Жанр: Юмор
Записки сумасшедшего сержанта
...али в музыкалке на книжных полках. Я на третьем ярусе, Олег на пятом.
Остальные полки были заняты очень тяжелыми книгами, их было очень
утомительно вынимать и ставить на место.
После обеда начиналась репетиция. Я выбрал себе басгитару. Она мне
очень понравилась, у нее были очень толстые струны. А звук был такой
(особенно на полную катушку), что в животе приятно шевелились кишки, а из
колонок, казалось, ломтями лезет мясо.
Олег осваивал саксофон. Он умудрялся извлекать из него такие
тревожные звуки, что порой сердце останавливалось от появляющихся очень
трагических воспоминаний. Он даже песню сочинил с соло на саксофоне:
"Вечерний позыв желчного пузыря". После ее исполнения мы сразу шли на
ужин. Затем продолжали. Но после ужина Олег играл на гитаре вечерние
мелодии, и мы успокаивались. Ведь нельзя же перед сном так волноваться.
Барабанщик Радик Искаков барабанил не только по барабанам, но и по
стенам, шкафам, столам и так далее.
Гена пел под рояль, тем самым выдувая из под него пыль.
Чтобы друг другу не мешать, репетировали по одному или по двое.
Остальные в это время курили в художке.
Как и обещал, к нам через неделю пришел на прослушивание подполковник
Резник. Он слушать нас не стал, только прочитал сценарий и сказал:
- Да, так, в общих чертах неплохо, неплохо. Но? Но! Нужно больше
патриотизма. Такими вечерами мы должны не развлекать, а воспитывать солдат
в духе патриотизма. Укреплять политическую сознательность и воинскую
дисциплину. Это должно проявляться во всем, вплоть до украшения елки. И не
вздумайте играть рок! Никакого рока! Рок - это империализм, это враждебная
пропаганда, не совместимая с нашими устоями и образом жизни. На гражданке
без разницы, а здесь в армии это наш главный враг, разлагающий солдат и
войсковое товарищество... Гм. Вобщем, думайте, думайте. Через неделю я еще
зайду.
После речи замполита мы в корне пересмотрели нашу программу и решили,
что музыкальную часть сориентируем на советских песнях двадцатых годов. На
это же направили и дискотеку. Свое исполнение музыки было названо
модернистским панкджазом.
Вторая неделя прошла еще быстрее первой. Марат Ахметов (или просто
Джавдет) притащил откуда-то нарды, в которые мы играли по ночам в
радиоузле. Всвязи с этим после обеда мы тоже спали.
Перед приходом Резника подобрали несколько пластинок с подходящими
нам песнями и несколько стихов из журнала "Знаменосец", который под музыку
прочитал Резнику Гена Морозов. Резник пришел в восторг. Подошедший капитан
Пыжов тоже очень обрадовался и чуть не прослезившись, сказал:
- Молодцы! Молодцы, ребята!
Резник пришел в себя и произнес: - Хорошо, очень хорошо! А это значит
что? Это значит подошли к делу серьезно. Потрудились. Молодцы! Но теперь
немного доработать, и будет что надо. Знаете. Не хватает только
чего-нибудь такого, с юмором. Новый год все-таки. Вставьте еще
какой-нибудь юмористический номер. Да, и вот в начале, где вихри, как их,
враждебные, просится что-нибудь этакое, настораживающее. Для повышения
бдительности.
Все замечания были устранены. Через несколько дней начался новогодний
вечер. Сидя за составленными в ряд столами, мы чокнулись эмалированными
кружками с лимонадом и закусили обильно пирожными с черствыми булочками.
Почему-то мне вспомнилась юность, когда я в последний раз встречал Новый
год на трезвую голову. Надо сказать, что в этом было что-то. Потом Марат
заварил в трехлитровой банке большую пачку чая. Когда мы ее выпили, то
настроение так поднялось, что даже глаза вылезли на лоб.
В зал собирались зрители. Аккуратно разместившись поротно, солдаты
разглядывали оформление сцены и зала. Свободных мест не было
(запланировано). Особое внимание привлекала елка, увешанная белыми
елочными шарами. Цветных в части не оказалось. Правда, их заменил цветной
серпантин. По-спирали была намотана красная лента с белыми буквами:
"Воинская дисциплина - залог здоровья всего коллектива!" и ниже: "Победим
хитрого и коварного врага!"
Среди выделенных нам для проведения вечера материалов оказался
километр резинового жгута для остановки кровотечений. Мы скрутили его в
толстую косу, а трубач Андрей Романов привязал ее в киноаппаратной к
кинопроектору. Другой конец в окошко протянули через зал над головами
зрителей и закрепили на громадной лебедке, стоящей по середине сцены. По
краям стояли две стены из басовых колонок.
Вечер начался. Свет в зале погас. На сцену, освещенную большим
красным прожектором, вышел Гена Морозов в полевой каске, в ватных штанах и
бушлате. Подойдя к микрофону он сказал:
- Уважаемые товарищи! Праздничный концерт, посвященный 1988-ой
годовщине Нового года, считаю открытым.
Раздались аплодисменты. Некоторые подняли правые руки. После этого
Гена подошел к лебедке и начал крутить ручку. Послышался треск прыгающей
по шестеренке собачки. Игла проигрывателя опустилась на пластинку и
настороженно запела: "Вихри враждебные веют над нами..." Вместе с этим
послышался звук натягиваемой резины, который становился все выше.
Во избежание шатания и разброда на территории части, а также чтобы
соблюдался распорядок, и никакой солдат не смог бы самовольно уйти, двери
зала закрыли снаружи.
Зал сидел тихо. Боясь нарушить воинскую дисциплину, все смотрели то
на елку, то на натягивающийся над их головами резиновый жгут.
Гена, продолжая крутить ручку, начал монотонным голосом:
- Дисциплина!... Жестковато слово,
Суховато, может быть, оно,
Но всегда к сражениям готово
Все, что в суть его заключено...
С краю появился Олег с саксофоном и стал выдувать что-то типа сигнала
"ПодЪем".
На заднем плане пианист Игорь Друх, Романов и я ходили по кругу
строевым шагом в шинелях.
- ...Слово "дисциплина" не певуче,
Благозвучия в нем мало - это так,
Но не зря нередко с ним созвучен
Грозный гул решительных атак...
Крутить стало тяжело, и Гена делал паузы, чтобы перевести дыхание.
Натягивающаяся резина тоненько попискивала. Жгут стал тонким, толщиной с
кулак. Некоторые в зале стали ложиться в проходы и закрывать головы
руками. Сидевшие скраю встали и пытались открыть двери. Но сидевший на
первом ряду капатан Пыжов крикнул:
- Я сейчас кому-то встану! Быстро по местам! Пыжова все боялись
больше, чем жгута, и послушно сели.
Олег скомандовал нам:
- Форма номер три! Мы одновременно скинули шинели, не прекращая
чеканить строевой шаг. Гена продолжал о дисциплине:
- ...Только с ней возможны ускоренье,
И крутой в работе перелом...
Он совсем выбился из сил, но тут на сцену вышел Марат и стал ему
помогать. Ручка закрутилась вдвое быстрее. Олег бережно обнял саксофон и
сказал:
- Враг не дремлет! - мы залегли и продолжали ползти по пластунски, -
На страже мира стоят наши славные Вооруженные Силы!...
Ответственный за радиоузел Леха Шмелев открыл крышку рояля. Из него
повалил едкий оранжевый дым от дымовой шашки. Затем Леха взял топор. Зал
замер и напряженно вдохнул воздух.
"...ве-ди, Буденный нас смелее в бой..." - шептал проигрыватель. Со
словами Олега: "...и враг получит сокрушительный отпор!" Леха размахнулся,
чтобы перерубить топором жгут, но он порвался чуть раньше где-то в
киноаппаратной...
Красный прожектор разбился вдребезги. В полной темноте из зала
доносились стоны и крики. Кто-то истерически смеялся. Кто-то плакал
навзрыд. Кто-то просто тихонько сидел, но этого не было слышно.
Где-то за кулисами послышалось:
- Ай! - это Шмелев искал рубильник, чтобы включить свет, но нечаянно
засунул пальцы в розетку. Затем он включил рампу холодно-голубого цвета.
На сцене на спине лежал Гена с открытым ртом. Его каска изрядно помялась.
От удивления у Гены выскочила челюсть, но Радик быстро вправил ее на
место. Марат ползал на четвереньках, ища очки. Рядом на боку лежала
лебедка.
Замешательство длилось недолго. Мы быстро вынесли лебедку. Олег
обЪявил:
- А сейчас рядовой Морозов прочитает вам басню "Гусь - самоходчик", -
Гена взял себя в руки и начал читать, дрожащим голосом. В басне
рассказывалось о том, как рядовой Гусь ходил в "самоход". В итоге все
сводилось к борьбе с пьянством. Пока он читал, Шмелев быстренько подмел
сцену и вынес битые стекла.
- А сейчас концерт вокально-инструментального панкджаз-ансамбля
"Кирзач". - объявил Олег. Мы взяли инструменты и начали композицией
"Прощай, мой резиновый слоник". В это время зрителям удалось открыть
боковую дверь, и туда устремилась толпа. Пострадавших выносили за руки и
за ноги. Надо сказать, что большинство отделалось легким испугом за
исключением нескольких сотрясений мозга.
Как только вступила бас-гитара, первые шесть рядов так вдавило в
кресла, что они не смогли с них встать и убежали не сразу.
Когда у меня порвались все струны, пришлось взять контрабас. Я так
увлекся, что упал с ним со сцены в проход и сломал ногу. А упавшим сверху
конрабасом мне сломало четыре ребра. Когда Марат со Шмелевым стали меня
вытаскивать, то еще ухом зацепили за колки и сильно поцарапали.
Олег в экстазе проглотил мундштук от саксофона. А у Радика из рук
выскочила палочка и разбила ему нос.
Когда нас на носилках выносили из уже пустого зала, я увидел Резника.
Мои губы прошептали в его сторону:
- А все-таки здорово получилось. Вам понравилось?
- Нет! - сухо ответил он, от волнения не выговаривая букву "p".
Я повернулся на другой бок и потерял сознание...
6
Ухо болело. В санчасти было холодно, и у меня замерзла левая нога.
Правая была в гипсе, и ей было тепло. Голова кружилась, а ребра чесались.
Кроме меня в палате оказалось пять человек.
Рядом со мной лежал Алар Тернер. Бедняга. Он здесь уже долго лежал.
Его привезли из Семипалатинска. Там в сентябре производили атомный взрыв,
который произошел на два дня раньше задуманного. Это Алар, спросоня
разгружая, уронил ящик с ураном...
Дальше лежал Саша Петров. Полгода назад он заявил, что наркоманит. И
если его будут держать в санчасти, то он обязуется регулярно сдавать
наркотики, поступающие через его канал с югов. Раз в неделю он приносил из
сарая пучок сушеной крапивы, перетирал ее и в полиэтиленовом пакетике
сдавал начальству как анашу. Начальник штаба майор Аверьянов ее задумчиво
нюхал и говорил:
- Да-а. Встречался я с этим в степи.
Когда крапива кончилась, Петров начал красть из аптеки большие ампулы
с глюкозой. Он стирал с них надписи и сдавал как морфий. Иногда он также,
для подтверждения своего диагноза дышал над банками с краской и глотал
пачками димедрол.
Через койку лежал Марис Яблонскис из Литвы. Спортсмен. Чемпион СК
Армии по гонкам на трехколесных велосипедах по пересеченной местности с
препятствиями. Отважный малый. Рассказывал, что как-то раз на трассе ему
на цепь намоталась змея и укусила втулку заднего колеса. Вышел из строя
тормоз, и он не смог затормозить, сЪезжая с большого холма. Долго
выкручивая между деревьями, он врезался в пивной ларек и выпил все пиво,
которое там было. После этого Марис уже четыре месяца находится здесь.
Напротив, на отдельной койке находился душевнобольной Корня или
Корнин, никто точно не знал. Да и по имени он каждый раз представлялся
по-разному. ОбЪяснял всем, что он румын и вообще имеет румынское
подданство, поэтому в Советской Армии служить не может. Ко всему прочему,
"румын" ни разу не мылся за всю службу и источал тяжелый запах.
И, наконец, слева от меня, у окна лежал Леша Бакланов, у которого
была просто ангина.
В нашей палате стояла и койка санинструктора (фельдшера) Шуры Жукова.
Это был длинный худой парень в больших квадратных очках с голосом, как у
Хрюши из телепередачи "Спокойной ночи, малыши".
Дни шли медленно. Часто с Марисом мы долго говорили о спорте.
- У нас в республике очень любят баскетбол и конечно Сабониса.
- Да, - ответил я, - у нас в Питере Сабонис тоже очень ценят...
- Ну-ка, температурку меряем, - проскрипел Шурик Жуков, неся
градусники.
- А у нас, - разошелся я, - еще в почете парусный спорт. Особенно
чемпион Европы Петя Шурупов. Раньше еще все очень любили Васю Колбасина,
но его сманили в сборную по спортивбной рыбалке сачками для бабочек.
Через неделю Мариса выписали. Я очень радовался за него и так
смеялся, что у меня лопнула кислородная подушка.
Еще у нас был цветной телевизор со стереозвучанием. Цвет мы делали
сами, раскрашивая экран фломастерами. Но, к сожалению, картинки быстро
менялись и мы не успевали за ними. Стереозвучания можно было добиться,
если, сидя перед телевизором быстро крутить головой. Впрочем, о чем это я?
Да! Так мы с Аларом (соседом по койке), с которым лежали в сан. части,
очень расстроились, когда к нам в палату положили Лешу Сафронова. Он
рассказал очень грустную историю: будучи в увольнении, решил позвонить
своей невесте из телефона-автомата. Там был очень тугой номеронабиратель,
и при наборе номера ему оторвало пальцы рук. Вдобавок, невеста была
простужена, и так чихнула в трубку, что Леша оглох на одно ухо. Пальцы ему
пришили, правда перепутали указательный со средним. Но это оказалось даже
удобней. Теперь он круглосуточно лежал на койке и шевелил ими,
разрабатывал, так сказать, иногда ковыряясь в оглохшем ухе.
Прошло полтора месяца. Мое ухо зажило, и с ноги сняли гипс. Я
проснулся рано. За окном светало. В углу на стуле шумел электрочайник. Так
как фельдшер запрещал нам пить чифир, сейчас в нем кипятились мои носки.
После завтрака меня пришел навестить Олег. Надо сказать, что он легко
отделался, ему поставили клизму, и все прошло... О чем это я? Да! Так он
пришел поздравить меня с повышением. Было восьмое марта, и ко дню снятия
черной чадры с обездоленных женщин востока мне присвоили звание ефрейтора,
а Олегу - младшего сержанта. Я откусил по этому поводу половину большой
шоколадной конфеты, которую мне принес Олег, а другую половину опустил в
капельницу соседу по койке. Он поблагодарил меня глазами.
Олега назначили секретарем комсомольской организации в соседней
части. Его работа заключалась в том, что по утрам он носил навоз от
хоздвора на огород своему замполиту полковнику Букатину. После обеда
ремонтировал ему квартиру, после ужина колол дрова, а после отбоя писал
протоколы проведенных собраний. Сегодня полковник уехал в Москву, и Олег
сбежал на часик.
- Знаешь, - сказал Олег, - я тут как-то познакомился с одним
мичманом. Он приглашает во флот. Говорит, что сейчас набирает команду на
очень перспективную подводную лодку нового типа - "озерно-прудовая". Может
пойдем? Надоела мне что-то эта комсомольская работа, весь день по уши в
навозе.
- Не знаю, возьмут ли меня с такой ногой. Мне ведь ходить пока много
нельзя.
- Конечно возьмут. Сейчас всех берут. Да там и ходитьто особо негде,
- обнадежил Олег, - а что это за шум в соседней комнате?
- А, не обращай внимания, это наш доктор ест сыр.
- Ну ладно, побежал я. Так ты согласен?
- Да, - ответил я и, повернувшись на другой бок, потерял сознание.
Дней через двадцать появился Олег в морской форме с каким-то
мичманом. Я уже почти выздоровел и мог пройти без костылей метра три.
Дальше, правда, приходилось ходить на руках.
Пока мичман утрясал формальности с доктором, я попращался со всеми.
- Возьмите меня с собой, - прошептал очнувшийся Алар. Глаза его
тоскливо блестели.
- Обязательно, но чуть попозже. Выздоравливай скорей, - я на прощание
нежно похлопал его ладошкой по утке.
- Смотри, не утони, - сказал Петров и протянул мне две больших ампулы
с глюкозой, - возьми, пригодится может.
- Спасибо. Леша Сафронов протянул мне руку. Его указательный палец
был такой длинный, что залез мне в рукав.
- Бывайте, ребята!
- Будешь проплывать мимо Румынии... - начал было "румын", но вошел
Олег с мичманом и я, пройдя целых четыре метра, упал на спину. Затем ловко
вскочил на руки и пошел за ними.
Мы спустились с крыльца. Олег шел рядом и поправлял мне пижаму,
которая сползала на лицо и закрывала обзор дороги. Так и сели в УАЗик на
заднее сидение. Спереди, похрустывая ракушками, сел мичман. Обернувшись ко
мне, он пробасил:
- Ну что ж, будем знакомы, мичман Вшивенков. Я пожал его мужественную
волосатую руку.
- Плавать умеете?
- Как мячик... от бильярда.
- Ну и хорошо. Это самое главное в нашем почти безнадежном деле.
Будем испытывать новую складную подводную лодку. Сложная конструкция.
Новейшая техника.
УАЗик тронулся.
Ехали долго. Через несколько часов над нами закружили чайки, и я
понял, что где-то рядом море. ВЪехав на территорию базы, мы остановились
около помойки. Пока мичман оформлял документы в небольшом домике, я
наблюдал, как тысячи чаек кормятся из мусорных бачков. Затем важно
прилетела большая птица альбатрос и, разогнав чаек, села на большую кучу
колбасных обрезков. Рядом группа матросов подкрашивала тоненькими
кисточками выцветшую прошлогоднюю траву. Вдоль дороги другая группа
выравнивала по нитке остатки сугробов, придавая им строгие квадратные
формы. У одного сугроба постоянно отваливался угол. Его заново прилепляли,
но он все равно отваливался. Стоявший рядом офицер грязно ругался:
- Прохиндеи! Ничего делать не умеете! Даже сугроб нормальный сделать
не можете!...
Впрочем, о чем это я? Да! Одним словом, весна пришла.
Подводная лодка была надувная. Она лежала на большом причале, и
человек двадцать матросов надували ее через длинные пипки. Мы подошли к
свободным и тоже стали надувать. Не из голодных капитан Зотимов
командовал, поднимая и опуская руку:
- Вдо-ох! Выдо-ох! Вдо-ох! Боцман Вшивенков бегал вокруг и расправлял
складки, одновременно записывая что-то в блокнот.
Через три часа мы вспотели ее надувать. Капитан Зотимов деловито пнул
несколько раз ногой надутые борта и сказал:
- Достаточно. Заткнуть пипки! Пора спускать на воду. Все кто был на
набережной подняли лодку и с разбега сбросили в воду. Зотимов достал из
дипломата бутылку "Шампанского" и швырнул в борт. Ударившись об накачаный
резиновый борт, бутылка подпрыгнула высоко вверх и упала через открытый
люк в капитанскую каюту.
- Ничего, так оно даже лучше будет, - сказал капитан под троекратное
"ура".
- Боцман, зафиксируйте время развертывания.
Наше судно называлось "Шустрый О99". Имя большими черными буквами
было написано на носу.
Подали трап, и мы пошли осматривать лодку. Треть ее занимала
капитанская каюта. В носовой части, за машинным отделением, был матросский
кубрик, а также столовая и "Ленинская" комната. В корме были каюты
офицеров, камбуз, офицерская столовая и канцелярия. И наконец в башне был
гальюн.
До самого вечера мы таскали кровати, тумбочки, табуретки, столы,
шкафы и другие вещи первой необходимости. Когда наконец боцман выдал
постельное белье, мы сразу, уставшие, легли спать.
Кроме капитана, боцмана, шкипера и борт-инженера было четыре матроса:
мы с Олегом и еще двое - Саша Водяхин и Алик Салманов. Водяхин постоянно
курил. Так курить любил, что даже во сне курил. С головой и с ногами
залезет под одеяло, только губы оставляет. Курить он очень любил.
Алик - южный человек. Здесь ему было холодно, и он весь оброс
волосами. Даже на лбу росли. Бриться для него была целая проблема. Поэтому
он вставал раньше и долго брился, начиная с носа.
Утро было ясное, весеннее. Мы позавтракали сухим пайком и вылезли на
палубу. Капитан уже стоял на башне и отдавал команды в рупор:
- От винта! - водолазы всплыли, - Отдать швартовы! Два береговых
матроса бросили нам веревки.
- Малый газ! Заворачивай, заворачивай! - орал Зотимов через рупор в
открытый люк рулевому.
Под звуки духового оркестра "Шустрый О99" вышел из гавани. Нам
предстояло через Балтийское море войти в Чудское озеро. Дальше через
Каспий в озеро Виктория и по Персидскому заливу в Тихий океан. По дну
пересечь его и через Великие Канадские озера домой.
Едва скрылся за горизонтом берег, у нас заглох двигатель. Он был
новый, еще необкатанный. В его основу был положен ионный ускоритель на
быстром мазуте. Он работал с перебоями. Ионы часто сбивались в кучу и
начинали стучать по стенкам, вызывая большие вибрации. Борт-инженер долго
с ним возился. А мы весь день играли в "глюкало", бросая по очереди в
большой эмалированный таз с водой ампулы с глюкозой, которые мне подарили
в санчасти. Игра заключалась в том, кто громче "глюкнет". Алик Салманов
так разошелся, что разбил их, и нам стало совершенно нечего делать. Но к
счастью двигатель скоро завелся, и мы помчались вперед, рассекая тупым
носом мертвую зыбь и красных раков. Несколько раз пытались погрузиться, но
это оказалось весьма трудно. С восьмого раза это удалось, и начальство
решило пока больше не всплывать.
На следующий день выяснилось, что на борту нет ни одной морской
карты.
- Товарищ боцман, почему вы не позаботились о картах?!
- Вы же не приказали, товарищ капитан.
- Это верно. Но можно было самому догадаться?
- Ни в коем случае! Я же не мог допустить такого самовольства.
- Надо, я думаю, дать радиограмму на берег, пусть вышлют. Но это надо
сделать срочно, чтоб не вышло задержек.
Боцман пошел настраивать рацию.
К полудню следуюшего дня мы приблизились к берегу и вскоре сквозь
густой камыш стали пробираться по болоту к Чудскому озеру. Шли медленно.
Алик стоял на носу и лопатой разгонял тину. В кильватере за нами плыла
стайка головастиков. Водяхин бросал им обрезки вчерашней колбасы, на
которые они яростно набрасывались и дохли прямо на глазах.
В Чудское озеро вошли в сумерках. На берегу сидели рыбаки с удочками.
Они забросали нас камнями и палками, когда мы случайно зацепили перископом
их лески. Бой длился недолго: противник разбежался в панике, когда мы
попытались погрузиться на дно. Правда, это нам не удалось, но очертания
берегов заметно изменились. Так наш "Шустрый О99" прошел боевое крещение.
За ночь прошли озеро и, заходя в грунтовые воды, сделали остановку по
техническим причинам. Пока шкипер разматывал намотавшиеся на винт
кувшинки, а боцман разгибал погнутый в бою перископ, я, держась руками за
большой лакированный румпель, заполнял судовой журнал и готовился к сдаче
вахты. Водяхин успел сбегать на почту, получить бандероль с картами и
посылку от дяди. Он у него где-то в Якутии, и каждую неделю присылал ему
большие посылки с грибами и тюленьим жиром.
От скуки мы повадились понемножку сливать жидкость с главного
компаса. Он был большой и поначалу это было совершенно незаметно. Жидкость
пилась довольно приятно, особенно если с сахаром. Поэтому я точно не
помню, как мы оказались в Персидском заливе. Но это не важно. Главное,
когда мы слили весь компас и залили туда воду, внутри начали расти ракушки
и кораллы. Вследствие чего он стал постоянно показывать на зюйд-вест.
Капитан это обнаружил только тогда, когда на выходе из Персидского залива
нужно было поворачивать налево. Перед этим получили радиограмму, где
сообщалось о том, что в этом году на озере Виктория большой урожай
крокодилов и плавание по нему на судах нашего типа опасно. Возможен прокус
днища. Было решено не заходить в озеро Виктория и сразу взять курс на
Канаду.
На рассвете всплыли на поверхность для ориентации. Рядом плавал
какой-то авианосец. На мостике стоял мрачный тип в белой рубашке и с
интересом разглядывал нас в бинокль.
- Ноу лук! Ноу лук! Секретен! - махал ему рукой Зотимов и кричал в
рупор.
- Е шип мэйд оф рыбон? - кричал тип в белой рубашке.
- Сам ты рыба! Ос-сел! Иностранец махнул на нас рукой и скрылся в
рубке. Затем он вернулся с рогаткой в руках, но мы уже успели погрузиться
и скрылись.
Однажды, мимо проскочило что-то типа Сингапура и было очень жарко. По
всей лодке воняло горелой резиной. Решили, что рядом экватор и за ужином
отмечали праздник Нептуна. Водяхин налил себе стакан чая и случайно пролил
его за шиворот сидящему рядом Алику. Тот вскочил как ошпаренный и долго
бегал за всеми с вилкой. Позже выяснилось, что экватор не здесь, просто
боцман забыл выключить паяльник.
- После праздника Нептуна к нам зашел капитан и пояснил, что мы вошли
в Тихий океан, и вести себя следует немного потише.
Два раза чуть не налетели на какие-то затонувшие пароходы. Один из
них, кажется "Титаник", а другой то ли "Лермонтов", то ли "Гоголь", там
было не разборчиво написано. В общем, что-то вроде "Вещего Бояна". Я
как-то удивился тому, что они утонули в Тихом океане, а не в
Атлантическом. На что шкипер пояснил:
- Вот видишь, даже в тихом омуте черти водятся. Я ничего не понял, но
согласился с ним.
Так продолжалось недели три. Как-то ночью мы во что-то уперлись. Все
спали, и когда это точно произошло, никто не знает. В общем всю ночь
простояли на месте. Утром оказалось, что это айсберг. Капитан, почесав
длинными ногтями кадык, сказал:
- Значит, пора сворачивать направо. Недалеко Берингов пролив, но нам
туда не надо.
Через несколько дней появилась земля. Поначалу все очень
обрадовались, но начался сильный шторм, который затем перешел в настоящий
ураган. Погрузиться не удавалось - мешали большие волны. Вся команда
заболела морской болезнью и в гальюн лежала длинная очередь. Я лежал на
боку и на щеке натер с
...Закладка в соц.сетях
