Жанр: Юмор
Двенадцать стульев. полный вариант
...чными?
- Вам хорошо известно, что без разрешения инспекции труда мы не можем
допустить сверхурочных.
- Простите, дорогой товарищ, наша работа протекает в условиях ударной
кампании...
- А почему же вы не запаслись разрешением в Москве*?
- Москва разрешит постфактум.
- Пусть тогда постфактум и работают.
- В таком случае я не отвечаю за работу комиссии.
После всех этих и иных разговоров наступила звездная ветреная ночь.
Население тиражного ковчега уснуло. Львы из тиражной комиссии спали.
Спали ягнята из личного стола, козлы из бухгалтерии, кролики из отдела
взаимных расчетов, гиены и шакалы звукового оформления и голубицы из машинного
бюро.
Не спала только одна нечистая пара. Великий комбинатор вышел из своей
каюты в первом часу ночи. За ним следовала бесшумная тень верного Кисы.
- Одно из двух, - сказал Остап, - или-или.
Они поднялись на верхнюю палубу и неслышно приблизились к стулу, укрытому
листами фанеры. Осторожно разобрав прикрытие, Остап поставил стул
на ножки, сжав челюсти, вспорол плоскогубцами обшивку и залез рукой под
сиденье.
Ветер бегал по верхней палубе. В небе легонько пошевеливались звезды.
Под ногами глубоко внизу плескалась черная вода. Берегов не было видно.
Ипполита Матвеевича трясло.
- Есть! - сказал Остап придушенным голосом.
Письмо отца Федора, писанное им в Баку из меблированных комнат "Стоимость"
жене своей в уездный
город N.
Дорогая и бесценная моя Катя!
С каждым часом приближаемся мы к нашему счастью. Пишу я тебе из меблированных
комнат "Стоимость", после того как побывал по всем делам. Город
Баку очень большой. Здесь, говорят, добывается керосин, но туда нужно
ехать на электрическом поезде, а у меня нет денег. Живописный город
омывается Каспийским морем. Оно действительно очень велико по размерам.
Жара здесь страшная. На одной руке ношу пальто, на другой пиджак - и то
жарко. Руки преют. То и дело балуюсь чайком. А денег почти что нет. Но
не беда, голубушка Катерина Александровна, скоро денег у нас будет во
множестве. Побываем всюду, а потом осядем по-хорошему в Самаре подле
своего заводика и наливочку будем распивать. Впрочем, ближе к делу.
По своему географическому положению и по количеству народонаселения
город Баку значительно превышает город Ростов. Однако уступает городу
Харькову по своему движению. Инородцев здесь множество. А особенно много
здесь армяшек и персиян. Здесь, матушка моя, до Тюрции недалеко. Был я и
на базаре. Очень живительное зрелище, хотя базар грязнее, чем в городе
Ростове, где я так же был на базаре. И видел я много тюрецких вещей и
шалей. Захотел тебе в подарок купить мусульманское покрывало, только денег
не было. И подумал я, что когда мы разбогатеем (а до этого днями
нужно считать), тогда и мусульманское покрывало купить можно будет.
Ох, матушка, забыл тебе написать про два страшных случая, происшедших
со мною в городе Баку: 1) Уронил пиджак брата твоего булочника в Каспийское
море и 2) В меня на базаре плюнул одногорбый верблюд. Эти оба
происшествия меня крайне удивили. Почему власти допускают такое бесчинство
над проезжими пассажирами, тем более что верблюда я не тронул, а
даже сделал ему приятное - пощекотал хворостинкой в ноздре. А пиджак ловили
всем обществом, еле выловили, а он возьми и окажись весь в керосине.
Уж я и не знаю, что скажу брату твоему булочнику. Ты, голубка, пока
что держи язык за зубами. Обедает ли еще Евстигнеев, а если нет, то почему?
Перечел письмо и увидел, что о деле ничего не успел тебе рассказать.
Инженер Брунс действительно работает в Азнефти. Только в городе Баку его
сейчас нету. Он уехал в двухнедельный декретный отпуск в город Батум.
Семья его имеет в Батуме постоянное местожительство. Я говорил тут с
людьми, и они говорят, что действительно в Батуме у Брунса вся меблировка.
Живет он там на даче, на Зеленом мысу, такое там есть дачное место
(дорогое, говорят). Пути отсюда до Батума - на 15 рублей с копейками.
Вышли двадцать сюда телеграфом, а из Батума все тебе протелеграфирую.
Распространяй по городу слухи, что я все еще нахожусь у одра тетеньки в
Воронеже. Твой вечно муж Федя.
Постскриптум: Относя письмо в почтовый ящик, у меня украли в номерах
"Стоимость" пальто брата твоего булочника. Я в таком горе! Хорошо, что
теперь лето. Ты брату ничего не говори.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Между тем как одни герои романа были убеждены в том, что время терпит,
а другие полагали, что время не ждет*, время шло обычным своим порядком.
За пыльным московским маем пришел пыльный июнь, в уездном городе
N автомобиль Г-1, повредившись на ухабе, стоял уже две недели на углу
Старопанской площади и улицы имени тов. Губернского, время от времени
заволакивая окрестность отчаянным дымом. Из Старгородского допра выходили
поодиночке сконфуженные участники заговора "Меча и орала" - у них была
взята подписка о невыезде. Вдова Грицацуева (знойная женщина, мечта
поэта) возвратилась к своему бакалейному делу и была оштрафована на пятнадцать
рублей за то, что не вывесила на видном месте прейскурант цен на
мыло, перец, синьку и прочие мелочные то вары. Забывчивость, простительная
женщине с большим сердцем!
За день до суда, назначенного на двадцать первое июня, кассир Асокин
пришел к Агафону Шахову, сел на диван и заплакал. Писатель в купальном
халате полулежал в кресле и курил самокрутку.
- Пропал я, Агафон Васильевич, - сказал кассир, - засудят меня теперь.
- Как же это тебя угораздило? - наставительно спросил Шахов.
- Из-за вас пропал, Агафон Васильевич.
- А я тут при чем, интересно знать?
- Смутили меня, товарищ Шахов. Клеветы про меня написали. Никогда я
таким не был.
- Чего же тебе, дура, надо от меня?
- Ничего не надо. Только через вашу книгу я пропал. Завтра судить будут.
А главное - место потерял. Куда теперь приткнешься?
- Неужели же моя книга так подействовала?
- Подействовала, Агафон Васильевич. Прямо так подействовала, что и
сам не знаю, как случилось все.
- Замечательно! - воскликнул писатель.
Он был польщен. Никогда еще не видел он так ясно воздействия художественного
слова на интеллект читателя. Жалко было лишь, что этот показательный
случай останется неизвестным критике и читательской массе.
Агафон запустил пальцы в свою котлетообразную бородку и задумался. Асокин
выбирал слезу из глаза темным носовым платком.
- Вот что, братец, - вымолвил писатель задушевным голосом, - в чем,
собственно, твое дело? Чего ты боишься? Украл? Да, украл. Украл сто рублей,
поддавшись неотразимому влиянию романа Агафона Шахова "Бег волны",
издательство "Васильевские четверги"*, тираж 10000 экземпляров, Москва
1927 год, страниц 269, цена в папке 2 рубля 25 копеек.
- Очень понимаю-с. Так оно и было. Полагаете, Агафон Васильевич, что
условно дадут?
- Ну, это уж обязательно. Только ты все как есть выкладывай. Так и
так, скажи, писатель Агафон Шахов, мол, моральный мой убийца...
- Да разве ж я посмею, Агафон Васильевич, осрамить автора!..
- Срами!
- Да разве ж я вас выдам?!
- Выдавай, голубчик. Моя вина.
- Ни в жизнь на вас тень я не брошу!
- Бросай, милый, большую широколиственную тень брось! Да не забудь
про порнографию рассказать, про голых девочек, про Феничку не забудь.
Помнишь, как там сказано?
- Как же, Агафон Васильевич! "Пышная грудь, здоровый румянец и крепкая
линия бедер"...
- Вот, вот, вот. И Эсмеральдочка. Хищные зубы, какая-то там линия бедер...
- Наташка у вас красивенькая получилась... Раз меня уволили, я вашу
книжку каждый день читаю.
- И тем лучше. Почитай ее еще сегодня вечером, а завтра все выкладывай.
Про меня скажи, что я деморализатор общества, скажи, что взрослому
мужчине после моей книжки прямо удержу нет. Захватывающая, скажи, книжка
и описаны, мал, в ней сцены невыразимой половой распущенности.
- Так и говорить?
- Так и говори. Роман Агафона Шахова "Бег волны", не забудешь? Издательство
"Васильевские четверги", тираж 10 000 экземпляров, Москва 1927
год, страниц 269, цена в папке 2 рубля 25 копеек. Скажи, что, мол, во
всех магазинах, киосках и на станциях железных дорог продается.
- Вы мне, Агафон Васильевич, лучше запишите, а то забуду.
Писатель опустился в кресло и набросал полную исповедь растратчика.
Тут были, главным образом, бедра, несколько раз указывалась цена книги,
несомненно, невысокая для такого большого количества страниц, размер тиража
и адрес склада изд-ва "Васильевские четверги" - Кошков пер., дом
•21, кв. 17/а.
Обнадеженный кассир выпросил на прощание новую книгу Шахова под названием
"Повесть о потерянной невинности или в борьбе с халатностью".
- Так ты иди, братец, - сказал Шахов, - и не греши больше. Нечистоплотно
это.
- Так я пойду, Агафон Васильевич. Значит, вы думаете, дадут условно?
- Это от тебя зависит. Ты больше на книгу вали. Тогда и выкрутишься.
Выпроводив кассира, Шахов сделал по комнате несколько танцевальных
движений и промурлыкал:
- Бейте в бубны, пусть звенят гитары*...
Потом он позвонил в издательство "Васильевские четверги".
- Печатайте четвертое издание "Бега волны", печатайте, печатайте, не
бойтесь!.. Это говорит вам Агафон Шахов!
- Есть! - повторил Остап сорвавшимся голосом. - Держите!
Ипполит Матвеевич принял в свои трепещущие руки плоский деревянный
ящичек. Остап в темноте продолжал рыться в стуле. Блеснул береговой маячок.
На воду лег золотой столбик и поплыл за пароходом.
- Что за черт, - сказал Остап. - Больше ничего нет!
- Н-н-не может быть! - пролепетал Ипполит Матвеевич.
- Ну, вы тоже посмотрите!
Воробьянинов, не дыша, пал на колени и по локоть всунул руку под сиденье.
Между пальцами он ощутил основание пружины. Больше ничего твердого
не было. От стула шел сухой мерзкий запах потревоженной пыли.
- Нету? - спросил Остап.
- Нет.
Тогда Остап приподнял стул и выбросил его далеко за борт. Послышался
тяжелый всплеск. Вздрагивая от ночной сырости, концессионеры в сомнении
вернулись к себе в каюту.
- Так, - сказал Бендер. - Что-то мы во всяком случае нашли.
Ипполит Матвеевич достал из кармана ящичек. Воробьянинов осовело посмотрел
на него.
- Давайте, давайте! Чего глаза пялите?
Ящичек открыли. На дне его лежала медная позеленевшая пластинка с
надписью:
Мастеръ Гамбсъ этимъ полукресломъ
начинаетъ новую партiю мебели.
1865 г.
Санктъ-Петербургъ.
Надпись эту Остап прочел вслух.
- А где же бриллианты? - спросил Ипполит Матвеевич.
- Вы поразительно догадливы, дорогой охотник за табуретками, бриллиантов,
как видите, нет.
- Я не могу больше! - воскликнул Воробьянинов в отчаянии. - Это выше
моих сил!
На него было жалко смотреть. Отросшие слегка усы двигались, стекла
пенсне были туманны. Казалось, что в отчаянии он бьет себя ушами по щекам.
- Чего вы не можете? - спросил Остап.
Холодный, рассудительный голос великого комбинатора оказал свое обычное
магическое действие. Воробьянинов вытянул руки по вытертым швам и
замолчал.
- Молчи, грусть, молчи, Киса! Когда-нибудь мы посмеемся над дурацким
восьмым стулом, в котором нашлась глупая дощечка. Держитесь. Тут есть
еще три стула - девяносто девять шансов из ста!..
За ночь на щеке огорченного до крайности Ипполита Матвеевича выскочил
вулканический прыщ. Все страдания, все неудачи, вся мука погони за бриллиантами
- все это, казалось, ушло в прыщ и отливало теперь перламутром,
закатной вишней и синькой.
- Это вы нарочно? - спросил Остап.
Ипполит Матвеевич конвульсивно вздохнул и, высокий, чуть согнутый,
как удочка, пошел за красками. Началось изготовление транспаранта. Концессионеры
трудились на верхней палубе.
И начался третий день плаванья. Начался он короткой стычкой духового
оркестра со звуковым оформлением из-за места для репетиций.
После завтрака к корме, одновременно с двух сторон, направились здоровяки
с медными трубами и худые рыцари эсмарховских кружек. Первым на
кормовую скамью успел усесться Галкин. Вторым прибежал кларнет из духового
оркестра.
- Место занято, - хмуро сказал Галкин.
- Кем занято? - зловеще спросил кларнет.
- Мною, Галкиным.
- А еще кем?
- Палкиным, Малкиным, Чалкиным и Залкиндом.
- А Елкина у вас нет? Это наше место.
С обеих сторон приблизились подкрепления. Справа сверкала медь и высились
рослые духовики. Трижды опоясанный медным змеем-горынычем, стоял
геликон - самая мощная машина в оркестре. Покачивалась, похожая на ухо,
валторна. Тромбоны стояли в полной боевой готовности. Солнце тысячу раз
отразилось в боевых доспехах.
Темно и мелко выглядело звуковое оформление. Там мигало бутылочное
стекло, бледно светились клистирные кружки, и саксофон - возмутительная
пародия на духовой инструмент, семенная вытяжка из настоящей духовой
трубы - был жалок и походил на носогрейку.
- Клистирный батальон, - сказал задира-кларнет, - претендует на место.
- Сифончатые молодые люди*, - презрительно заметил первый бас.
- Вы, - сказал Залкинд, стараясь подыскать наиболее обидное выражение,
- вы, консерваторы от музыки!..
- Не мешайте нам репетировать!
- Это вы нам мешаете.
- Вам помешаешь! На ваших ночных посудинах чем меньше репетируешь,
тем красивше выходит.
- А на ваших самоварах репетируй не репетируй, ни черта не получится.
Не придя ни к какому соглашению, обе стороны остались на месте и упрямо
заиграли - каждая свое. Вниз по реке понеслись звуки, какие мог бы
издать только трамвай, медленно проползающий по стеклу. Духовики исполняли
военный марш Кексгольмского лейб-гвардии полка, а звуковое оформление
- негрскую пляску "Антилопа у истоков Замбези". Скандал был прекращен
личным вмешательством председателя тиражной комиссии.
В этот день пароход останавливался два раза. У Козьмодемьянска простояли
до сумерек. Обычные операции были произведены: вступительный митинг,
тираж выигрышей, выступление театра Колумба, балалаечник и танцы
на берегу. Все это время концессионеры работали в поте лица. Несколько
раз прибегал завхоз и, получая заверения в том, что к вечеру все будет
готово, успокоенно возвращался к исполнению прямых своих обязанностей.
В одиннадцатом часу великий труд был закончен. Пятясь задом, Остап и
Воробьянинов потащили транспарант к капитанскому мостику. Перед ними,
воздев руки к звездам, бежал толстячок - заведующий хозяйством. Общими
усилиями транспарант был привязан к поручням. Он высился над пассажирской
палубой, как экран. В полчаса электротехник подвел к спине транспаранта
провода и приладил внутри его три лампочки. Оставалось повернуть
выключатель.
Впереди, вправо по носу, уже сквозили огоньки города Васюки.
На торжество освещения транспаранта заведующий хозяйством созвал все
население парохода. Ипполит Матвеевич и великий комбинатор смотрели на
собравшихся сверху, стоя по бокам темной еще скрижали.
Всякое событие на пароходе принималось плавучим учреждением близко к
сердцу. Машинистки, курьеры, ответственные работники, колумбовцы и пароходная
команда столпились, задрав головы, на пассажирской палубе.
- Свет! - скомандовал толстячок.
Транспарант осветился.
Остап посмотрел вниз на толпу. Розоватый свет лег на лица. Зрители
смеялись. Потом наступило молчание. И суровый голос снизу сказал:
- Где завхоз?
Голос был настолько ответственный, что завхоз, не считая ступенек,
кинулся вниз.
- Посмотрите, - сказал голос, - полюбуйтесь на вашу работу!
- Сейчас вытурят! - шепнул Остап Ипполиту Матвеевичу.
Остап, как и всегда, был прав. На верхнюю палубу, как ястреб, вылетел
толстячок.
- Ну, как транспарантик? - нахально спросил Остап. - Доходит?
- Собирайте вещи! - закричал завхоз.
- К чему такая спешка?
- Со-би-рай-те вещи! Чтоб духу вашего здесь не было!
- И как это у вас, толстячок, хорошо выходит.
- Вон!
- Что? А выходное пособие?
- Вы под суд пойдете! Наш начальник не любит шутить!
- Гоните его! - донесся снизу ответственный голос.
- Нет, серьезно, вам не нравится транспарант? Это в самом деле неважный
транспарант?
Продолжать игру не имело смысла. "Скрябин" уже пристал к Васюкам, и с
парохода можно было видеть ошеломленные лица васюкинцев, столпившихся на
пристани. В деньгах категорически было отказано. На сборы было дано пять
минут. Две из них отравил только теперь спохватившийся Ник. Сестрин. Он
искал пропавший стул.
- Сучья лапа! - сказал Симбиевич-Синдиевич, когда компаньоны сходили
на пристань. - Поручили бы оформление транспаранта мне. Я б его так сделал,
что никакой Мейерхольд за мной бы не угнался.
На пристани концессионеры остановились и посмотрели вверх. В черных
небесах сиял транспарант.
- М-да, - сказал Остап, - транспарантик довольно дикий. Мизерное исполнение!
Искусство сумасшедших, пещерная живопись или рисунок, сделанный хвостом
непокорного мула, по сравнению с транспарантом Остапа казались музейными
ценностями. Вместо сеятеля, разбрасывающего облигации, шкодливая
рука Остапа изобразила некий обрубок с сахарной головой и тонкими
плетьми вместо рук.
Позади концессионеров пылал светом и гремел музыкой пароход, а впереди,
на высоком берегу, был мрак уездной полночи, собачий лай и далекая
гармошка.
- Резюмирую положение, - сказал Остап жизнерадостно, - пассив: ни
гроша денег, три стула уезжают вниз по реке, ночевать негде и ни одного
значка деткомиссии*. Актив: путеводитель по Волге, издания 1926 года*,
пришлось позаимствовать у мосье Симбиевича в каюте. Бездефицитный баланс
подвести очень трудно. Ночевать придется на пристани.
Концессионеры устроились на пристанских лавках. При свете дрянного
керосинового фонаря Остап прочел из путеводителя:
"На правом высоком берегу город Васюки*. Отсюда отправляются лесные
материалы, смола, лыко, рогожи, а сюда привозятся предметы широкого потребления
для края, отстоящего на 50 километров от железной дороги. В городе
8000 жителей, государственная картонная фабрика с 320 рабочими, маленький
чугунолитейный, пивоваренный и кожевенный заводы. Из учебных заведений,
кроме общеобразовательных, лесной техникум".
- Положение гораздо серьезнее, чем я предполагал, - сказал Остап. -
Выколотить из васюковцев деньги представляется мне пока что неразрешимой
задачей. А денег нам нужно не менее тридцати рублей. Во-первых, нам нужно
питаться, и, во-вторых - нам нужно обогнать тиражную лоханку и встретиться
с колумбовцами на суше - в Сталинграде.
Ипполит Матвеевич свернулся, как старый худой кот после стычки с молодым
соперником - кипучим владетелем крыш, чердаков и слуховых окон.
Остап разгуливал вдоль лавок, соображая и комбинируя. К. часу ночи
великолепный план был готов. Бендер улегся рядом с компаньоном и заснул.
С утра по Васюкам ходил высокий худой старик в золотом пенсне и в коротких,
очень грязных, испачканных клеевыми красками сапогах. Он наклеивал
на стены рукописные афиши:
22 июня 1927 г.
В помещении клуба "Картонажник"
состоится
лекция на тему:
"Плодотворная дебютная идея"
и
Сеанс одновременной игры в шахматы
на 160 досках
гроссмейстера (старший мастер)* О. Бендера.
Все приходят со своими досками.
Плата за игру - 50 коп. Плата за вход - 20 коп.
Начало ровно в 6 час. веч.
Администратор К. Михельсон.
Сам гроссмейстер тоже не терял времени. Заарендовав клуб за три рубля,
он перебросился в шахсекцию, которая почему-то помещалась в коридоре
управления коннозаводством.
В шахсекции сидел одноглазый человек и читал роман Шпильгагена в пантелеевском
издании*.
- Гроссмейстер О. Бендер! - заявил Остап, присаживаясь на стол. -
Устраиваю у вас сеанс одновременной игры.
Единственный глаз васюкинского шахматиста раскрылся до пределов, дозволенных
природой.
- Сию минуточку, товарищ гроссмейстер! - крикнул одноглазый. - Присядьте,
пожалуйста. Я сейчас.
И одноглазый убежал. Остап осмотрел помещение шахматной секции. На
стенах висели фотографии беговых лошадей, а на столе лежала запыленная
конторская книга с заголовком: "Достижения Васюкинской шахсекции за 1925
год".
Одноглазый вернулся с дюжиной граждан разного возраста. Все они по
очереди подходили знакомиться, называли фамилии и почтительно жали руку
гроссмейстера.
- Проездом в Казань, - говорил Остап отрывисто, - да, да, сеанс сегодня
вечером, приходите. А сейчас, простите, не в форме, устал после
Карлсбадского турнира*.
Васюкинские шахматисты внимали Остапу с сыновьей любовью. Остапа несло.
Он почувствовал прилив новых сил и шахматных идей.
- Вы не поверите, - говорил он, - как далеко двинулась шахматная
мысль. Вы знаете, Ласкер* дошел до пошлых вещей, с ним стало невозможно
играть. Он обкуривает своих противников сигарами. И нарочно курит дешевые,
чтобы дым противней был. Шахматный мир в беспокойстве.
Гроссмейстер перешел на местные темы.
- Почему в провинции нет никакой игры мысли! Например, вот ваша шахсекция.
Так она и называется - шахсекция. Скучно, девушки! Почему бы
вам, в самом деле, не назвать ее как-нибудь красиво, истинно по-шахматному.
Это вовлекло бы в секцию союзную массу. Назвали бы, например, вашу
секцию - "Шахматный клуб четырех коней", или "Красный эндшпиль", или
"Потеря качества при выигрыше темпа". Хорошо было бы! Звучно!
Идея имела успех.
- И в самом деле, - сказали васюкинцы, - почему бы не переименовать
нашу секцию в клуб четырех коней?
Так как бюро шахсекции было тут же, Остап организовал под своим почетным
председательством минутное заседание, на котором секцию единогласно
переименовали в шахклуб четырех коней. Гроссмейстер собственноручно,
пользуясь уроками "Скрябина", художественно выполнил на листе картона
вывеску с четырьмя конями и соответствующей надписью.
Это важное мероприятие сулило расцвет шахматной мысли в Васюках.
- Шахматы! - говорил Остап. - Знаете ли вы, что такое шахматы? Они
двигают вперед не только культуру, но и экономику! Знаете ли вы, что
шахматный клуб четырех коней при правильной постановке дела сможет совершенно
преобразить город Васюки?
Остап со вчерашнего дня еще ничего не ел. Поэтому красноречие его было
необыкновенно.
- Да! - кричал он. - Шахматы обогащают страну! Если вы согласитесь на
мой проект, то спускаться из города на пристань вы будете по мраморным
лестницам! Васюки станут центром десяти губерний! Что вы раньше слышали
о городе Земмеринге*? Ничего! А теперь этот городишко богат и знаменит
только потому, что там был организован международный турнир. Поэтому я
говорю: в Васюках надо устроить международный шахматный турнир!
- Как? - закричали все.
- Вполне реальная вещь, - ответил гроссмейстер, - мои личные связи и
ваша самодеятельность - вот все необходимое и достаточное для организации
международного Васюкинского турнира. Подумайте над тем, как красиво
будет звучать - "Международный Васюкинский турнир 1927 года". Приезд Хозе-Рауля
Капабланки, Эммануила Ласкера, Алехина, Нимцовича, Рети, Рубинштейна,
Мароци, Тарраша, Видмара и доктора Григорьева* - обеспечен.
Кроме того, обеспечено и мое участие!
- Но деньги! - застонали васюкинцы. - Им же всем деньги нужно платить!
Много тысяч денег! Где же их взять?
- Все учтено могучим ураганом*! - сказал О. Бендер. - Деньги дадут
сборы!
- Кто же у нас будет платить такие бешеные деньги? Васюкинцы...
- Какие там васюкинцы! Васюкинцы денег платить не будут. Они будут их
по-лу-чать! Это же все чрезвычайно просто. Ведь на турнир с участием таких
величайших вельтмейстеров съедутся любители шахмат всего мира. Сотни
тысяч людей, богато обеспеченных людей, будут стремиться в Васюки.
Во-первых, речной транспорт такого количества людей поднять не сможет.
Следовательно, НКПС построит железнодорожную магистраль Москва - Васюки.
Это - раз. Два - это гостиницы и небоскребы для размещения гостей. Три -
это поднятие сельского хозяйства в радиусе на тысячу километров: гостей
нужно снабжать - овощи, фрукты, икра, шоколадные конфекты. Дворец, в котором
будет происходить турнир, - четыре. Пять - постройка гаражей для
гостевого автотранспорта. Для передачи всему миру сенсационных результатов
турнира придется построить сверхмощную радиостанцию. Это - в-шестых.
Теперь относительно железнодорожной магистрали Москва - Васюки. Несомненно,
таковая не будет обладать такой пропускной способностью, чтобы
перевезти в Васюки всех желающих. Отсюда вытекает аэропорт "Большие Васюки"
- регулярное отправление почтовых самолетов и дирижаблей во все
концы света, включая Лос-Анжелос и Мельбурн.
Ослепительные перспективы развернулись перед васюкинскими любителями.
Пределы комнаты расширились. Гнилые стены коннозаводского гнезда рухнули,
и вместо них в голубое небо ушел стеклянный тридцатитрехэтажный дворец
шахматной мысли. В каждом его зале, в каждой комнате и даже в проносящихся
пулей лифтах сидели вдумчивые люди и играли в шахматы на инкрустированных
малахитом досках. Мраморные лестницы действительно ниспадали
в синюю Волгу. На реке стояли океанские пароходы. По фуникулерам подымались
в город мордатые иностранцы, шахматные леди, австралийские поклонники
индийской защиты, индусы в белых тюрбанах - приверженцы испанской
партии, немцы, французы, новозеландцы, жители бассейна реки Амазонки и,
завидующие васюкинцам, - москвичи, ленинградцы, киевляне, сибиряки и
одесситы. Автомобили конвейером двигались среди мраморных отелей. Но вот
- все остановилось. Из фешенебельной гостиницы "Проходная пешка" вышел
чемпион мира Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера. Его окружали дамы. Милиционер,
одетый в специальную шахматную форму (галифе в клетку и слоны на
петлицах), вежливо откозырял. К чемпиону с достоинством подошел одноглазый
председатель васюкинского клуба четырех коней. Беседа двух светил,
ведшаяся на английском языке, была прервана прилетом доктора Григорьева
и будущего чем
...Закладка в соц.сетях
