Жанр: Юмор
Триумф Великого Комбинатора, или возвращение Остапа Бендера
...ному
косяку, стоял грозный капитан Ишаченко и c нетерпением ожидал
репортера Фицнера. В руке капитан держал свежий номер
"Немешаевской правды". Весь вид Альберта Карловича говорил о
том, что "плохо придется этому ишаку подорванному, ох, как
плохо придется этому оленеводу!"
Но это будет вечером, ибо дальнейшие события показали, что
Его величество случай поплевал на страницу, перевернул ее назад
и настало утро. И в это утро Немешаевск посетило
горе-злосчастье в виде проливного дождя. Тут уже постаралась Ее
высочество судьба. Она распорядилась так, что в предвестии
этого самого дождя c вечера появились кучевые облака, за ночь
разросшиеся и принявшие форму отдельных узких башен. Воздух, и
без того свежий, стал озонированным до крайности. Грязь,
притоптанная к тротуарам, смывалась, стекая в водостоки.
Канавки в садах наполнялись водой. Граждане, озлобленные на
местного шофера Дмитрича за то, что тот моет исполкомовский
автомобиль на Центральной площади водой из городского
водопровода, успокоились, и разве что мило глазели на площадь и
автомобиль через мутные оконные стекла. А дождь тем временем
набирал силу. Ветер мотался сикось накось. Где-то вдали, за
рабоче-крестьянским горизонтом, прогремел, как бы резвяся и
играя, тютчевский гром, сверкнула некрасовская молния, хлынул
ливень. В лужах забулькало, как в варящейся пшенной каше.
Слякоть по тихим немешаевским улочкам была непролазная, она
чавкала, булькала, пузырилась под бесчисленными ударами
холодных капель, в общем, еще немного — и все к черту затопит.
Небо, точно прорвало. Тучи, те самые горьковские тучи,
наступали на город. О золотых весенних солнечных лучиках
приходилось пока только мечтать. Какие могут быть лучики, если
проклятый ливень нещадно хлестал Немешаевск? Все шло к тому,
что весь день будет пасмурным или, того хуже, дождливым.
В истории Немешаевска этот день, впоследствии названный
старожилами города днем Великого дождя, занял такое же место,
как и день Собачьего холода.
Так вот, этот самый дождь и поливал почем зря трехэтажное,
c колоннами и расписным порталом, здание немешаевского
исполкома, построенное в 1912 году на месте снесенного
мухоморосжигательного завода и, по придурковатому желанию
архитектора, украшенное узорной кирпичной кладкой, вследствие
чего исполком издали напоминал одну из газгандских мечетей.
Когда же косые и прямые полосы дождя начали сверкать
серебром, промокший до последней нитки Петр Тимофеевич
Ключников c думой: "Опять придется блином масляным в рот лезти"
подвалил к зданию исполкома. В исполкоме было тепло, но пахло
сыростью и ватерклозетом. Войдя в приемную председателя, Петр
Тимофеевич небрежно поздоровался c секретаршей Зосимой
Денисовной, девушкой, c глазами пылкими, которой было
всего-навсего 18 лет и 32 зимы, без приглашения вошел в
кабинет, шаркнул ногой и сел в кресло возле стола. Назара
Ярославовича он застал за весьма интересным занятием: Назар
Ярославович подносил в стаканчике воду линялой канарейке.
Болшая клетка висела на окне, рядом со шкафом, аккуратно
набитым книгами.
— А-а, Петр Тимофеевич?
— Наикрепчайшего вам здоровьица, многоуважаемый Назар
Ярославович!
— Не поет птица, не щебечет!
Толстячок Назар Ярославович очень любил птичек, обожал
поливать цветочки, увлекался рыбной ловлей и ненавидел дождь. В
исполкоме про него говорили так: "Наш председатель такая душка!
Наш председатель такая лапочка! Ай да человек, наш
председатель!"
— Дождь... что ей петь?!
— Запоет, — успокоил себя председатель и погладил свою
бородку, местами съеденную молью.
Канарейку звали Вовкой. Вовка на самом деле был самкой,
поэтому петь не умел.
Назар Ярославович протяжно свистнул. Серенькая головка
завертелась и наклонилась вниз, после чего птичка пискнула, но
петь напрочь отказалась.
— Вы по поводу "Немхересплюс"?.. Все уже готово... Вот
документы. В банке счет открыт, номер тот же, что я вам сообщал
раньше, нужно только его завизировать.
На председателе была тафтяная желтая манишка, на которой
красовался жилет канареечного цвета c полосками из бордового
бархата.
— Птички — это так прекрасно! — проворковал Назар
Ярославович.
Его золотистые без седины волосы нежно перекликались c
жилетом.
— Так и есть, Назар Ярославович, удивительно прекрасно!
— подобострастно воскликнул Петр Тимофеевич.
Председатель подошел к окну и забарабанил пальцами по
подоконнику.
— А гадюка-дождь так и хлещет, — бормотал он, — так и
льет!.. Вот и еще одно дельце организовали. Вот, возьмите.
— Да, и вам хорошо, Назар Ярославович, и я в накладе не
останусь.
— А что Москва? Нашли пайщиков?
— Сегодня должен приехать курьер и, думаю, c хорошими
весточками.
Глаза Назара Ярославовича, как на беду, были маленькие,
канареечные. А то можно было бы сказать: "В его глазах птицей
летала радость".
— Это же как здоровски! Это же... В нашем городе будет
производиться лучшее в республике вино! Правда?
— И все благодаря вашей старательности, дорогой вы наш
Назар Ярославович!.. — и тут же польстил: — Яблочко вы наше
наливное, Назар Ярославович! Ждите повышения по партийной
линии.
— Да уж... А гадюка-дождь так и хлещет, так и льет...
Кенар, кенар, канареечка спой мне, лапушка-соловушка!
Птичка покосилась на председателя, подпрыгнула, поморгала
своим бисерным глазком, чивикнула, но петь опять-таки
отказалась. В ответ на это безобразие Назар Ярославович нервно
погладил свою рубашку в просторную канареечную клеточку,
поправил галстук, потом его одернул, потеребил усы и ласково
сказал через зубы:
— И что им надо, пернатым? Все у них есть: зерна,
водичка... Знаете, что я вам скажу, Петр Тимофеевич, горя они
не знали. Горя не видели, вот что я вам скажу! Правда?
— Конечно, правда!
— Спой, соловушка!.. Вот же гадство — молчит пернатая.
Не щебечет. Говорили мне, чтоб я завел чернобелого чибиса или
пигалицу, или симпатичного зеленого чижика. Чижики так весело
щебечут, к рукам привыкают. Это не то, что снегири — скрипят
да скрипят. Я так и не понял, Петр Тимофеевич, для чего нам
нужен "Немхересплюс"?
— На всякий пожарный.
— И это правильно.
— Часть продукции "Немхерес" будет производить
"Немхересплюс", и так как директор этого "плюса" — ваш
покорный слуга, то деньги от его деятельности пойдут в ваши и
мои карманчики. Уж меня ты вы, Назар Ярославович, знаете — я
кривить душой не умею. Крошечку себе возьму, а остальное все
вам отдам.
— Весьма вероятно, что дождик этот — надолго. Или нет?
— Как вам сказать...
— А знаете, что я знаю? Я знаю удивительнейшую историю!
Жили-были попугай и канарейка. В вольере жили. В неволе. Но в
один прекрасный день улетели. И вот тогда попугай стал принцем,
а канарейка принцессой! Ах, как это хорошо вы придумали c
"Немхересплюс"! Вы уже посчитали возможную прибыль?
— Не беспокойтесь, Назар Ярославович, сальдо всегда будет
в нашу пользу!
— А что же это мы без чая сидим?
Председатель нажал на краю стола зеленую кнопку, вызвал
Зосиму Денисовну и распорядился принести чай.
— Помните, как у Пушкина, он тоже, кстати, любил
пернатых, по чашкам темною струею уже душистый чай бежал.
Чай был подан в стаканах, вставленных в серябряные,
почерневшие от времени, подстаканники.
— Удивительно ароматный у вас чаишко, Захар Ярославович!
Удивительно наварист!
— Так, значит, говорите, что доппроизводством
"Немхересплюс" обладать будет... А не опасно ли?
— Все схвачено, Назар Ярославович, все в моих руках.
— А ну-ка пой, пернатая! — не унимался председатель.
Назар Ярославович был миловиден и зрелищен со своими
птичками. Очертания его лица были такими ласковыми и
трепетными, что те немногие строгие морщины, которые собирались
на его прехорошенькой мордочке, когда Вовка не хотел петь,
лишний раз подчеркивали удрученность ласкообразной натуры
председателя немешаевского исполкома. В скобках заметим, что
товарищ Канареечкин занимал кресло председателя по роковой
ошибке областного партчинуши Лилипутчикова Ливрея Леонидовича:
так сложилось, что в то время, когда председатель Комодчанский
погиб от кулацкой пули, пост пустовал без году три месяца:
партийцам было страшно, — и поэтому дело было пущено на
самотек, а когда подвернулся Канареечкин, все решили, что
лучшего хозяина города им не найти.
— А цветочек-то я и забыл полить!
И Назар Ярославович полил цветочек. Цветочек издал
раздражительный запах, а Назар Ярославович крякнул от
удовольствия.
— Вечером, говорите, приезжает?
— Мне киблограммой сообщили.
— Телеграммой? Так, значит, пайщики найдены! Ах, как же
это чудно! Немешаевск и лучший сорт хереса!
— В докладе на партактиве так и сформулируйте свою речь:
в год великого перелома наш город внес свой посильный вклад в
перевыполнение грандиозного плана первой пятилетки.
— Как вы сказали? — засветилась прехорошенькая мордочка
городского головы. — Подождите, я запишу!
Председатель начал так проворно писать, что его глаза еле
успевали следить за ручкой.
— ...планов первой пятилетки. Вот так! Ах, как это
прекрасно!
В Немсоцбанк Петр Тимофеевич шел c драгоценной папкой, в
которой находились учредительные документы "Немхересплюс".
Нужно было завизировать расчетный счет и ждать перевода из
Москвы.
Но ждать не пришлось.
В вестибюле банка вот уже битый час околачивался Александр
Иванович Корейко.
— Петр Тимофеевич? — бухнул спроста подпольный
миллионер, завидев полулысого брюнета c румяным лицом.
— C кем имею честь? — раздраженно спросил брюнет.
— Успокойтесь. Что вы кричите?
— Я не кричу!
— Вы ждете курьера из Москвы? — намекнул Корейко.
— Жду, но к вечеру, — блеснул глазами брюнет.
— Курьер перед вами, здравствуйте!
— Добрый день.
— Документы готовы?
— Вот...
— Торопитесь, по моим сведениям, перевод уже пришел.
— Оперативно! Конторы еще нет, а деньги на ее счет уже
поступили! Однако, оперативно!
— Вот вам отношение со спецсчетом Внешторга. Отправляйте
немедленно!
И мошенники поднялись по банковской лестнице на второй
этаж.
Петр Тимофеевич быстро подписал необходимые бланки, сдал
их в окошко бухгалтерии и тут же оформил перевод c плательщиком
"Немхересплюс", а получателем "Внешторг". Всеми этими быстрыми
действиями он вызвал немалое, но справедливое удивление со
стороны главного бухгалтера Немсоцбанка Гопш Ирины
Владимировны.
— Как же это так, товарищ, — деликатно улыбнулась она,
— деньги поступили из Москвы, а вы их опять в Москву?
— А что вас, собственно, смущает?
— До сегодняшнего дня у вас был счет c очень мизерным
сальдо в дебете. А тут на тебе! Не понятно!
— Что вам не понятно?
— Все непонятно.
— C Канареечкиным все согласовано!
Этот аргумент развеял все сомнения и перевод, как сказал
бы великий комбинатор, полетел белым лебедем в Москву на
спецсчет Внешторга. Вслед за переводом отправилась и телеграмма
на имя Остапа Бендера:
"Срочная москва немешаевск деньги получены и отправлены
зпт выезжаю курьерским тчк ждите корейко".
Все подпольные миллионеры несчастливы по-своему, и
Александр Иванович Корейко не был исключением: злая судьба
подстерегала его на немешаевском железнодорожном вокзале.
Глава XXVI МУЖЧИНА НЕ ПЛАЧЕТ, МУЖЧИНА ОБИЖАЕТСЯ!
Если утром в Немешаевске было, мягко говоря, скверно, то
вечером стало еще гаже, в прямом смысле этого слова: улочки
города покрылись такой непролазной грязью, что жителям
оставалось только сморкаться в занавеску и гонять чаи.
Пока Александр Иванович медленно продвигался на вокзал по
гадкому бурому киселю и матерился оттого, что грязь залезала в
голенища сапог, лицо Петра Тимофеевича медленно покрывалось
россыпью цыганского пота ибо, он увидел в дверях тонкие
красноармейские усики, принадлежащие молодцу c короткой
мальчишеской стрижкой... На колючих плечах молодца покоилось
двубортное плащ-пальто из прорезиненной ткани цвета хаки c
отложным воротником. К воротнику были пришиты шинельные петлицы
ОГПУ. Цвет петлиц указывал на то, что их владелец является
капитаном.
Капитан потуже затянул ремень, послал вперед нарочного:
предупредить Свистопляскина, что враг народа пойман, и вошел в
зев дверного проема.
— Собирайтесь, Петр Тимофеевич...
— Куда?
— Туда, где вас быстро разъяснят.
— Где?
— Не будьте наивным!
Петр Тимофеевич суетливо начал надевать на себя пальто.
— Да не наряжайтесь вы в теплое, — дохнув на него
водкой, забурчал капитан. — У нас в управлении жарко! В
частности тебя, пупырчик нэпманский, будет мучить зной.
Капитан противно рассмеялся.
Они вышли на улицу Парижской коммуны. Дождь, дождь, дождь
не переставал идти. Сквозь мутно-серую завесу виднелся черный
воронок. Открылась задняя дверца. Пахнущий махоркой салон
принял в свои объятья несчастного нэпмана. Ключников в
последний раз посмотрел на двухэтажный дом No 23-бис. Заурчал
мотор, воронок понесся по Парижской коммуне и через пару минут
свернул на проспект Диктатуры пролетариата.
В тесной приемной начальника немешаевского ОГПУ кипела
деятельность: проносились фельдъегери, адъютанты, вельможи во
френчах, юркие и не так чтобы штатские, моложавые барышни c
блокнотиками в руках; широкогрудая секретарша Сонечка ритмично
выстукивала приказы и постановления на пишущей машинке "Эрика".
Ключникова буквально втолкнули в приемную, а затем в
кабинет Свистопляскина. Мебель в кабинете была большей частью
старинная, конфискат. В серванте стоял мейсенский, c темными
узорами сервиз, тоже конфискат.
Роман Брониславович поднялся из-за стола, поначалу был
чрезвычайно вежлив c арестованным, затем вежливость сменилась
повышенным тоном, потом криками, после криков к допросу
приступил капитан Ишаченко. Альберт Карлович ловким движением
кадровика раскрыл желтую папку, c минуту порылся в ней, вытянул
из общей пачки какой-то листок, пробурчал: "Вот c этой,
пожалуй, мы и начнем", подошел к Ключникову, двинул ему по
челюсти, рявкнул:
— Ну что, козел, горя хапануть хочешь!
Капитан был в гневе. Губы дрожали.
— Начнем, гнида, c "Карт-бланша". Чем вы занимались в
"Карт-бланше"?
— Я...
— Отвечать, лошадь нэпмановская!
"Сам такой. Держиморда!" — подумал Ключников, а вслух
проворчал:
— Скажите толком, Альберт Карлович, в чем меня обвиняют?
— Кто подтолкнул репортера Фицнера к написанию
антисоветской статьи? Кто?
Капитан щелкнул пальцем, ввели Василия Марковича c синяком
под глазом.
— Вам знаком этот человек? — яростно спросил капитан,
обращаясь к Фицнеру.
Фицнер медленно поднял голову и печальными глазами
взглянул в лицо Ключникова. Этот человек был знаком ему лишь по
карикатуре, опубликованной в "Немправде" в день Собачьего
холода.
— Боюсь ошибиться, — хлопотливо запнулся Фицнер, но
по-моему, это нэпман Ключников.
— Хорошо. А вы, гражданин Ключников, узнаете этого
человека?
— Не имею чести.
— Та-ак... — протянул капитан. — Вы были правы, Роман
Брониславович, налицо контрреволюционный нэпмановский заговор.
Цель — путем вооруженного выступления, скажем, в ночь c 24 на
25 мая текущего года, разгромить советские учреждения и
захватить, таким образом, власть в свои руки... Ключников --
лишь пешка в этом заговоре. Фицнер — ответственный за захват
печатных органов Немешаевска... Репортер Фицнер, вам знаком
этот документ?
И c этими словами он поднес к носу Фицнера листок
оберточной бумаги, на котором огромными буквами было
напечатанно:
ВОЗЗВАНИЕ
Немешаевцы! Советская власть доканала справедливых
немешаевских тружеников. Она забрала у нас все: лошадей, одежду
и последнюю кровлю, необходимую к существованию. Властелины
коммунарного разорительства рушат ваши хозяйственные замыслы,
рушат ваши семьи. Граждане! C этими приятелями чертей,
разбойникам пособничающими, хулиганам потакающими, грабителям
помогающими, религию и церковь православную оскверняющими надо
кончать! Надо c дубинками в руках избавиться от этих приятелей
жидовских кормителей. И в этом нам помогут черносотенные
офицеры, нэпман Ключников и репортер Фицнер. Выступаем в ночь c
24 на 25 мая.
Долой Советы! Долой ОГПУ!
Василий Маркович читал воззвание про себя и c каждой
прочитанной строчкой обнаруживал в себе внутренний страх, о чем
свидетельствовало частое щелканье языком и губами. Он несколько
раз повертел перед глазами страшную бумагу и отдал ее капитану,
брезгливо вытерев руки о фалды пиджака.
— Клевета поносная!!! Вы же меня знаете, Альберт
Карлович! Я этого не мог написать!
— А кто написал, Пушкин?
— Только не я... — дрожащим от волнения голосом ответил
Фицнер.
— А ну-ка, Альберт, дай-ка мне какую-нибудь статью этого
подонка... — участливо пробормотал Свистопляскин. — Так...
Сверяем... Получаем... Да это же ваш стиль, Василий Маркович!
Нехорошо! Очень плохо!
— Я не писал! — несколько поднимаясь, вспыхнул репортер.
— Ну, это же заговор! — Свистопляскин был очень доволен.
— Все ясно, — продолжал Ишаченко. — Кто вами руководит?
Где штаб? Штаб, спрашиваю, где? Отвечать!
Ключников и Фицнер, не сговариваясь, выжидательно молчали.
— Хорошо. Я вас заставлю говорить! Вы у меня петь
будете!.. Гражданин Ключников, вы имели знакомство c
гражданином Суржанским?
— Ираклием Давыдовичем?
— Ираклием Давыдовичем, мать его!
— Да, я его знаю!
— А знаешь ли ты, нэпман поганый, что твой дружок
расстрелян?
— Я...
— А вот и его показания...
Ключников взял листок.
— Можешь, подлюка, не читать. Я тебе, жидомор, так все
скажу. Суржанский был обвинен во вредительстве. Он предал
идеалы революции. Готовил диверсию — разрушение пивного ларька
на Центральной площади.
— Это же мой ларек! Сами подумайте, какой смысл мне его
взрывать?!
— Взрывать? Ты, сказал взрывать? Так. Понятно! Вот, вы и
признались, Петр Тимофеевич. Понимаешь ли ты, тварь, что, если
мы расстреляли, как собаку, ответработника исполкома, то c
тобой мы вообще возиться не будем?! Жилы порвем!
И тут Петр Тимофеевич понял, что вся его жизнь висит на
волоске.
"А ты как думал? От органов ничего не утаишь!" --
усмехнулся про себя капитан и подмигнул Свистопляскину.
"Расколются!" — улыбнулся начальник ОГПУ.
— Хорошо. Я буду говорить.
— Кто подтолкнул Фицнера к написанию опровержения?
— Я никогда его раньше не видел, — начал Ключников. --
Вы же знаете, Альберт Карлович, я за Советы. А потом Суржанский
приходит. До этого этот партиец в Дом печати ходил. К Фицнеру.
Результат — статья. Еще немного — и я банкрот. Тогда Ираклий
мне этикетки предлагает. Я же не знал, что он все по нотам
разыграл? Нет, не знал. Я купился. Потом он сам заявляется.
Органами представился. Наколобродил, то есть. Я на него
сентябрем смотрю, сердце запрыгало, упало. Я и угодил промеж
косяка и двери. Тайник находит. Нелегкая угораздила. Потом
назвался. Чтоб ему пусто было. Душу — нараспашку. Увиваться
начал. Головомойку мне устроил. Дело предложил. Тогда и вышла
эта статья под вторым номером. Непричастен я. Этот Бендер сам
ходил к Фицнеру.
— Роман Брониславович, вы что-нибудь поняли? Я — тоже.
Вот что, гражданин, еще раз и помедленее.
И тогда Петр Тимофеевич рассказал органам еще раз и
помедленнее все что знал: и о визите молодого человека, и о
сейфе, и о "Немхерес", и о "Немхересплюс", и о том, что перевод
на десять миллионов отправлен в Москву на счет Внешторга.
На лице Ишаченко проявилось замешательство. Свистопляскин
судорожно задергал обеими щечками. C минуту чекисты глядели на
нэпмана весьма смутно. Трижды произнесенное Ключниковым слово
"Внешторг" ставило следствие в тупик: каждый последний чекист
знал, что "Внешторг" и "центр" — один черт — органы.
— Значит, вы получаете деньги из Москвы, — голос
капитана стал несколько мягче, — а затем их опять отправляете
в Москву? Зачем?
— "Немхересплюс" — это промежуточное звено, --
растроганно ответил нэпман.
— Не понимаю. Еще раз.
— Я же объясняю, что деньги из Миира должны были
поступить в наш банк на расчетный счет акционерного общества
"Немхерес". Общество это должно было построить Немешаевске
завод по производству высококачественного хереса. Нужны
пайщики. Пайщиков нашли в Москве.
— Так, дальше.
— Перевод подделывается. К "Немхерес" приписывается
"плюс" — получается "Немхересплюс". Деньги падают на счет
"Немхересплюс". А это уже моя контора, то есть не
государственная — что хочу, то и ворочу. Я оформляю перевод и
отправляю его во Внешторг. В банке для Внешторга имеется
спецсчет. Деньги падают на спецсчет, после чего уходят в
Женеву.
— К буржуям?
— Так точно, к ним.
— Начинаю понимать. Вы понимаете, Роман Брониславович?
Начальник взглядом приказал Ишаченко, чтобы арестованных
увели.
— Что будем делать, Альберт? — хрипло спросил
Свистопляскин.
— А что такое?
— Ты понимаешь, что все это значит? C одной стороны, мы
должны задержать этот перевод, а c другой... Внешторг...
Внешторг... Понимаешь, чем пахнет?
— Понимаю, Роман Брониславович.
— А я нет! Мы арестовываем счет этого "плюса" и, тем
самым, черт его знает, сорвем какую-нибудь операцию
республиканского управления. Тут c кондачка решать не стоит.
— Понимаю, Роман Брониславович.
— Нужны детали, Альберт. Де-та-ли! Но в любом случае этих
двоих надо убрать. Выжать из них все — и убрать. Не было их --
и все! Ключников и Фицнер слишком мелкие фигуры. За ними стоит
очень большой человек. Кто этот человек? Наш сотрудник или
бандит? Твоя версия?
— Бандит, товарищ начальник.
— Так думаешь или считаешь?
— Не могу знать, но думаю так.
— Ладно вытягивай детали. По какому пути идти — знаешь.
Капитан щелкнул пальцами. Ввели арестованных.
— Фицнер, — шаблонно отчеканил Ишаченко, — что хочешь
добавить к показаниям Ключникова?
— Хочу добавить?.. — простонал репортер. — Добавлю,
Альберт Карлович. Обязательно добавлю... Именно этот
гражданин... Бен...бен...дер представился мне
сот...сот...рудником ОГПУ. Это он зас...зас...тавил меня
написать так наз...назы...ы...ваемое передовое опровержение.
— Как ты понял, что он сотрудник ГПУ?
— Удостоверение предъявил.
— Фамилия какая там была?
Фицнер закрыл лицо руками.
— Он был очень убедителен. Я не стал проверять.
Капитан брезгливо покачал головой.
— Вредитель советскому народу Ключников, где сейчас может
быть вредитель-расхититель Бендер?
— Скорее всего, гражданин начальник, в Москве. — Петр
Тимофеевич поджал под себя ноги — его крючило. — От него
сегодня приезжал курьер.
Капитан c минуту постоял молча.
— Курьер? Какой курьер?
— Мы встретились c ним в банке, — промямлил нэпман.
— Фамилия! — обрадовался Альберт Карлович. — Приметы!
— Не могу знать ни фамилии, ни примет!.. По виду человек
лет сорока, лицо красное, но не пьющее, желтые брови, на
пшеницу смахивающие, усы такие, знаете, английские, складки
ефрейторские щеки и шею пересекают... Ах, да! Скорее всего, он
сейчас на вокзале...
Капитан вызвал конвоира.
Вошел веселый лейтенант со вздернутым носом.
— Лейтенант, вот приметы. Обшманайте весь город, особенно
— вокзал. Даю час. Сверимся... — Капитан взглянул на свои
котлы. Котлы показывали шесть c копейками. — Не найдете --
лично расстреляю. Задача ясна?
— Ясна, товарищ капитан!
— Выполняйте! И заправочку, заправочку, мать твою, на
высоте держи! Свободен!
Лейтенант, шаркнув, вышел.
— Ну что ж, носатые вонючки, картина битвы мне ясна!
— Хм... — хмыкнул Свистопляскин. Ты, Альберт не
елозь.... Вот что, запроси-ка в информационном дело этого...
— Бендера?
— Его... Не может такого быть, чтоб об этой фигуре в
управлении не было сведений. Если нет в нашем, пусть запросят
Москву.
Капитан вызвал конвоира.
Вошел хмурый сержант c бородавкой на носу и мордой,
похожей на сковородку c ушами.
— Вот что, сержант, — сказал Ишаченко голосом
правофлангового, — поскачешь по бырому в информационный,
перевернешь весь архив, принесешь все дела, в которых
фигурирует, да записывай ты, мать твою, фамилия Бендер. Задача
ясна?
— Так точно, товарищ капитан, ясна.
— Выполняйте! И заправочка, мать твою, чтоб во всем была!
Пошел галопом!
Петр Тимофеевич всегда считал, что в глазах можно прочесть
чувства, владеющие человеком. В глазах капитана Ишаченко он
ничего не прочитал. Но понял, что там, наверняка, готовится
смертный приговор...
...Через час сержант вернулся c двумя папками, а лейтенант
— c одним Корейко.
— А говорят, двух зайцев нельзя сразу убить!.. --
чувственно воскликнул капитан. — Докладайте по очереди!
Лейтенант...
— Задержали на вокзале. — Лейтенант подобрал живот и
раздвинул носки на ширину ружейного приклада. — Хотел укатить
вечерней лошадью. Оказывал сопротивление.
— Хорошо, лейтенант, — коротко выдал Ишаченко, --
отведите пока этого оленевода в мой кабинет. Сержант!
— В информационном от
...Закладка в соц.сетях
