Жанр: Юмор
Рассказы
...йте, допьем, да спать будем,
я уже не... Ну вот, напился и газлегся, игод, зачем только пегевели
пгодукт. Не плач, родной мой ювелир, вот увидишь, ты встретишь
его в Пальмире и узнаешь о нем много такого, о чем и не подозреваешь
сейчас. Хотя, собственно, какое нам дело до этого бестолкового халдея
из Вож... черт, из Вождя Пролетариата. Лучше подумай о себе. Представь
себе, Изя, что ты не Изя вовсе, а, скажем, Ии... черт, как выпью больше
пятисот грамм, так язык запле... черт, зап-ле-та-ет-ся. Так вот, ты
не Изя и не бомж, а в белом венчике из роз... Что, баба, что ли? Какая
баба, какой ты, право, ту-ту-у-у-пой, а говорят, что вы, евреи, умные...
Ты - И-и-и-сус Христос. Вот тебе газ! Какой же я Иисус, когда я
Аронович, Изя, угожденный в гогоде Бегдичеве... Нет, Изя, нет, это тебе
то-то... черт, то-о-лько так кажется, что ты Изя, а на самом деле
ты И-и-и-сус, несчастный, ни-и-ко-му не нужный, оборванный и грязный
Христос. Но ты Христос! И это звучит гор... черт, гордо это звучит! И
ты уже спишь... Ну, тогда я в там... в тамб.... черт, в та-м-бу-р пойду,
курить...
4.
Ночь была тиха и непроглядна сквозь грязное стекло. Вагон давно уже
спал, приняв необходимые подушные дозы и рассказав все истории. Он
стоял в шатком тамбуре, растворяясь в таком родном любому из нас с
детства стуке жедезнодорожных колес, приникнув лицом к мутному окну,
он смотрел на пролетающие елки, он курил, он помнил. Он помнил о своем
одиночестве, он помнил о той, что была с ним еще так недавно, мама,
почему, почему я стою вот здесь, курю, смотрю на елки, дышу, пью, живу,
а она лежит там, в холодной глубине Хованского кладбища, лежит даже
не целиком, почему, кто, зачем, мама? Что я сделал не так? Она, наверно,
любила меня, да, я идиот, я никогда никого не любил, но она все
равно была так нужна мне, я привык к ней. Я так привык к ней. Когда я
исчезал на неделю (что я делал в эти недели?), я совсем не звонил ей -
она тоже не звонила мне, она не занималась ерундой, но когда через неделю
я приползал в свою грязную конуру, не соображая уже ничего, она
появлялась тут как тут, она чувствовала это, она знала, когда я приползу,
она поила меня горячим молоком с медом, она прикладывала палец
к моим губам, когда я хотел сказать какую-нибудь глупость. Она шла со
мной в престранные мои гости только тогда, когда я звал ее, но никогда,
мама, никогда она не отказывала мне ни в чем, даже если выходить
надо было немедленно, а ты знаешь, мама, как это трудно для женщины -
выйти немедленно. Мама, я склонен думать, что ни друзья ее, ни родители
не знали обо мне ничего. Они даже не знали о моем существовании, ее
друзья, о, у нее было много друзей, она была красива и умна, мама, почему
я здесь, а она там? Почему я сейчас еду один? Почему не с ней?
Это неправильно, мама, я так волнуюсь... Как тогда было, мама, мы шли
в шумные и бестолковые гости, пили, орали, пели, курили траву, дрались,
а потом она уводила меня, не сказав ни слова в упрек, тихо, мама,
она верила мне. А потом она отдавалась мне, отдавалась везде, где
есть место для двух тел: в подъезде, на лавке, в ванной, в кабине старого
вагона метро на Киевской линии, везде, мама, везде, где я хотел.
А она хотела, по всей видимости, всегда. Она привозила меня домой, она
готовила мне завтрак, да, я сволочь, я идиот, я не ценил этого тогда.
Я никогда не знал ее адрес. Когда я снова исчез на неделю, а потом
приполз, она вдруг не пришла. Я ждал, я никогда раньше не ждал, она
приходила сама, вы ведь знаете, ни к чему ждать, когда она приходит
сама. Она не пришла. Я перевернул всю свою конуру, я перерыл в доме
все - и нашел ее телефон. Позвонил. Зачем я ей позвонил? Неужели, не
пережил бы своей болезни без нее, неужели, не выжил бы? Но я позвонил.
Мне сказали, что ее нет, что ее нет навсегда, а кто я вообще такой,
так, знакомый, а как меня зовут, да не имеет значения, если она вдруг
появится, пусть позвонит по такому-то номеру, нет, мы думаем, что она
вряд ли сможет позвонить. Зачем я делал все это? Зачем я оставил им
свой телефон, зачем, мама? Она все равно не позвонила. Зато на следующий
день явился ко мне человек, рожа пропитая, руки трясутся, глаза
недобрые. И надо бы мне не впускать его в дом, надо бы притвориться
спящим и пьяным, или еще чего, но я впустил. Он уселся прямо на кухне,
извините, у меня не прибрано, еще бы, у меня никогда в жизни не было
прибрано, и не снимая пальто спросил, кто я такой и чем занимаюсь. Ты
же знаешь, мама, это как раз и есть те вопросы, на которые я не знаю
ответов, но он, этот ханыга с недобрыми глазами, задал именно их. И я
не ответил. Я так ему и сказал: я не знаю, кто я такой и чем занимаюсь.
Знаю только, что в сумерках я - отважный разведчик, супершпион и
безжалостный неуловимый убийца нехороший. Он как это услышал - зажег
свои глаза хищным, тигриным таким, мама, огнем, привстал, да как закричит
на всю кухню: А ПРОЙДЕМТЕ-КА, ГРАЖДАНИН, СО МНОЙ! Схватил меня
за руку и давай тащить. Я, конечно, извинился, мама, я вел себя достойно,
и объяснил ему, что я не могу вот так взять сейчас и уйти, потому
что может позвонить она, а меня не будет, хотя это именно я просил
позвонить, и это будет нехорошо. А он набрал воздуха внутрь и закричал,
закричал еще громче, чем даже Айседор Степанович из тридцать
восьмой квартиры кричит во время футбола: НЕ ПОЗВОНИТ ОНА, НЕ МОЖЕТ
ОНА ТЕБЕ ПОЗВОНИТЬ, ОНА МЕРТВА, МЕРТВА, КАК НЕ ЗНАЮ, КТО! Нет, мама, я
решительно отказался верить этому человеку. Я сказал ему, что если он
не может сказать мне, как кто, то у меня нет никаких оснований верить
ему. Я сказал ему, что если из нас кто и умер, так это я, и причем
после смерти попал прямо в преисподнюю, где сейчас и беседую понятно с
кем: смотрите, смотрите, ведь у вас глаза желтые! А она живее всех живых!
И я начал бороться. И я боролся. Я боролся, мама, но интоксикация
взяла свое, воля к сопротивлению была сломлена, меня усадили в машину-козел
и увезли в казематы. В катакомбах мне дали сигарету и опять
начали спрашивать, кто я такой и чем занимаюсь. Мама, мне кажется, они
просто издевались. Я опять сказал им, что не знаю. Я объяснял им, что
не могу здесь долго рассиживать, что она в любой момент может позвонить
мне домой, вообще-то раньше я думал, что телефонов в аду нет, но
вот на столе у вас, вижу, есть. А они наперебой кричали, что им надо
меня допросить как свидетеля (чего?), что для этого им надо вести дырокол,
а дырокол они вести не могут, потому что я не говорю, кто такой,
и чем занимаюсь. Ну как я могу сказать, если не знаю? Дайте посмотреть
ваш дырокол. Так, Ф.И.О., ниже - Год рождения, еще ниже - Род
занятий (м./ж.). Я взял ручку и написал все, как есть, мама, они сначала
было обрадовались и успокоились, а потом вдруг опять разозлились
и начали кричать: ЧТО ТЫ ТУТ НАПИСАЛ, ИДИОТ? (да, я идиот, и что же?)
Я написал все, как есть: Ф.И.О. - неизвестно, Год рождения - неизвестно,
Род занятий - днем, вечером, ночью - неизвестно, в сумерках - супершпион-агент,
безжалостный убийца хитроумный. Мама, я не солгал. ТЫ
НЕ ПОНИМАЕШЬ НИЧЕГО, кричали они, нет, что-то я понимаю, отвечал я,
например, правила игры в домино. НЕТ, ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ НИЧЕГО, настаивали
они, суя мне под нос фотографию голой женщины без головы. Мама, я
никогда не раньше видел ее без головы, голой видел, да, а без головы -
никогда, поэтому не сразу узнал. А где же голова, спросил я их, когда
узнал ее, куда же вы дели голову? И тут один из них, тот, что приезжал,
меня ударил. Сильно ударил, сначала все помутилось, потом прояснилось.
Я сидел в серой и пустой следственной комнате, передо мной лежала
ее фотография, вернее, фотография того, что от нее осталось. Они
спросили, где я был тогда-то и тогда-то, а я не помню ничего. Помню
только, где мы начали, и то смутно. Говорю. Они звонят, там говорят:
да, было дело, сидели, потом пошли туда-то и туда-то, звонят туда, там
говорят: да, сидели, точно, потом пошли туда-то и туда-то, звонят туда
- обзвонили всех. Это называется алиби. Абсолютное. Огонь в их недобрых
глазах сменился разочарованием. Я прояснился окончательно. Нет,
это не ад. Это угро. Где нашли ее, в Сокольниках, в канализационном
коллекторе, голову так и не нашли. А как узнали, что это именно она? А
ты что, сам не видишь? Я еще раз посмотрел на фотографию, да, действительно
она, мне ли не знать? Потом я оказался на улице, в Эрмитаже,
куда-то шел, что-то покупал, что-то ел, а в голове была пустота - ну
просто ни одной мысли, ни малюсенькой самой мыслишки, идеально, без
перебоев работающий мозг. Напился я достаточно быстро, опять же идиот,
ведь легко было догадаться, что на всю жизнь не напьешься. Хотя, собственно,
почему? Напиться вусмерть, не слово, а действительно - до
смерти. Но зачем? Все равно я не проживу долго - просто денег не хватит.
5.
И вот на горизонте долгожданный вокзал. Изя, Изя, проснись, идиот,
вас увезут в отстойник! Вы там сгниете, а впрочем, что это я... И вы,
достопочтенный Ильич, вставайте, пора, вас ждут Растральные колонны и
пивбар "Бочонок", - это, конечно, глядя на вашу бледность. Что? Какой
"Бочонок"? Пиво? - Изя немедленно размежил красные веки. Пиво, мой еврейский
друг - это еще не повод для такого волнения. К тому же его там
разбавляют. К тому же вы, любезный мой дантист, должны приложить поистине
нечеловеческие усилия, дабы туда попасть. Я встану первым, пгедводитель!
Ой, родной мой, это ровным счетом не значит ничего. Ты попадешь
туда последним. А теперь буди интеллигенцию - может, еще и увидимся.
Зачем он мне, пгедводитель? Ты меня бгосаешь? Ты бгосаешь стагого
евгея здесь, в незнакомом и навегняка недобгом гогоде? Да, Изя, я
бросаю тебя. Я теперь буду один по крайней мере одну ночь. Буди Ильича
- он даст денег. И город этот добр. Прощай. Как же так, пгедводитель...
Если бы кто-нибудь сейчас попросил его объяснить причины расставания
с Изей - он не смог бы этого сделать. Он даже не ответил бы на
вопрос о том, хотелось ему этого или нет... В его башке не было сейчас
места ни для дантиста, ни для учителя, ни даже для пива. Тень горячего
и влажного коллектора преследовала его, видение таинственной глубины
между раздвинутых ног сокольнических аллей. Он хотел избавиться от
этого, но густой пар окутывал его, не давал ни глотка свежего воздуха
всю оставшуюся дорогу до Ленинграда, весь остаток ночи накладываясь на
головную боль и сухость во рту, до тех самых божественных пор, когда
он исторг свое измученное тело на перрон Московского вокзала, наскоро
объяснив растерянному Изе путь-дорогу до "Бочонка".
Путь его лежал теперь по Невскому, до Гостиного двора, потом вниз,
в немосковскую глубину метро, далее до станции "Электросила". Через
какой-то час он был на месте и после положенных приветствий свалился
спать на первом попавшемся матрасе. Сон его был на сей раз черен и
спокоен. До самых до десяти вечера, когда начали приходить люди и приносить
с собой пописы и балабасы. Тогда к ним присоединился и он.
6.
Почти темно. Здесь вообще не любят яркого света - всегда полумрак.
Каждый о своем и все вместе ни о чем. За это он и любил Ленинград - за
отсутствие явно выраженного действия. Сейчас они выпьют по сто пятьдесят
грамм и попросят его спеть, что-нибудь свое, тихое и приличное. И
он им не откажет, он никогда не откажет им здесь, в Ленинграде. А пока
он пойдет в ванную и настроит гитару, старую и заслуженную, украденную
неизвестно когда, неизвестно где, неизвестно кем и неизвестно, у кого.
Где теперь Аронович и Литератор? Что они делают? Куда вообще они делись?
Ванная - это место, где можно остаться совсем одному... Вглядываясь
в зеркало, пытаться понять - пьян ты уже, или же еще нет. Белый
кафель располагает к одиночеству. Легко поворачивать колки, легко дергать
медиатором струну - строит, нет? Самое сложное - первые три струны.
Здесь ты кажешься самому себе брошенным и желанным одновременно,
мистическое место, сравнимое по мистике только с кухней. Четвертая
струна. Теперь уже недолго. Зачем он здесь, что тянет его сюда? Проехать
восемьсот километров, напиться и проехать все те же восемьсот километров,
но уже в обратную сторону. Здесь тихо - в Москве быстро.
Здесь мягко - в Москве смело. Здесь странно - в Москве прочно. Когда
то он был здесь с ней, эта самая ванная видела ее, этот кафель еще
помнит ее руки, это зеркало еще помнит ее отражение, он уже почти не
помнит - а зеркало помнит. Пятая струна. Черт, ну почему?! Зачем?!
Шестая струна. Можно идти.
Как давно все-таки он не был здесь. Вот этот, например, чувак -
совсем неизвестен. И девочка в углу, та, тонкая и мрачная - никогда не
видел. И те двое, ужасного вида. Ну хорошо, разговоры, еще по одной.
Почему так редко приезжаю? Некогда все... Чем занимаюсь? Думаю. Думаю,
как жить дальше. Да нет, никак не могу придумать. Что еще? Еще пытаюсь
вспомнить, кто я. Никак не могу вспомнить. Никак не могу. Ничего смешного
здесь нет, попробуйте-ка забыть, кто ты. Неудобно. Да, сейчас
споем чего-нибудь. Надо еще по одной. За что? Да просто так, хотя,
впрочем, давайте за приезд. Ну, что мы будем петь? Про дверь? Опять
про дверь... Она же старая, как мир, я тогда еще знал, кто я (тогда
была еще она). Ну хорошо, пусть будет про дверь. Пальцы привычно ложатся
на струны, сколько миллионов раз они уже ложились так и бессознательно
перебирали, извлекая неясные и неконтекстные звуки. И еще по
одной. Пора.
Закрой за мною дверь
И погаси огонь свечи в окне
Сколько лет назад он сочинил это? Юношеская романтика ушла из него
вместе с разумом.
Не вспоминай меня теперь
Мой дом нигде
И я еще не знаю свой дальнейший путь,
Но знаю то,
Что вряд ли я сюда еще вернусь
Она сидит напротив, ну, не совсем напротив, немного справа, в кресле,
сложив под собой ноги в чем-то черном и узком, курит и смотрит.
Она слушает, как и все, кто когда-нибудь слышал его в первый раз. Ей
интересно, но взгляд ее не здесь, он тоже нигде.
Спасение мое
Я разучился видеть сзади свет
Она не поддерживает разговор, только смеется иногда немного смущенно.
Смех ее не примечателен ничем, обычный смех, обычные штаны, обычное
каре.
Я не смогу сказать им нет
Да, да, налейте мне еще, я буду. Время? Полночь. Интересно, а она?
Смотри-ка, и она тоже.
И повернуть
Назад, туда, где тихо плачет в темноте
В темноте я не совершенно не могу различить цвета ее волос. Хотя,
честно говоря, цвет волос всегда интересовал меня меньше всего. Наверно,
самый обычный - не черный, не белый, а обычный - ну, вы знаете, о
чем я говорю.
Моя печаль...
К ней вряд ли я когда-нибудь вернусь
Странно то, как она положила голову на вытянутые вперед и сцепленные
руки, потянулась, передернула плечами - и опять сидит, как и раньше,
подвернув ноги и уперев локти в колени. Лицо на ладонях.
Забудь про суету.
Она сидит теперь совершенно молча, только улыбается иногда. Подозрительное
имя у нее: Кристина. Во всяком случае, именно так называет
ее тот чувак, что сидит рядом, омерзительная рожа, просто ханыга.
Ты видишь, я уже давно не тот
Э, да он явно чего-то хочет от молчаливой Кристины. Чего-нибудь
детского, иначе с чего бы это она так много курила? Немного жалко...
Любовь как старый анекдот
И через час
Нет, сейчас спасать ее еще рано. Сейчас для нее время ритуалов. Нам
надо серьезно поговорить пойдем в спальню в ванную не сиди как пень
зачем ты меня мучаешь я же тебя люблю или ты не понимаешь да ты не понимаешь.
Совсем поскучнели ее глаза.
Мы рассмеемся, ты забудешь обо мне.
Я о тебе.
Ну так и есть. Теперь он, верно, перешел к Ну пожалуйста я все для
тебя сделаю а без тебя я помру мне ведь в жизни ничего кроме тебя не
надо. Она, кажется, сейчас или заснет или отдастся ему, так он ей надоел.
Но вряд ли я когда-нибудь вернусь.
Вот, в общем-то, и все. Ну что ты так смотришь на меня, таинственная
Кристина, ну удели ему хоть один процент своего драгоценного внимания,
а то он сейчас начнет называть тебя сукой, а это будет неправильно.
Конечно, какой разговор, еще по одной. Можно даже по две. Скоро
все потихоньку начнут косеть. Начнут вспоминать детство, разбирать
полеты. Тогда уже будет неинтересно, надо будет уходить в леса. Может,
с ней? Как там, на фронтах? Спокойно. Видать по всему, не стал он ее
сукой называть, чем радует меня. Просто встал и ушел неизвестно куда.
А, впрочем, известно: сначала он пойдет на кухню и съест там три пачки
димедрола, потом пойдет в ванную и вспорет себе вены, потом срежет
бельевую веревку и, оставляя на полу неопрятные красные полосы, переместится
в коридор, залезет на табуретку, привяжет веревку к крюку для
люстры и повесится. Хотя он мог бы это сделать и в ванной, тогда не
пришлось бы в коридоре мыть пол. Петя, посмотри, в коридоре висит
кто-нибудь? Нет? А в ванной? А где тот человек, что приставал к девушке
идиотскими словами? Ушел? Да, наверно, я чего-то упустил в этой
жизни. Видимо, что-то прошло мимо. Пойду на кухню, посмотрю на посуду
- мне есть о чем подумать. Мне есть, что обсудить с мамой.
Эта кухня мало похожа на операционную. Она достаточно темна, прокурена,
уютна и имеет огромное древнее кресло в углу. Почетное кресло.
Буду сидеть в нем. Курить свои злые сигареты и думать о времени между
собакой и волком. Ну почему, почему, мама, в сумерках все так неконкретно?
Ну, понятно, день не день, ночь не ночь, ни темно, ни светло -
это все так. Но почему в сумерках мне кажется, что я велик? Незримо
велик. Я - супершпион одного большого, главного государства и еще сотни
маленьких государств. Вот он я, иду по лесной дорожке к автобусной
остановке - всегда первая серия всемирного шпионского кино про меня,
призы в Канне, смокинг, прожектора, цветы в машину... Вот я иду, несгибаемый
и коварный, злобный убийца и гениальный диверсант. В потном
людном метро бросаю взгляд на оставленную мне в качестве условного
сигнала сигаретную пачку, сигнал принят, десятки генералов и тысячи
следователей ломают голову: где утечка? Вот я поздней ночью, пьяный
вдрызг ползу по подземному переходу, а очень редкие прохожие брезгливо
и опасливо отходят в сторону. Откуда знать им, что на самом деле я
трезв, как стекло, просто я веду наблюдение за тайной плиткой на стене,
восьмой от южного входа в третьем ряду снизу. Так и есть: на плитку
прилеплен кусок жевательной резины, прилеплен человеком, понятия не
имеющем обо мне, но получившим ответственное астральное задание от загадочного
незнакомца, который, впрочем, тоже обо мне ничего не знает.
Никто обо мне ничего не знает: ни мама, ни генералы, ни Айседор Степанович
из тридцать восьмой квартиры, ни девушка Кристина. Я - тайный
агент всех разведок, я и сам то о себе знаю далеко не все.
Что я тут делаю? Смотрю на посуду. А ты? А я к тебе пришла. Я не
заметил, как она вошла, по-моему, просто соткалась из воздуха. Худенькая,
метр шестьдесят шесть, тонкие ножки - узкие штанишки. И большие
серые глазенки. Она смотрела в угол, сидя на табуретке посередине кухни,
зажав ладошки между бедер. Ко мне? Ну, тогда давай знакомиться, а
то я скоро напьюсь. Меня зовут Кристина - сказала Кристина. А я не
помню, как меня зовут. Забыл. Давай, что ли, покурим? Давай. Она здесь
впервые, ее привел этот самый надоевший надоеда, просто скучно было
дома, и она пошла. Чем я занимаюсь? Да ничем, так, живу. Пью спиртное,
сочиняю песни, хожу в гости, езжу в Ленинград. Шпионю в сумерки. Как,
шпионишь? Так, шпионю. Но только в сумерки. Она смеется. Она учится,
но учиться не хочет, чего хочет, не знает, не хочет ничего. Обычное
дело, говорю я, почти все девушки в этой стране ничего не хотят. Обычное
дело. Обычная девочка. Что-то мне здесь надоело, говорит она. Так
давай уйдем отсюда, уйдем в темноту Варшавской улицы, пойдем к Московским
воротам, наберем камней и перебьем там все дурацкие фонари.
Зачем? - смеется она. Можно мне к тебе на колени? И не успеваю я ответить,
что да, конечно можно, как она уже сидит, а за окном что-то бдительно
воет, а в большой комнате идет спор о железных дорогах в Чили,
а мне кажется, что я сплю - ведь выпито совсем не мало, ведь выпито-то
достаточно. Зачем? - глупо переспрашиваю я, - Да просто так. Она тянется
вверх, потом передергивает узкими плечами, мягко обвивает мою
шею своими тонкими руками, я что-то пытаюсь подумать, а ее рот, ее
мягкий теплый рот уже здесь, мама, как это рано, но как это приятно,
просто не хочется отрываться, но нет, она уже отвернулась. Уже все.
Ну, пойдем, - спрыгивая с моих колен и скрываясь в коридоре. Тихо,
по-английски, не скрипя дверью - и вот мы уже с ней на улице, а я почему-то
не верю в происходящее, я вообще очень недоверчив - я же шпион-агент,
мне должно, хотя почему, собственно, ведь самая обычная, и
сколько раз уже такое было: завтра проснется рядом со мной, поцелует в
щечку и больше не увижу никогда, только имя, одно имя - Кристина, как
легкий снег в новогоднюю ночь...
Мимо нас дома, дома, дворы, она болтает о своих родителях-подругах,
все как обычно, все как в песнях, я курю, она на ходу не может, ночь,
звезды, тихий ветер. Целоваться? - спрашивает она, и тут меня прорывает,
я хватаю ее, тоненькую, дрожащую от чего-то взрослого, прижимаю
всю к себе и целую, целую не отрываясь рот ее, лоб, уши, шею, ниже,
целую все это детское, нежное, с виду такое робкое, хотя ей двадцать,
но ведь больше пятнадцати не дашь, а она умеет целоваться, и от этого
еще меньше доверия к ночи, мама, да я пьян почти, да я сплю, но не дай
мне проснуться, мой сон так чудесен... Через три бесконечности мы отрываемся
друг от друга и продолжаем путь, я узнаю, что она год жила с
тем, повесившимся и потом ушедшим, что он ей надоел, а поначалу был
такой славный, что семья - это неправильно и неинтересно совсем, что
она хочет в Москву и что никогда там раньше не была, хотя у нее там
есть подруга, какая подруга, чудо мое, причем здесь подруга, причем
здесь метро Бауманская, нет, я не знаю никого в том районе, я вообще
никого не знаю, я инкогнито, а вот и Московские ворота, пора собирать
камни. Она спрашивает, действительно ли я хочу разбить все эти прожектора,
я говорю, что действительно, но ведь кругом едут машины, нас повинтят,
я обещаю, что не повинтят, мне просто необходимо их перебить,
таково мое сверхсекретное задание на эту ночь. И мы ходим под большими
уродскими воротами и собираем те самые камни, которыми я разбил эти
прожектора в прошлый раз, полтора года назад, с ней, мама, она тогда
еще была... Теперь эти чудовищные фонари починили, и они снова пыльно
светят на никому не нужные ворота, громоздящиеся прямо посередь проезжей
части.
Я выбираю полкирпича, отхожу к самым воротам, размахиваюсь и стреляю
в самый левый от меня прожектор. Кристина испуганно смотрит по
сторонам, вероятно, ожидая немедленного свинчивания. Промазал. Вообще-то
я отличный стрелок, мне положено, но сегодня я пьян и теперь не
сумерки, а ночь. К тому же действительно могут свинтить, но что делать
- отступать поздно. Я снова беру камень, отхожу к воротам, может, пойдем
назад? нет, милая, меня послали - я должен продержаться. Размахиваюсь
и бросаю. Тупая стеклянная морда лопается с глухим, каким-то потусторонним
звуком, мгновением позже испускает дух в виде облачка пыли
и гаснет. Бедная девочка с ужасом втягивает голову в плечи, ожидание
суровой кары, но машины как ни в чем ни бывало продолжают проноситься
мимо, никто не приходит и не заламывает руки. Тем временем я разбиваю
другой фонарь. Испуг моей маленькой соучастницы постепенно исчезает,
Кристина смелеет, сама берет камень, отбегает к воротам и легко, как
будто всю жизнь этим занималась, приканчивает еще один глаз. Она замирает
на мгновение от страха, потом радостно улыбается и хватает еще
один камень. Мы начинаем буйство, не останавливаясь ни на секунду, с
одной стороны, с другой, опять с этой, вон тот не дается, собака, давай
его вместе, залпом, а они удивленно хлопают, пылят, ненавистные
ворота быстро погружаются в темноту. А пять минут спустя мы с ней уже
несемся в глуши спящих дворов, никаких сирен, дыхание перехватывает, в
какой-то арке она останавливается и кричит, что дальше не пойдет, не
может, я бросаюсь к ней и начинаю целовать, она закрывает глаза, и руки
мои пьяные, наглые мои руки беспорядочно гуляют по ее невозможно
тонкому телу, останавливаясь ненадолго лишь там, где бьется живое и
мягкое, вроде пульса, под майкой ничего нет, я чувствую это, я упраздняю
майку, не надо, - шепчет она, а сама прижимает свою голову вниз,
мой жадный рот хватает все это, пьет ее, это продолжается бесконечно,
нет, я не хочу просыпаться, я совсем уже трезв, что же будет дальше,
как же это делать в грязной арке, мама, помоги нам уйти отсюда.
На стену арки падает яркий луч и движется непонятно, под каким-то
диким углом, вырывая меня и ее из темноты и бросая в слепящий день,
шум мотора все ближе, она хватает валяющуюся на земле майку, и мы
опять бежим, странного вида чувак и полуголое чудо, по тесным колодезным
дворам, беспорядочно сворачивая, как бог на душу положит, на
...Закладка в соц.сетях
