
Ивана за ноги, Богдан ухватил Аверьяна за плечи, Демьян ухватил Богдана,
Степан - Демьяна, Касьян - Степана... Кондрашка из хаты выскочил -
хватать-помогать! Иван кричит:
- Полный назад, Ерема!
Ерема - не все дома - в трюме кочегарит: полный назад!
Удержали Полкана с соломинкой...
А там и Девятый Вал Времени подоспел - подхватил ту соломинку и
поволок из гишпанцев в турки, из турок в греки, а из греков уже в варяги:
изменил Днепр-Славутич свое течение, докатил богатырей до Этруссии, влился
в колодец времени как в воронку и выбросил "Всеволода Вишневского в
Москва-реку на Речной вокзал.
15
Тут и сказке конец.
Набежали москвичи:
- Провиант доставили!
А тот жареный атлантский бык - как здание Моссовета!
Ели того быка всей Москвой три дня с утра до вечера. Всем хватило. А
гостям столицы - накося-выкуси! Ели так: за ушами трещало, в рот не
попадало. Так ели, что не заметили, как штатские дюжи молодцы похватали
богатырей под белы руки, покидали в черны вороны, повезли на Лубянку к
Василисе Васильевне.
Выходила царица морская на площадь Дзержинского.
Дураки ей в ножки головой об асфальт поклонялися. А она, богиня
японская, на них не смотрит, нос воротит, молвит сквозь зубы своим людям:
- Зла на них не держу, что с дураков возьмешь? Им закон не писан.
Посему - отправить их всех...
"По этапу", - думают люди.
- Кого на пенсию, кого на пособие по безработице. Ну, а этого... -
указала пальцем на Ивана-дурака, - этого ко мне в кабинет.
Поник Иван головой.
"Отвоевал Иван", - думают люди.
Завели его в кабинет, усадили на диван кожаный, оставили вдвоем без
свидетелей.
Подошла к дивану Василиса Васильевна, бросилась Ивану на грудь и
заплакала:
- Ох, устала я, Вань! Ох, устала я с циклопами воевать и корчить из
себя блядь прожженную! Я ведь, Вань, до сей поры не трогана, не
целована...
И так далее...
Много ли, мало ли лет прошло.
Колодец времени затянуло болотом.
"Всеволода Вишневского" переименовали во "Владимира Высоцкого".
Корабельный пес Полкан дожил до глубокой собачьей старости и сдох. С
почестями захоронен у ограды Цветного бульвара под развесистой липой.
Боцман Себастьянов, говорят, бросил пить-сквернословить, женился на
Авдотье Шалаевой; жили они в московской коммуналке прямо напротив
испанского посольства, хозяйством не обзаводились, то и дело в окно
выглядывали, все ждали вызова из Испании, и как только, так сразу уехали.
Дунька, говорят, довольна жизнью с гишпанцами.
Богатыри разбрелись по стране кто куда.
Емельянов лютыми зимами в Санкт-Петербурхе халтурит - печи кладет,
буржуйки ставит; а летом по украинской визе уезжает на Днепр-Славутич
ловить говорящую щуку в болоте времени. Демьянов устроился в
"Макдональде". Жарит-варит, деньги делает, друзей ухой угощает.
Романова украли памятники из общества "Память". Поят его, кормят,
спать укладывают и на руках носят как генетическую хоругвь конституционной
монархии.
Ульянова долго не принимали нигде на работу, и он ушел в подпольный
ЦК ВКПб, расположенный в подвале на Ленинском проспекте номер 33. Когда
цэкисты-вэкапэбисты выходят на демонстрацию, они поднимают Ульянова вместо
запрещенного красного знамени.
Теперь о Яшке Бронштейне.
Живет он в Одессе у самого синего-синего моря. В политику не лезет, в
Израиль не собирается, работает простым электриком - выкручивает где-надо
лишние лампочки, торгует лампочками на Привозе. Ранней весной промышляет
на берегу монетками, что летом дикари бросают в море, чтобы когда-нибудь
вернуться, - к весне те монетки волна выбрасывает. Попадаются даже центы,
иены и пфенниги - а это уже кое что, на водку хватает. Однажды выбросила
волна на берег в Лузановке древний металлический рубль с позеленевшим
лысеньким профилем Ульянова. Долго Янкель смотрел-разглядывал, никак не
мог вспомнить, где видел этого человека... Хотел было вернуть бесполезный
рубль синему морю, но передумал и спрятал зачем-то в карман.
Остальные - кто где. Живут себе, поживают. Никто не хочет попадать в
Историю.
"Ну, а Иван-дурак и Василиса Прекрасная? - может спросить иной
терпеливый читатель. - Когда же этой сказке конец наступит?"
И будет прав.
ЖИЛИ ОНИ ДОЛГО И СЧАСТЛИВО - ПОКА НЕ ПОМЕРЛИ.
Василиса Васильевна работала директором Лубянского института
"БЛАГДЕВДРЕВПРО" (Благородных Девиц Древневекового Происхождения). Невесты
из института шли на расхват - Даша, Глаша, Любаша, Маняша, Наташа и даже
Параша. Иван плавал капитаном на "Владимире Высоцком", бороздил Понт
Эвксинский в каботажных рейсах, ходил в Стамбул и в Испанию, а вот в
Америку не хотел почему-то.
Расписались они, сыграли свадьбу, но виделись редко. Зато каждый год
под Рождество уезжали под Киев в Древнюю Русь, снимали селянскую хату и
все зимние каникулы без роздыху предавались НАСТОЯЩЕЙ ЛЮБВИ.
Чего и вам желаю!
Тут и сказке конец.
Сомерсет Моэм
(Перевод Бориса ШТЕРНА)
ВТОРОЕ ИЮЛЯ ЧЕТВЕРТОГО ГОДА
(Новейшие материалы к биографии Чехова)
К 50-летию со дня смерти
Антона Павловича Чехова
Пособие для англичан, изучающих русский язык,
и для русских, не изучавших русскую литературу.
Первая подробная и хорошо документированная биография Чехова на
английском языке написана Дэвидом Магаршаком и широко известна в Англии.
Она была оригинально переработана прекрасным английским писателем Уильямом
С.Моэмом, которого в России почему-то называют Сомерсетом Моэмом
(Сомерсетом звали его отца) для своего литературного эссе "Искусство
рассказа" и впервые издается в изложении на русском языке с необходимыми
дополнениями в свете ранее не известных и абсолютно неожиданных
документов. Цитаты из книги Моэма в дальнейшем не оговариваются.
Эта биография является хроникой блистательных чеховских побед -
вопреки бедности, обременительным обязанностям, мрачной среде и слабому
здоровью. Из этой интересной книги читатель должен знать следующие факты.
Антон Павлович Чехов родился 16 января 1860 года. Его дед Егор Михайлович
был крепостным, он скопил денег и выкупил себя и троих сыновей. Один из
них, Павел Егорович, со временем открыл бакалейную лавку в городе
Таганроге на берегу Азовского моря, женился на Евгении Яковлевне Морозовой
и произвел на свет пятерых сыновей и одну дочь.
Антон был его третьим сыном. Павел Егорович, человек необразованный и
глупый, был эгоистичен, тщеславен, жесток и глубоко религиозен.
[Необъективная, поверхностная оценка Моэма, другие биографы Чехова не
столь категоричны]. Много лет спустя Чехов вспоминал, что в пятилетнем
возрасте отец приступил к его обучению - каждый день бил, сек, драл за
уши, награждал подзатыльниками. Ребенок просыпался по утрам с мыслью:
будут ли его и сегодня бить? Игры и забавы запрещались. Полагалось ходить
в церковь два раза в день на заутреню и вечерню, целовать руки монахам,
дома читать псалмы. С восьми лет Антон должен был служить в отцовской
лавке с вывеской:
"ЧАЙ, САХАРЪ, КОФЕ, МЫЛО, КОЛБАСА
И ДРУГИЕ КОЛОНИАЛЬНЫЕ ТОВАРЫ"
Под этим полуграмотным названием лавка и вошла в русскую литературу в
одном из рассказов Чехова. Она открывалась в пять утра, даже зимой. Антон
работал мальчиком на побегушках в холодной лавке, здоровье его страдало. А
позже, когда он поступил в гимназию, заниматься приходилось только до
обеда, а потом до позднего вечера он был обязан сидеть в лавке.
Неудивительно, что в младших классах Антон учился плохо и дважды оставался
на второй год. Своим одноклассникам он не очень запомнился. Так о нем и
писали: никакими особенными добродетелями или способностями не отличался.
По-русски это называется "ни то, ни се".
Когда Антону исполнилось шестнадцать лет, его неудачливый отец
обанкротился и, опасаясь ареста и долговой тюрьмы, бежал от кредиторов в
Москву, где два его старших сына, Александр и Николай, уже учились в
университете. Антона оставили одного на три года в Таганроге - кончать
гимназию. Он вздохнул свободно и "вдруг" обнаружил такое прилежание по
всем предметам, что стал получать пятерки по бесконечно ненавистному ему
греческому языку и даже давать уроки отстающим ученикам, чтобы содержать
себя.
А.П.Чехов: "Разница между временем, когда меня драли, и временем,
когда перестали драть, была страшная".
Через три года, получив аттестат зрелости и ежемесячную стипендию в
двадцать пять рублей, Антон перебирается к родителям в Москву. Решив стать
врачом, поступает на медицинский факультет. В это время Чехов - долговязый
юноша чуть ли не двух метров ростом, у него круглое лицо,
светло-каштановые волосы, карие глаза и полные, твердо очерченные губы.
Неприятным сюрпризом для Антона явилось то, что он, оказывается, говорил
на "суржике" [южнорусский диалект с сильным влиянием мягкого украинского
языка]: "стуло", "ложить", "пхнуть", "Таханрох"; а в прошении о зачислении
в университет слово "медицинский" написал через "ы" - "медицЫнский".
[Англичанам сразу следует запомнить, что слова "ложить" в русском языке не
существует. Только "класть".]
Семья Чеховых жила в полуподвальном помещении в трущобном квартале,
где располагались московские публичные дома [что-то вроде нашего
лондонского Ист-Энда прошлого века]. Отец нигде не работал - хотел, но не
мог устроиться, старшие братья учились, перебивались случайными
заработками и любили "покутить" в дешевых московских кабаках. Антону
пришлось взвалить на себя обязанности главы семьи. Он привел двух знакомых
студентов - они должны были жить и кормиться у его родителей. Студенты
давали семье 40 рублей в месяц, еще двадцать платил третий жилец. Весь
доход семьи вместе с таганрожской стипендией Антона составлял восемьдесят
пять рублей и уходил на прокорм девяти человек и на квартирную плату.
Вскоре переехали на другую квартиру, попросторней, но на той же грязной
улице. Студенты обитали в одной комнате, жильцу выделили отдельную
комнатку поменьше. Третью комнату занимал Антон с младшими братьями Иваном
и Михаилом, четвертую - мать с сестрой Марией, а пятая служила столовой,
гостиной, а также спальней братьям Александру и Николаю. Павел Егорович
наконец-то устроился работать приказчиком на продуктовом складе [в амбаре]
за тридцать рублей в месяц, обязан был там ночевать и приходил домой
только по воскресеньям и праздникам, так что на какое-то время семья
избавилась от этого деспотичного и неумного человека, с которым так трудно
было жить.
Антон любил и умел рассказывать смешные истории. Слушатели всегда
покатывались со смеху. Он решает попробовать писать небольшие
юмористические рассказы, чтобы облегчить тяжелое положение семьи - он
слышал, что журналы неплохо платят. Написал свой первый рассказ ["Письмо к
ученому соседу"] и отослал в петербургский журнал "Стрекоза". Однажды
вечером, возвращаясь из университета, купил очередной номер и увидел, что
рассказ напечатали. Гонорар за него причитался в пять копеек за строчку.
Строчек было 150, и гонорар составил 7 рублей 45 копеек. Первый успех
обнадежил. Чехов стал слать в "Стрекозу" по рассказу ли чуть не каждую
неделю, некоторые принимались, но другие возвращались с оскорбительными
комментариями, например: "Не начав писать, уже исписались". Литературные
нравы в те времена были не лучше современных. Чехов не очень-то обижался,
а отвергнутые рассказы пристраивал в московские газеты, хотя там платили
еще меньше, кассы редакций пустовали, и авторы должны были дожидаться в
коридоре, пока мальчишки-газетчики принесут с улицы копеечную выручку.
Первым, кто хоть как-то помог Чехову войти в литературу, был
петербургский издатель с легкомысленной фамилией Лейкин. Николай Лейкин и
сам писал юморески, за свою долгую жизнь написал их тысячи, ни одна не
осталась в литературе. Через много лет в конце жизни Лейкин, накачиваясь
водкой в литературных салонах, бил себя кулаком в грудь и гордо кричал:
- Это Я сделал Чехова!
Над ним посмеивались, но понимали, что в чем-то старик прав. Ранние
рассказы Чехова мало чем отличались от юморесок его литературных
собратьев, но в них чувствовался "свежак", как говорил Лейкин. Он подрядил
Чехова поставлять в свой журнал "Осколки" еженедельно по рассказу в сто
строк, положив ему солидный гонорар по восьми копеек за строчку, и строго
следил, чтобы не было ни одной лишней строки. Получилась жесткая, но
полезная школа для молодого писателя, потому что волей-неволей приходилось
вкладывать необходимое содержание в небольшой объем, т.е., писать кратко.
- Краткость - сестра таланта, - правильно говорил Лейкин молодому
автору, хотя эта фраза по традиции приписывается Чехову.
"Осколки" были юмористическим журналом; когда Чехов присылал что-то
мало-мальски серьезное, Лейкин сетовал, что автор не оправдывает ожидания
публики, но все-таки публиковал их. На чеховские рассказы обратили
внимание, он уже приобрел некоторую известность, однако навязанные рамки
размеров и жанра начали его тяготить, и тогда Лейкин, человек,
по-видимому, добрый и разумный, устроил Чехову договор с "Петербургской
газетой" - туда он должен был каждую неделю писать рассказы более длинные
и серьезные за те же восемь копеек строка. С 1880 по 1885 год Чехов
написал триста рассказов!
Они писались для заработка. Такая работа в искусстве презрительно
именуется халтурой. Но это слово надлежит выкинуть из лексикона
литераторов. (Кстати, в русском языке слово "халтура" имеет два значения:
а). "плохая работа" и б). "побочная работа"; к Чехову, конечно, это слово,
если и применимо, то только во втором смысле.) По себе знаю [Моэм], что
начинающий автор, открывший в себе страсть к писательству (а откуда она
берется - загадка, столь же неразрешимая, как загадка пола), если о чем и
мечтает, то о славе, но, уж во всяком случае, не о богатстве (хотя слава и
деньги часто гуляют рядом), и он прав, потому что первые шаги обычно
автору доходов не приносят. Но, становясь профессиональным писателем, то
есть таким, кто писательством зарабатывает на жизнь, он не может не
заботиться о деньгах, которые получает за свое искусство. Эти его заботы
читателя совершенно не касаются.
Чехов писал свои бессчетные рассказы и одновременно учился на
медицинском факультете. Писать он мог только по вечерам, после целого дня
учебы и работы в больнице. Условия для литературных трудов были
малоподходящие. От жильцов, правда, избавились. Семья переехала в квартиру
получше, но, как писал Чехов Лейкину:
"Я зарабатываю неплохо, а нет ни денег, ни порядочных
харчей, ни угла, где бы я мог работать. Денег у меня ни
гроша. С замиранием сердца жду первого числа, когда получу
из Питера рублей шестьдесят. В соседней комнате кричит
детеныш приехавшего погостить родича, в другой комнате
отец читает матери "Запечатленного ангела", кто-то завел
музыкальную шкатулку, и я слышу "Елену Прекрасную".
Постель моя занята приехавшим сродственником, который то и
дело подходит ко мне и заводит разговоры то о медицине, то
о литературе. А как же, в медицине и в литературе все
разбираются! Ревет детеныш! Даю себе слово никогда не
иметь детей. Французы имеют мало детей, вероятно, потому,
что они рассказы пишут. Новорожденных же надо воспитывать
так: обмыть, накормить и выпороть, приговаривая: "Не пиши,
не пиши, не пиши!"
В 1884 году у Чехова открылось кровохарканье. В семье был туберкулез,
как видно, наследственный, и Чехов не мог, конечно, не знать этих
симптомов, но из страха, что опасения оправдаются, не соглашался
показываться специалисту, - такая мнительность для будущего врача
непростительна. Чтобы успокоить мать, он заявил, что кровотечение вызвано
лопнувшим сосудом в горле и никак не связано с чахоткой. В конце того же
года он сдал экзамены и стал дипломированным врачом. Несколько месяцев
спустя он наскреб немного денег и отправился в первый раз в Петербург,
куда его давно и настоятельно приглашал владелец "Петербургской газеты"
богатый издатель Суворин, но Чехов в шутку отговаривался, что у него нет
новых брюк. В каждой шутке есть доля правды, а в этой ее было все сто
процентов - Антон всегда донашивал брюки старших братьев.
До сих пор Чехов не придавал особого значения своим рассказам - он
писал их для денег и, по его же собственным словам, больше одного дня на
сочинение рассказа никогда не тратил, - однажды он на спор "на бутылку",
сидя на подоконнике, потому что негде было сидеть, написал за пол-часа
рассказ о пепельнице. Но, приехав в Петербург, Чехов, к удивлению своему,
обнаружил, что он - знаменитость. Казалось, его рассказы были так
несерьезны, однако тонкие ценители в Петербурге, бывшем тогда столицей и
центром культурной жизни России, разглядели в них свежесть, живость,
оригинальность. Чехову был оказан радушный прием. Он увидел, что к нему
относятся как к одному из талантливейших писателей современности. Издатели
журналов наперебой приглашали его сотрудничать и предлагали гонорары
гораздо выше тех, что он получал до сих пор. Современники описывают
следующий случай в редакции Суворина:
"Познакомив Чехова с сотрудниками своего
издательства, Суворин строго сказал им:
- То, что пришлет нам этот молодой человек,
немедленно ставить в номер, не редактируя!
- И не читая, - добавил Чехов и, выйдя из суворинской
бухгалтерии, отправился в хороший магазин и впервые купил
себе новые брюки."
Один старый и уважаемый русский писатель [Дмитрий Григорович] написал
Чехову восторженное письмо, призвал уважать собственный талант, оставить
легкомысленные рассказы, какие он писал до сих пор, и взяться за сочинение
серьезных произведений. Тот же писатель попросил тогдашних острых на язык
журналистов "не обижать Чехова", на что услышал в ответ:
- Да кто же Чехова обижает, дура?"
[В русском языке женское "дура" по отношению к мужчине звучит не
оскорбительно, а ласково-покровительственно.]
На Чехова все это произвело сильное впечатление, однако становиться
профессиональным писателем он не решался. Он говорил, что медицина - его
законная жена, а литература - всего лишь любовница. Чехов лукавил,
все-таки он был двоеженцем. Фраза "Лучший врач среди писателей, лучший
писатель среди врачей" - это о нем. В Москву он вернулся с намерением
зарабатывать на жизнь врачебной деятельностью, но о том, чтобы обзавестись
выгодной практикой, особенно не заботился. Многочисленные знакомые Чехова
присылали ему своих знакомых-пациентов, но Чехову "неудобно" было брать с
них деньги, и эти пациенты редко платили за визиты. Так он и жил - веселый
и обаятельный молодой человек с заразительным смехом. Он всегда был
дорогим гостем в богемном кругу своих приятелей. Он много пил - точнее, он
любил выпить, - еще точнее, он умел пить, - но, кроме как на свадьбах,
именинах и по праздникам, никогда не употреблял лишнего. Женщины к нему
льнули, у него было несколько романов, впрочем несерьезных. Чехов не хотел
жениться, боялся изменить сложившуюся жизнь [однажды, говорят, удрал чуть
ли не из-под венца, совсем как литературный персонаж Гоголя], и на этом
основании недоброжелатели распускали слухи о какой-то будто бы его
неполноценности. Чтобы покончить с деликатной темой чеховских "любовей",
откроем известные всей тогдашней Москве тайны: в разное время у него
гостили певица Эберле, художница Дроздова, писательница Авилова, артистка
Щепкина, бывшая невеста Эфрос, и, конечно, Лидия Мизинова, - к судьбе этой
женщины мы еще вернемся. [Известны и другие чеховские подруги, некоторые
из этих дам были замужем.]
Свидетельства современников о внешности Чехова удивляют,
воспринимаются как не вполне достоверные. Все кажется, что Чехов - это
невысокий хрупкий человек, со слабой грудью, с негромким, хрипловатым от
тяжелой легочной болезни голосом. Но вот художник Коровин вспоминал:
"Он был красавец. Вся его высокая фигура, открытое
лицо, широкая грудь внушали особенное к нему доверие. У
него был низкий бас с густым металлом; дикция настоящая
русская, с оттенком чисто великорусского наречия;
интонации гибкие, даже переливающиеся в какой-то легкий
распев, однако без малейшей сентиментальности и, уж
конечно, без тени искусственности".
"Таханрох" и "ложить пинжак на стуло" остались в далеком прошлом.
Один чеховский биограф очень верно заметил, что люди жившие рядом с
Чеховым словно бы не в силах были увидеть его во весь рост. Когда
вчитываешься в мемуары, возникает впечатление, "что Чеховых было много",
каждый писал о каком-то своем Антоне Павловиче Чехове. Даже внешне Чехова
воспринимали по-разному: "мнительность, тихий голос" и "бас с густым
металлом" как-то не вяжу
...Поділитися у соцмережах
