Жанр: Юмор
Сборник произведений
...зы об этом
времени.
Например, Иваныч рассказывал, что по воскресеньям в магазинах
совершенно ничего не продавали. Можно ли в это верить? Ведь человек тогда
уже шагнул в космос, бурно развивалась электроника, машиностроение - и в
воскресенье человек ничего не мог выпить.
Если кто делал и продавал самогон - давали срок до пяти лет.
- Это как же - за самогон посадить могли? - недоверчиво смеялся
Алексей.
- Могли припаять свободно, - поучительно говорил тренер, - за самогоноварение
до пяти лет.
- А вот если я суп сварил, тоже посадить могли?
- Нет, за суп не сажали.
- А если я чаю заварил?
- Вроде нет... не помню. Эх, Лешка, много чего было... такого... -
Иваныч поглаживал стакан, мучительно вспоминая что-нибудь, - на улицу
страшно было выйти. Бандиты везде... Нет, это в Америке сплошь бандиты
были, а у нас - менты! Менты у нас были. Вот сейчас милиционер на
соревновании тебя охраняет, цветы тебе дарит, ты с ним поговорить можешь,
как с человеком. А тогда милиционеры вроде бандитов были. Неохота ему
работать, а охота ему кобяниться и залупаться, вот он и идет в менты.
Идешь ты мимо него, трезвый даже, а он ручкой тебе вежливо - и давай
залупаться: ваши документы, ваш рабочий пропуск, а что у вас в сумке,
пойдемте, разберемся.
- Как же вы такие пришибленные были? Что же вы не боролись?
- Ага, мы боролись, это точно ты сказал, в очередях особенно страшно
боролись. Соберутся, бывало, менты толпой у магазина, и смотрят, как ты
борешься, потом оцепят магазин - кого хотят, того пустят, не покажешься
им - увезут к себе в КПЗ и натешатся вдоволь - борются с тобой... -
Иваныч зябко повел плечами и тяжко вздохнул, - за гласность велели
бороться тоже. Чтобы одну правду говорили. Раскроешь, например,
центральную газету, а там на первой полосе так прямо и написано: "Наше
правительство опять здорово лопухнулось". Или войдешь в столовую, а там
на стене лозунг: "Кормим долго, дорого, грязно и невкусно". Да дорого...
дорого все стало. Получку за три дня и пропьешь, если дурак - у тех, кто
поглупей и лозунг такой был: Заработал? Пропей!
- Нет, Иваныч, заврался ты совсем. Это ты мне про Америку все
рассказываешь - там и бандиты, и посадить могли, и гласность, и дорого
все.
Ударили в гонг и секунданты, спотыкаясь о пустые бутылки, выскочили
с ринга.
Гамбургское Страшилище взял в руку десятый стакан и, почесывая,
живот, начал:
- Мать тфаю, клянь-ка, как...
- А ну, мать твою, молчать у меня, харчемет - соплей перешибу!!! -
что было сил зарычал Алексей и, быстро повернувшись к секунданту,
продолжал:
- А ты что возишься? Дай сюда!
Алексей выхватил из рук секунданта неоткупоренную бутылку
"Молдавского" красного, откусил горлышко, харкнул им в сторону соперника,
и влил содержимое в свою брюшную полость хлебком полтора выхлеба
прогнувшись.
- ...как я тесятый стаканишшэ вышру! - не потеряв духа, продолжал
кричать Гамбургское Страшилище.
Жутко захохотав, Степанов выхватил из рук секунданта вторую, уже
откупоренную бутылку портвейна и, глубоко выдохнув, вскинул ее над
головой.
- Вот какой перепой нам нужен! - закричал коментатор, - Советский
спортсмен проводит исключительной красоты прием под названием
"вакуум-насос": вино втягивается одним глотком так, что пузырьки воздуха
не проходят в надвинное пространство, и, таким образом, сильная работа
ротовых мышц создает там абсолютный вакуум! Да! Спорт не любит слабых!
Спорт любит сильных!
В этот момент опустевшая с очаровательным звоном брызнула во все
стороны, не выдержав давления столба окружающего воздуха. Вся морда
Алексея оказалась изрезанной осколками.
Волны оваций гремели по залу, да и во всем мире, наверное, многие
телезрителм в изумлении уронили стаканы.
- Интерес к состязаниям огромен! - с радостным напором, захлебываясь,
кричал комментатор, - Многие информационные и телевизионные
агенства в связи с состязанием отложили сообщения о ходе сто девяносто
восьмого раунда переговоров на высшем уровне между товарищем Иваном
Абрамовичем Натансоном и господином Натаном Завулоном по вопросу о
сокращении ракет средней дальности в Европе!
Не теряя ни секунды, Алексей продолжил столь блестяще начатую атаку.
Достигнув прочного успеха, он снова перешел на игру в своем излюбленном
стиле "загребальная машина", дополняя ее красивым матом.
Сильно деморализованный кровавым видом Алексея Гамбургское Страшилище,
что-то бормоча, грыз свой десятый стакан. Секундант держал наготове
одиннадцатый. Немец схватил его, открыл рот, но, ни говоря ни слова,
начал пить.
Алексей увидел, как его соперник закашлялся, закурлыкал и, схватившись
за рот, нагнулся под стол.
Зал ревел, как прибой, все накатывал и откатывал от Алексея, качаясь
справа налево.
- Замечательнбя победа советского спортсмена! - еле звенело в ушах,
и Степанов не понимал: как? разве уже все кончилось?
Глава судейской коллегии, не дожидаясь, когда вспыхнет табло, пролез
под канатами, схватил руку Алексея и высоко поднял ее.
Голос из динамика гордо загремел над колышашимися трибунами:
- В связи с проблевом на месте, допущенным Рихардом Грюшенгауэром,
победа присуждается Алексею Степанову, Советский Союз!
КОНЕЦ ФИЛЬМА
Фильм снят на пленке Шост-
кинского комбината "Свема"
Иван медленно встает. В его глазах невыразимый ужас. Не сводя глаз с
телевизора, он на цыпочках крадется к двери. Валера Марус чмокает и переворачивается
на другой бок.
Начал за здравие - кончил за упокой.
Наутро Валера вскочил, как полоумный, не выключив телевизора, и
бросился на работу, потому как знал, что если он еще и на работу будет
опаздывать, его точно отправят принудительно лечиться на Балтийский
завод.
Потому, когда он пришел вечером с работы - телевизор еще работал.
Валера некоторое время тупо смотрел на телевизор, не понимая, почему это
он работает.
- Сегодня, дорогие товарищи, мы начинаем чтение автобиографии известного
музыканта В.Шинкарева "Говно в проруби". Часть первая - "Везде
хорошо!" и часть вторая - "Там, где нас нет!"
Валера все равно ничего этого не понимает и выключает телевизор, со
злостью думая, сколько же электричества он сожрал за ночь и целый день.
Этот бред так насыщен разными эпитетами, что невольно хочется
извиниться (но, кстати, это вовсе не бред, а сопротивление ежеминутно
нарождающейся всеобщей бессмыслице): а сейчас я наворочу еще больше эпиграфов.
Хорошая книга может состоять из одних только, с умом подобранных,
эпиграфов, так точно они выражают первоначальные намерения автора.
"Санкт-Петербург, новый город, выросший
по воле царя, прекраснейшим образом демон-
стрирует почти чудовищные арихитектурные
аномалии и неуравновешенность таких боль-
ших городов."
Ф.Бродель
"Единственным светилом в дуггуре, его
солнцем, служит луна."
В.Андреев
"...за Невой, в полусветной, зеленой там
дали, повозстали призраки островов и
домов, обольщая тщетной надеждой, что тот
край есть действительность, и что он - не
воющая бескрайность, которая выгоняет на
петербургскую улицу бледный дым облаков."
А.Белый
"Никифоров знал магическую силу писания,
которое притягивает к себе жизнь. То, о
чем писалось, было полнейшим вымыслом -
поднялось из твоего мрака, из твоих ила и
водорослей, - внезапно воплощается в яви и
поражает тебя, иногда смертельно."
Ю.Трифонов
"Нет исхода на юг, и погибнуть мне
весело."
А.Блок
Но так сидеть скучно - Валера посмотрел всю коллецию открыток с изображениями
артистов, которую он собирал недели две, допил брагу и на
какой-то момент искра неумной, веселой надежды заслонила от него комнату
с черным окном: нет, все правильно! Живет он дай бог всякому, жены нет,
работа нормальная, с аванса будет тахта, а не раскладушка, а там еще женщина
какая-нибудь полюбит Валеру!
Валера включил телевизор.
" ...таким образом можно с уверенностью сказать, - уверенно говорит
человек в белом халате, похлопывая по ЭВМ, - в основных чертах будущее
прогнозировать можно! Зная, конечно, основные законы развития человеческого
общества.
- А вот телезрители спрашивают нас, - кокетливо говорит дикторша, -
можно ли прогнозировать индивидуальное человеческое будущее?
- Какое челевеческое? - растерянно говорит челеовек в белом халате.
- Может ли сам человек прогнозировть - в общих, конечно, чертах -
свое личное будущее?
- Нет! - отвечает ученый, подумав, - этого делать... нельзя! Вот
пример: знал ли мой однокурсник Борис, бренькая в армейском туалете на
гитаре, что в недалеком будущем он будет совещаться с Йоко Оно о путях
развития рок-музыки? Нет, он этого не знал. Другой разительный пример.
Вот, кстати, у меня для этого фотография... (находит в кармане и показывает
телезрителям какую-то древнюю неразборчивую фотографию). Вот фотография
маленького Мити. Вопрос: знал ли маленький Митя, что в будущем он
станет знаменитым Дмитрием Ивановичем Менделеевым, автором периодической
системы элементов Д.И.Менделеева? Нет, он этого не знал.
( Валере делается почему-то жутко. Он тоже ставит себе какие-то невнятные
вопросы: знал ли Валера Марус, что... мог ли кто-нибудь помыслить,
что Валера Марус... А что?
Валера подходит к окну и с тоской смотрит: черный снег, ветер.
Бурный сумрак. Громадного калибра черная луна пролетела по черной проруби
в облаках.
Валере делается привычно одиноко; это бесконечное молчание, молчание
или телевизор.
Он возвращается к телевизору и, переключив, с удивлением видит в
пелене снега знакомое лицо Джакоба Кулакина: ведь телефильм-то еще идет!
Ну, слава богу, это последняя серия. )
Джакоб удивленно рассматривал веселых гренадеров и штатских, машуших
какими-то флажочками и прославляющих свою царицу. Его схватил за плечо и
развернул на себя совершенно пьяный свирепый мещанин. Сквозь снег и темноту
он принял серебряные пуговицы на камзоле Джакоба за часть какой-то
униформы, сорвал шляпу и полушутливо кланяясь, заорал:
- Молодцы! Братцы! Покрошили, наконец, ферфлюхтеров, дай вам бог, и
матушка наша Елизавета... Ура, мать вашу!
- Ура! - грянули вразнобой в мелькающих фонарях, - гром победы раздавайся,
веселися, храбрый Фосс!
Как влюбленный ошибается пускаясь вдогонку за незнакомой женщиной,
которую его ищущий взгляд принимает за возлюбленную, так Джакоб бросился
за многими прохожими. Но казалось, на этой улице, где со времен Петра
звучат десять языков и толкается сотни темных шкиперов - Джакоб единственный
иностранец. А Монтахью нет нигде; мы с ним остались вдвоем, если
он лежит на дне маркизовой лужи - и мне не уйти далеко.
Господи, смилуйся над всеми, кто в море сейчас, этой ночью. Вихри
черного снега, ветер, бурный сумрак - вот ткань жизни этого города, а им
все нипочем! Беснуются, плачут, машут флажочками, все наполнено удивительно
ледяной страстью.
Птербург: у-уу! Ожесточенный город.
В данном случае горожане радовались тому, что Фридрих, изнывавший за
свой Берлин, как птица за гнездо, утратил все, и из короля Пруссии превратился
в рядового бранденбургского курфюрста.
Внезапно Джакоб почувствовал словно удар в сердце: он был уверен,
что это Монтахью проскакал сам - третий с двумя рослыми гренадерами - и
были они молчаливы, не похожи на остальных.
Здешним жителям известно, что при полной луне мертвецы скачут на
север.
Застонав, Джакоб отшатнулся в темный проулок или проходной двор.
Заехавший отдышаться или покемарить возница зашевелился в розвальнях:
- Что, барин, нагулялся?
- Который час?
- Эк его! Да заполночь.
- Возница! Продай мне водки, прошу тебя... Или поезжай, достань гденибудь...
- Да ты не из неметчины ли?
- Нет, я шотландец... Ну, я англичанин.
- Сейчас где достанешь, я продать могу, пятнадцать целковых.
- Ты что, ошалел? Десять!
- Эх, боярин... Десять когда было? До указа...
Джакоб заскрипел зубами, роясь в карманах.
- Возница! Бери ты все: эту шляпу, серебряные пуговицы Алана Брека..
Вот десять целковых... Дай горячей водки!
Возница взял деньги, шляпу, пуговицы, пощупал сукно плаща, вздохнул
и, протянул Джакобу заткнутую тряпицей бутыль.
Ватага веселых молодцов, горланя своего "Храброго Фосса", ворвалась
во двор.
- Вот ты где! - с недобрым удивлением гаркнул один из них, - давай,
батя, водку живее!
- На! Ищи, сукин сын, свою водку: нету у меня больше ничего!
- Ты как с бойцами разговариваешь, шпак? Мы тебя от куроцапов защитили!
- Вот последнюю бутылку господину продал!
Гренадеры как по команде повернулись на Джакоба и стали примериваться
к нему жадными взглядами.
- А и вправду господин! Да ты не куроцап ли, не ферфлюхтер?
- Как есть ферфлюхтер!
- Пусть он скажет!
- А что разговаривать - национализировать излишки! А добром не отдаст
- надобно будет наказать за противность!
Джакоб удовлетворенно улыбнулся.
- Давай, давай, - брезгливо бросил он гренадерам, - Ну-ка, топай отсюда!
Веселися храбрый макрорус!
Гренадеры этого, честно, не ожидали никак. Некоторые даже действительно
сделаи движение уйти.
Джакоб до крови сжал зубы, лицо его дрожало от радостной ярости, но
рука, выхватившая шпагу, была тверда.
Усталый прохожий, идет он по окраине города, где цепочка фонарей обрывается
в белесую черноту. Вот уже скоро рассвет, а ему все не легче.
Буря прошла, но тротуар и рельсы совершенно засыпал почти теплый
снег, который, как манная каша из доброй шотландской сказки, - все валит
и валит, налипая на кружево развалин и мясо кирпичей сломанных домов.
Усталый прохожий представляет себе какую-нибудь встречу - вряд ли
здесь встретишь женщину... Ну, старичок, толстый дедушка с волосами как
пух, пьяный... Нет, старый хрыч, ты и днем надоел.
Все же женщина, изящная дама былых времен, и нет грязи под цоканьем
ее копытец. Фонари нерезким светом освещают снизу ее лицо сквозь вуаль,
или нет? - паутина проводов это, а не вуаль.
Какая странная, совсем не детская улыбка!
Она наклоняет голову, от смущения ее лицо...
- Конечно, но не говорите так громко при них...
Пьяный старик с волосами как пух, блестит щелочками глаз - уж не
смеешься ли ты надо мной, старый хрыч?
Синюшный заспанный юноша, закатив глаза, передвигается вперед, как
механическая кукла.
- Я вижу, вашим спутникам нет дела до вас - позвольте быть провожатым?
Ее сверкающая рука медленно показывается из муфты.
Эй, прочь с дороги! Но так и есть - юноша задевает окаменевшего
старика и боком валится в снег, продолжая равномерно елозить ногами.
Сонная слюна течет ему на жабо.
Дорогая, пусть их! Что нам за дело до них? Пусть торчит в снегу твоя
шутовская гвардия, задрав вниз руки, как пугала!
Вот уже рассвет, вот он движется глубокой волной по соседним улицам,
мелькая в просветах проходных дворов.
Вот он погружает город на свое темное дно, мнет и корежит шпили -
кресты и кораблики, на которых давно вспыли.
Как засверкала зеленым перламутром чешуя птиц, поющих рассветную
песнь для моей возлюбленной!
Обними меня другой рукой; обверни поверхность тела, будто плащом.
Колючий, как опасная сияющая стекловата - белый сок любви, извивающийся
в нас.
Ты мой плод, чуть шевеля кольцами, искрящимся клубком дремлешь во
мне...
Господи, помилуй!
Ну хватит, как я устал и боюсь - закрыть бы себя руками и не видеть,
уткнуться головой в теплые, пушистые котлы, оцепенеть от их непрестанного
хриплого мурлыканья.
Это конец, хватит писать. ( Все померли, а нет, так недолго осталось.
И про что вся эта пьяная музыка? )
Я, наверное, даже не развлек тебя: но, может быть, увижу твою добрую
меланхоличную улыбку?
А не вышло, так и хрен с ним.
Поділитися у соцмережах
