Жанр: Юмор
Рассказы
...вокзале кассы. Они подошли к
первой попавшейся электричке и дальше - вдоль нее. Куда мы едем? -
опять спросила Кристина. Глупо спросила. Мы едем по этой дороге до леса,
- сказал он, посмотрел на нее и в первый раз изобразил на своем
лице некое подобие улыбки. Она, видя такое потепление, тут же схватила
его за руку. А он тут же свернул в вагон, лавки деревянные, пассажиры
сонные. И поезд поехал. Куда же я ее везу? Куда же он меня везет? Что
с ней делать? Что он со мной будет делать? А может, взять и удолбаться?
Да, наверное. Хэш располагает к откровенным беседам, если не хватает
ума просто беспричинно смеяться. Кристина щебетала ни о чем, а он
угрюмо молчал. А потом уткнулся в грязное стекло и, словно про себя:
Я боюсь зимы. Боюсь телефона, когда он молчит. Лучше бы его не было
совсем. Я страшусь один. Меня пугает похожесть слов сумеречно и сумрачно
- я так люблю первое и так боюсь второго. Я часто не могу уснуть
до утра, потому что в голове вертятся самые плохие воспоминания. И ничего
светлого. Мне холодно. Я боюсь касания женского тела, как раз потому,
что это станет одним из таких мелькающих воспоминаний. Я боюсь
канализационных коллекторов, я боюсь хроники происшествий. Я боюсь напиться
и оказаться на улице ночью, когда метро закрыто и денег на тачку
нет. Мне не привыкать к этому, но я этого боюсь. Меня пугает ночной
автомобиль у дома, меня пугает пять утра, когда светлеет и рядом никого
нет. Мне страшно, когда день прошел и никто не позвонил. Я не могу
быть один. Разве что пьяным. Я не могу быть трезвым один в пять утра
при молчащем телефоне, когда уже светлеет. Меня страшит телевизор, меня
приводит в ужас вся это кинематографическая любовь. Когда рядом никого
нет. А они забывают, они все давно уже забыли про меня, у них
свои дела, машины, работы - а мне так странно одиноко без них. Я так
боюсь их, когда их нет. Никого. Меня пугает шевеление занавески у
раскрытого окна, когда зима, когда пять утра и нечего уже курить, когда
один и трезв. Я боюсь, что у меня когда-нибудь кончатся деньги. И
часы мои пискнут пять утра, и сигареты кончатся, и никто не позвонит.
Я говорю с ними, когда звоню сам, они отвечают мне, что надо бы всем
собраться, что они позвонят - и я боюсь этих слов, потому что знаю,
что не позвонят, что будет пять утра и рядом никого, а сигарет нет.
Мне просто стала широка моя кровать, я боюсь спать, я бы вообще никогда
бы не спал и не трезвел, если б только было можно. Я боюсь гитары,
я боюсь брать ее в руки, потому что нет никого, кто бы это услышал.
Мне страшно, когда длинные гудки, еще больше я боюсь, когда гудки короткие.
Когда никто не ответит. А мне иногда так нужно с кем-нибудь
поговорить. Я позвоню тебе завтра - говорит какая-нибудь она, и все
завтра я жду, хотя знаю, что не позвонит ни черта. И точно - не звонит.
И мне становится жутко - что я им всем сделал такого? Я боюсь
быть ненужным им, потому что себе я уже почти не нужен. Я боюсь радио
и утреннего метро - мне кажется, что я в аквариуме, я безмолвен и никто
меня не видит, потому как стекла черные. Мне страшно слышать, как
утром лает идиотская собака, мне страшно курить в ночное окно, когда
улица пуста и идет снег. Или дождь, но дождь хотя бы шумит, а снег
тих. Но я не хочу говорить с дождем, я этого тоже боюсь. Меня пугает
весь мой дом, вся эта дурацкая мебель, такая же страшная, как телефон.
Мне дико, когда звонок - вдруг это просто ошибка номером? Мне холодно,
когда я открою окно, мне душно, когда оно закрыто. Мне неуютна эта
кухня в пять утра, когда сигареты кончились и никого нет. И этот свистящий
чайник, когда не с кем пить чай, когда никого нет, когда светает
и пять утра. Мне страшно, когда я не помню, но совсем я схожу с ума,
когда помню все - все эти обрывки, улыбки, касания, движения, все это
перемешивается и не дает уснуть, не дает забыть, не пускает никуда,
оно везде. Везде. Смотришь в окно... Подходишь к краю крыши - и так
хочется прыгнуть... Нет, не убиться хочется, а именно прыгнуть, пролететь,
посмотреть, как оно, что из этого выйдет. Мне уже не хочется никуда
уезжать, здесь обязательно что-нибудь произойдет, а как же это
пропустить? Но я хочу уехать, может, тогда они вспомнят? Вспомнят обо
мне? И тогда я не буду сам с собой хотя бы одну ночь, хотя бы в одни
пять утра. Может, кто-нибудь позвонит мне тогда и скажет: я приеду
сейчас. Лучше: мы приедем сейчас. Но вдруг они не приедут? Вдруг Катастрофа?
Вдруг раздумают? Вдруг ЗАБУДУТ? Мне... Я не могу больше
один, в пустой постели, в этой кухне, когда свистит сволочной чайник,
когда пять утра и телефон мертв. Впрочем, нам пора выходить.
13.
Платформа была пуста и скучна на редкость. Тупа-а-я такая платформа.
Очень неинтересная. Они огляделись по сторонам, впрочем, это Кристина
огляделась по сторонам, а он сразу же начал спускаться вниз, в
лес, в пустой, скучный и тупо-о-й лес, прямо в елки. А где это мы? -
глупо спросила Кристина. Действительно, ну откуда он мог знать, где
они? Но он пробормотал что-то насчет Финляндии, наверное. Кристина остановилась,
посмотрела влево, поглядела вправо, пожала узкими плечиками
и побрела дальше. Наступила осень. Листья погрустнели, стали желтыми,
красными, облетевшими, пришла прозрачность. Березы стали рябинами.
Слева был туман, справа правильными разноцветными курганами разлеглись
опавшие листья, спереди шел финн в длинном пуховом пальто синего цвета
и большой, очень большой лисьей шапке. Наши финские друзья, какк они?
А такк они, отвечал финн, я к Леениинуу едду. Едет? - недоумнула Кристина.
Едду, - подтвердил финн. Кристина почувствовала себя абсолютной
дурой, а он посмотрел сквозь финна и промолчал. Туман теперь стал
справа, грибы - слева, а финн исчез, осталась только шапка, которая
аккуратно плыла между голыми деревьями еще некоторое время, а потом
пропала в каком-то дупле. Кристина с разбега прыгнула в большую кучу
листьев, вынырнула, легла на спину и стала быстро-быстро смотреть в
пустое голубое небо. Он присел рядом, закурил и начал курить. Мне
здесь совсем ничего! - прокричала Кристина как уже самая последняя дура.
Мне здесь хочется чего-то такого! Он бросил сигарету и наклонился
к ней. Началось хорошо. Очень хорошо, словно в простом белом костюме
на берегу Черного моря, где пальмы и тонкорукое чудо под короткой вуалью,
такая, что не прикоснись - улетит, обернется черной омерзительной
птицей и оставит вечным психом. А тут еще мимо пробегал Ленин, а
может не Ленин, а Изя, хотя, собственно, что мог делать Изя в Финляндии?
Здесь финн не пгоезжал? - кричал Ленин на смешном своем ходу, роняя
мятую бумажку и исчезая в теперь уже опять левом тумане. Нет! -
кричала Кристина ему вдогонку, хохотала и дрыгала своими голыми осиновыми
ногами. Все вокруг набухло и позеленело. Слева теперь были самые
разные флоксы, справа - мятая ленинская бумажка, спереди же не было
ничего. Подули теплые ветра, подхватили их и понесли, все выше и выше,
все стремительнее и дальше, сто восемь минут вокруг Земли, слава и почет,
фотографии в букваре: буква К - Кристина, Конь, Калоши, Косеть.
Буква О - Он, Олени, Озеро, Отходняк. Над всеми Хельсинками и Парижами,
над всеми Монтевидиями и Сантъягами, вокруг всего, бесплатно, безвизово
и беспошлинно, тихо и комфортабельно, как в сумерки, как после
пятисот пятидесяти грамм. Пошли на спуск, все ниже и ближе, уже видны
верхушки пальм и крокусов, а что же наш парашют? Поискали - нет. Еще
поискали - нет. Стали целиться в листья. Целились-целились, наводились-наводились
- все равно долбануло так, что дыхание раз - и остановилось.
На пять секунд. Он откинулся от ее распростертого тела, сел,
достал очередную сигарету. Кристина быстро-быстро дышала и медленно
смотрела на проходящие тучки. Отчего это одни тучки бывают большими, а
другие - маленькими? - думала она неспроста. Он тем временем разворачивал
тоскливый документ. Что это? - спросила Кристина, которая вообще
уже достала своими идиотскими вопросами. За-кон Со-ве-та
у-пол-но-мо-чен-ных о про-воз-гла-ше-ни-и тро-па-рей и бо-бы-лей
не-за-ви-си-мы-ми от зем-ле-вла-дель-цев - по слогам прочитал он. И
тут возвратились елки, прилетели комары и мухи. Они сидели в какой-то
лесополосе, среди родных банок и бутылок, среди журналов и газет. Он
опять курил, а Кристина одевалась, что-то себе такое тихо напевая,
что-то вроде We Shall Overcome. За деревьями призывным доплером свистел
электропоезд. Он встал, отряхнулся и они медленно пошли туда, откуда
свистело. Теперь уже окончательно было ясно, что Кристина поет
именно We Shall Overcome.
14.
Можно, я поеду с тобой? - спросила она его в трясущемся вагоне.
15.
Да боже ж мой, пгедводитель! Уж я и не думал, не гадал - вот,
здесь, стоит, все такой же. Здгавствуйте, - Кристине, - я ведь стагый
дгуг, сколько вместе пегежито... Тепегь здесь, на этом вокзале - в
Москве Ленинггадский, в Ленинггаде Московский, все как ганьше, вот
только Казанского нету, ну и слава богу.
Кристина вопросительно смотрит на НЕГО. ОН улыбается, вынимает изо
рта сигарету - Это Изя Аронович, человек, интересующийся правильным
проживанием. Мы пили вместе. А еще был учитель. Где учитель-то, Изя?
Слышишь, такое дело, я его потегял где-то, не помню, но он мне такого
насказал, нет, ты только подумай, пгедводитель, что я уж и не знаю,
как... Чего это он тебе такого сказал? Меня зовут Кристина, - сказала
Кристина. Чего вообще учитель мог дельного сказать? Он же учитель. В
школе. Пгедводитель, мы с ним в пивняк этот пошли, ну, что ты говогил.
Ну?! Ну да, как ты и говогил, стоялм пегвыми - вошли последними. Я все
его пытал, пытал, егша заделали. Ну, и как он на ерша? Меня зовут
Кристина, - сказала Кристина. Сник он с егша, слушай, пгедводитель,
здесь столько добга: в этом гогоде пьют едва ли не больше, чем в Бегдичеве...
Я так гад, что ты меня сюда пгивез! А как, интегесно, в дгугих
гогодах? В Казани? А в Ягославле? А в Кугске? А в Павелецке? А в
Савеловске? На их Московских вокзалах? Да здесь посуды - плюнь - попадешь.
А шампанских-то, шампанских! Все пьют одни шампанские! А что
учитель-то, Аронович? Меня зовут Кристина, - сказала Кристина. Очень
пгиятно, а меня Изя. Скоро мы все сойдем с ума... Что пивняк-то, Изя?
А кто такой учитель? - это Кристина. О, учитель... - это ОН. Просто
учитель, даже где-то преподаватель. Из поселка Вождь Пролетариата. Почетный
семьянин в сторону старой мамы, искусный любитель каруселей.
Мне его немного не хватает, хоть он, конечно, и урод. Изи мне вот тоже
не хватает, но больше. А Изя взял и потерял его. Где ты потерял его,
Изя? Почему вы, евреи, всегда теряете лучших людей? Мы не тегяем, мы
сами тегяемся... Учитель был прекрасен, скромен и чист, его бы распять...
Пгедводитель, какое гаспять, он мне такое сказал, я даже и не
повегил сначала. Я даже и не обгатил внимания, такой он плохой был,
несчастный с егша... А что же такого, Изя, рассказывайте скорей, - это
снова Кристина. Может, конечно, и навгал, но повегь мне, пгедводитель,
как евгей евгею - после такого егша не вгут. После такого егша даже
бывалые бгатки говогят то, что сами себе боятся шептать. А учитель...
Он еще до егша, с одного газбавленного пива был светел, как апостол
Петг. Так что же он такого вам сказал? - это опять Кристина, обнимая
улыбающегося ЕГО и прижимаясь подбородком к его плечу. Он закурил следующую
сигарету. Дай кугить, пгедводитель... Он сказал, что не любит
кагусели. Да ну? А что же он в таком стучае делает в парке, на девушек
смотрит? Да, он смотгит на девушек. Ай-яй-яй, учитель, учитель... На
девушек смотреть иногда очень приятно, - это Кристина. Смотрит на девушек,
а у самого дома старая мама, ехал бы к ней. Нет, пгедводитель,
он не пгосто смотгит на девушек... Не просто?
Что же он несет? Зачем это опять? К чему? Почему как только удается
избавиться от этого всеубивающего влажного ничего - почему опять? Вот
она, здесь, тонкая, беспомощная - но со мной, ну зачем опять? Зачем
опять наталкивать меня на эти мысли? Где все они были, когда были нужны?
Не для того, чтобы сообщить мне версию. Для того, чтобы быть. Где
они были, черт возьми? Я не хочу ничего слышать. Я уже почти забыл.
Уже есть другая она. Заткнись, ради своих бутылок, не говори ничего
больше...
Ну конечно не просто, кто же будет смотреть на них просто так? Он
начал переставать хотеть слушать Изю дальше. А Изя увлеченно: Он смотгит
на них оценивающе. Как? Даже не так, пгедводитель, он их высматривает.
Ну ладно, мало ли, что там говорил пьяный учитель - Он явно захотел
переменить тему. Что случилось? - спросила Кристина, увидев, как
он неожиданно потерял интерес к Изиным словам. Ничего, просто я не видел
Изю тысячу лет, а он мне тут втирает про какого-то учителя, который
по выходным ездит, как распоследний мудак, ездит в... Ладно, у нас
скоро поезд. Он достал из кармана ручку, записал свой телефон на сигаретной
пачке и протянул Изе. Не скучай, Менахем, звони, я буду рад...
Изя схватил подарок и благодарно закивал. Кристина только начала недоумевать,
а ОН уже быстро шагал прочь. До свидания, - сказала Кристина
Изе, - очень приятно было... Да...- начал было Изя, но она уже догоняла
ЕГО. Почему-то совсем не было людей, только быстро идущий ОН, стоящий
с раскрытым ртом Изя, и между ними - тоненькая фигурка Кристины,
вся в темно-сером, маленькая доверчивая птичка, догоняющая своего неизвестно
кого, но своего, своего. Изино лицо неожиданно озарилось светом,
он набрал в простуженные легкие побольше воздуха и с шумом выдохнул
его назад. Минута молчания.
16.
Движение. Легкое, как белое бальное платье. Бессмысленное и маркое.
Прозрачное. Движение по огромной площади, не обращая взгляда на транспорт,
перемещение в темноте, искромсанной мгновенными фарами. Оглушенность
и пустота. Глубина километр. Он не слышал шума железа, он не видел
суеты отъезжающих, он плыл над всем, под всем, среди всего. Он не
слышал ничего, кроме страшно необходимого сейчас, сжимающего и растягивающего,
гремящего и шепчущего, застывшего и пронзительного dead can
dance, и на его фоне, сквозь шум и треск - далекий голос, не голос даже,
а что-то еще: Я позвоню тебе завтра... Я позвоню тебе завтра... Я
позвоню тебе завтра... Я... он пытался понять... позвоню... что она
хотела... тебе... ему этим сказать... завтра... но ведь уже давно сегодня,
а то завтра было еще вчера... Нет ее. Нет ее. Где она? Где она,
мама? Я же ничего не делал! Я же... Он толкнул тяжелую дверь и кинулся
с головой в родную полупустоту вокзала. Быстро прошел через весь огромный
зал, мимо высохшего фонтана у подножия святой головы, мимо союзпечати
и телеграфа, прямо туда, где ласково-зеленым светом кто-то
безумно высокий сообщал ему всегда одно и то же: число, месяц, год и
время ухода поездов. В Ленинград. Где еще можно ее теперь искать? Зачем
она так, мама? Зачем? Я же НИЧЕГО не делал. Она просто нужна мне.
Я просто хочу, чтобы она была со мной. Я просто хочу быть с ней. Он
развернулся и пошел назад, опять через весь этот нездешний аквариум, к
кассам, к теткам с билетами, к барыгам, к чертями собачьим, мне нужно
уехать. Мне нужно найти ее там. Мне нужно. Когда в последний раз мне
было что-нибудь нужно, мама? Сделай это для меня, не молчи, найди ее.
Найди ее мне!
...Ты скоро увидишься с ней, увидишься...
Он остановился, даже не остановился, а встал, налетел на стену из
стекла, и его понимание выключилось. Какой он к черту мальчик? Какая
это там... Мама, где ты, не уходи, я знаю, это ты, мама, где я увижу
ее, не молчи, мама, только не молчи, ну не молчи же, черт возьми!
ГДЕ?!
...тихо...
Он огляделся. Пассажиры. Ленин. Пассажиры. Пирожки. Пассажиры. Пошел
к пирожкам. Купил. Съел. Еще. Пассажиры. Союзпечать. Пассажиры.
Пошел к союзпечати. Купил сигарет. Вышел на платформу. Закурил. Вернулось
какое никакое, а понимание. Вдали мелькнул Изя-не Изя, но кто-то
очень похожий. Наверное, все-таки Изя. Но ведь он же не хотел уезжать
назад... Догнать? Да нет, надо билет покупать, проводнику совать - но
ехать, ехать, искать! Мама сказала, что найду. Нет, она сказала, что
скоро увижу ее, но ведь это и значит, что найду. Ведь это и значит,
что ехать надо. Он поднял глаза...
В каких-то шагах от него стоял он. Ильич. Учитель. Дорогой мой.
Посверкивали очки. Из-под пальто виднелся кончик хвоста. Родной мой.
Ильич повернулся лицом. А-а, здравствуйте, молодой человек, опять попутчики?
Что это ты, Ильич, заладил на север гонять? Да я... Красиво
там, знаете ли... Изя сказал мне, что ты его чем-то напугал. Напугал?
Очки засверкали сильнее. Разволновались очки. Да, напугал, чем это ты,
а? Да... Я не знаю, я не пугал, нет, что вы, вот ведь мой поезд, простите,
молодой человек, я должен идти, - и пошел, залез в вагон и исчез.
Он тоже подошел к проводнику, привычно сунул руку в карман за
деньгами...
17.
Все девочки встали и тихо вышли. Зал замер. Ветер затих. Кладбищенские
ребята поплевали на руки и воткнули лопаты в землю. Холод. Зима.
Тяжело копать.
18.
В его кармане было пусто. Денег не было совсем. Он растерянно посмотрел
на гранитного проводника. Как же так, они не должны были кончиться,
они никогда не кончались, всегда ведь что-то оставалось, хоть
самая малость. Всегда оставалось... Он быстро пошел вдоль вагона, высматривая
в окнах Ильича, занять у него денег, он даст, он мягкотелый...
Первое окно, второе окно, третье - до конца вагона и обратно.
Учителя не было. Эй, проводник, а куда же делся этот очкарик в пальто?
Какой очкарик? Не видел я никаких очкариков, одни художники, поэты и
музыканты, чтоб им треснуть всем. Вали отсюда, не мешай работать. Проводник
не хотел говорить. Проводник хотел спать. Его охватил моментный
страх, страх невероятной силы - за себя, за Кристину, за Изю, за маму,
за все прогрессивное человечество. Стало просто страшно. Он закрыл
глаза. И увидел.
Он увидел уютную комнату охотника, веселый внимательный камин, бутылку
хорошего вина, стены, на стенах - сабли, ружья, головы юных девушек.
Они улыбались. Они были рады ему. Они успокаивали его: Не волнуйся,
все будет хорошо, все и так хорошо. Не переживай, боли больше
не будет. Почти не будет. У нас новенькая, ей у нас нравится, мы тебя
сейчас познакомим. Ее зовут Кристина. Кристина, ты почему не позвонила
ему? Я не смогла, - сказала Кристина, вернее, ее голова. Она не смогла,
видишь, она все еще любит тебя, как все мы. Кристина, ты ведь все
еще любишь его? Да, - сказала Кристина, вернее ее голова. Ты нужен
нам, приходи, без тебя нам всем так одиноко... Мы страдаем. Гражданин!
19.
Эй, приятель! Он открыл глаза. Рядом стоял тот самый тип с желтыми
глазами, что приходил к нему домой и увозил в подвалы, мучил и требовал
сказать имя. Ты знаешь ее? - тип сунул ему под нос фотографию
Кристины. Знаю, - отрешенно ответил он. Значит, поедешь с нами. Где
она? - последний беспомощный вопрос. Последние слова. Где? Теперь уже
в морге. А еще утром лежала в том же коллекторе, что и предыдущая. Естественно,
без головы. Обидно, да?
20.
Здесь что-нибудь отвлеченное, шум воды, например, или пение птиц.
Частые телефонные гудки и далекое: Я позвоню тебе завтра... Я позвоню
тебе завтра... Я позвоню тебе завтра...
21.
Они шли вдоль платформы, уже в самом ее конце - он, желтоглазый
тип, еще один такой же тип. Здгавствуй, пгедводитель, - раздалось слева.
Но он даже не повернул головы. В ней больше не было Изи. В ней
больше вообще не было никого, кроме Кристины. Я жду тебя, - говорила
она ему. Ты нужен мне. Зачем тебе эти типы, убеги от них, убеги ко мне
- они не смогут догнать тебя. Они ничего не смогут сделать, их на самом
деле нет, Изи уже нет, всего того мира уже нет, ты должен наконец
это понять, ведь у тебя уже кончились деньги. Что тебя держит? Он сейчас
тронется, беги, беги, пока не поздно, пока они не увезли тебя в
свои пустые комнаты, пока не начали задавать вопросы, ответов на которые
ты все равно не знаешь. Иди ко мне. Иди...
Они давно уже спустились с платформы и шли куда-то на север, в середине
- он, по краям - типы, сзади непонимающе семенил невесть откуда
взявшийся Изя. Кристина, ты слышишь меня? Да, я слышу тебя хорошо, -
сказала Кристина. Я иду. Я иду к тебе. Я жду тебя.
22.
Он развернулся и побежал назад. Типы тоже развернулись, но не побежали
за ним, а остались стоять на месте, посверкивая в темноте желтыми
глазами. Изя исчез, как будто его и не было. А он бежал по шпалам, бежал
неизвестно от кого, но известно, к кому. Бежал навстречу набирающему
ход ленинградскому поезду, и чем быстрее он бежал, тем быстрее
двигался поезд. Когда до встречи с Кристиной осталась одна секунда, он
поднял глаза. На месте машиниста восседал Ильич, лицо его было перекошено
то ли от гнева, то ли от радости, глаза без очков сверкали разными
цветами, пальто развевалось и трубой стоял длинный хвост. Красиво,
правда?
А типы развернулись и медленно пошли дальше.
1994-1995
Желтые береты.
Высохли фонтаны...
И. Николаев
1.
Я вернулся поздно. Я не делал ничего плохого. Прошел прямыми. Свернул
углами. Смотрел на небо хитрыми глазами. Проставлялс на деньги. Читал
афиши. Читал правила. Читал себя. Читал надписи. Глядел сторонами. Делал
громче. Делал и тише. Переключал каналы. Искал. Между делом. Не нашел.
Продолжал идти. Иногда ехал. Становилось позднее.
Вспоминалось. Некоторое количество фамилий. Некоторое количество имен. Одно
имя. Второе имя. Не скучал. Ждал. Потосковывал. Поплакивал. Смотрел вниз.
Представлял. Вспоминал. Пил. Проставлялся на деньги. Говорил глупости. Не
мог. Не хотел. Хотел. Не мог. Надеялся. Обламывался. Думал. Рассуждал.
Оставлял. Жалел. Не жалел. Переходил. Одна ошибка. Две ошибки. Того его.
Элтона Джона.
Задумывал. Раздумывал. Звонил. Отказывался. Соглашался. Звал. Решал -
хватит. Никогда ничего не рвал. Работал. Покупал. Ехал. Приезжал. Вел.
Знакомил. Открывал. Наливал. Говорил. Рассказывал. Слушал. Наливал. Курил.
Пил. Говорил. Просил. Приносил матрас. Стелил. Укладывал. Обнимал.
Поцеловывал. Гладил. Лез. Пытался. Обламывался. Лез опять. Пытался опять.
Обламывался опять. Лез снова. Пытался снова. Обламывался снова. Лез другой
раз. Пыталс другой раз. Обламывался другой раз. Обломившись засыпал.
Обломившись спал. Обломившись просыпался. Обнимал. Поцеловывал. Гладил.
Лез. Пытался. Обламывался. Лез опять. Пытался опять. Обламывался опять. Лез
снова. Пытался снова. Обламывался снова. Лез другой раз. Пыталс другой раз.
Обламывался другой раз. Обломившись вставал. Обломившись умывался.
Обломившись чистил зубы. Чистил. Зубы. Уходил. Брал с собой. Шел.
Показывал. Рассказывал. Шел. Просил. Соглашался. Сидел. Вставал. Шел.
Платил. Односложно. Двухсложно. Просто. Любил и помирал в туманах, где сыро
и душно. Где склизко.
2.
Черт потянул меня в эти Сокольники. И серо, и сыро, и настроение, как в
понедельник. И эта еще рядом радость. Собственно, это она меня сюда и
затащила - я пива выпил банки три, ослабел и поддался. Она меня тащит - а я
поддаюсь, она тащит - а я слабею. И издеваюсь над ней не прекращая, носком
ботинка тупым и тяжелым бью ее в немного широковатое, но в общем ничего
бедро. Чтобы синяки остались. Раньше я все думал - откуда это у них у всех
синяки на ногах. Теперь знаю - от секса. Это тоже секс, недоразвитый такой,
вроде наших телевизоров - хоть и показывает, а все ж говно. И чувак тот,
что оказался лучше меня спросит ее - откуда, мол, синяки? Или не спросит?
Да ну, хер с ним. Как, впрочем, и с ней, и с Сокольниками этими, и с
инфляцией. И с Борхесом.
Чего-то мы тогда недопоняли, чего-то не допили явно, но настроение было
просто ниже нуля, кто домой спать, кто в кабак, кто на вокзал, а на вокзале
опять же делать вроде бы как и нечего, ну, короче, дождь идет. Февраль - и
дождь, снег, собака, лежит, а дождь идет. И затопляет озимый клин. И
противно донельзя. В душ хочется, подставить шею под колющее шипение и тупо
разглядывать желтые трещины там, внизу, где эмаль.
Тогда, думаю, надо еще чего-нибудь выпить. Выпиваю и размышляю. И ненавижу
эти американские почтовые ящики с торчащей вверх красной флагой. И баб
ихних ненавижу с их сапогами. И ее ненавижу, когда у нее месячные. С
недавних пор мне кажется, что они у нее каждую неделю, по пять дней кряду.
И вроде выпил еще, а результа нет. Не всходит, как ни поливай. Хожу по
вокзалу этому, на пассажиров смотрю, на Ленина, ноги ее разверстые
представляю. Длинные такие ноги, беспомощные и раскоряченные. И плюю на
Борхеса. Сяду на лавку в поезде метрополитеновом, напротив - что-нибудь
эдакое тонкое, глаза - серые. Смотрю на нее и представляю, как она завтрак
мне готовит. А потом выхожу. Или она выходит. Или еще чего. Еще чего-нибудь
выпить. Немедленно. Да, что же было - она на Комсомольской упорхнула домой,
а я еще перегон проехал и назад повернул. Нет, упорхнула к ней не подходит,
нет, просто вышла. Походкой человека, который не любит колготки и лифчики.
Откуда ты знаешь, что у меня родинка на левой груди? Помилуй, родная, об
этом же весь вагон знает, чего краснеть-то?
Катя вот тоже была как-то, идет по улице, ничего уже не соображает
...Поділитися у соцмережах
