Комментарий

Идея проекта и общая редакция Виталия Бабенко.

И. Ильф и Е. Петров завершили роман "Двенадцать стульев" в 1928 году,
но еще до первой публикации цензоры изрядно сократили, "почистили" его.
Правка продолжалась от издания к изданию еще десять лет. В итоге книга
уменьшилась почти на треть. Публикуемый ныне вариант - первый полный -
реконструирован по архивным материалам. Книга снабжена обширным историко-литературным
и реальным комментарием.

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги
или любой ее части запрещается без письменного разрешения издателя. Любые
попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

УДК 882-311.5 ISBN 5-7027-0505-Х ББК 83.3Р И 45

© Издательство "ВАГРИУС", первое издание на русском языке полного
авторского текста, 1997
© М. Одесский, Д. Фельдман, предисловие, комментарий, 1997

Легенда о великом комбинаторе,
или
Почему в Шанхае ничего не случилось

Происхождение легенды

В истории создания "Двенадцати стульев", описанной мемуаристами и
многократно пересказанной литературоведами, вымысел практически неотделим
от фактов, реальность - от мистификации.
Известно, правда, что будущие соавторы, земляки-одесситы, оказались в
Москве не позже 1923 года. Поэт и журналист Илья Арнольдович Файнзильберг
(1897-1937) взял псевдоним Ильф еще в Одессе, а вот бывший сотрудник
одесского уголовного розыска Евгений Петрович Катаев (1903-1942)
свой псевдоним - Петров - выбрал, вероятно, сменив профессию. С 1926 года
он вместе с Ильфом работал в газете "Гудок", издававшейся Центральным
комитетом профессионального союза рабочих железнодорожного транспорта
СССР.

В "Гудке" работал и Валентин Петрович Катаев (1897-1986), брат Петрова,
друг Ильфа, приехавший в Москву несколько раньше. Он в отличие от
брата и друга успел к 1927 году стать литературной знаменитостью: печатал
прозу в центральных журналах, пьесу его ставил МХАТ, собрание сочинений
готовило к выпуску одно из крупнейших издательств - "Земля и фабрика".

Если верить мемуарным свидетельствам, сюжет романа и саму идею соавторства
Ильфу и Петрову предложил Катаев. По его плану работать надлежало
втроем: Ильф с Петровым начерно пишут роман, Катаев правит готовые
главы "рукою мастера", при этом литературные "негры" не остаются безымянными
- на обложку выносятся три фамилии. Обосновывалось предложение
довольно убедительно: Катаев очень популярен, его рукописи у издателей
нарасхват, тут бы и зарабатывать как можно больше, сюжетов хватает, но
преуспевающему прозаику не хватает времени, чтоб реализовать все планы,
а брату и другу поддержка не повредит. И вот не позднее сентября 1927
года Ильф с Петровым начинают писать "Двенадцать стульев". Через месяц
первая из трех частей романа готова, ее представляют на суд Катаева, однако
тот неожиданно отказывается от соавторства, заявив, что "рука мастера"
не нужна - сами справились. После чего соавторы по-прежнему пишут
вдвоем - днем и ночью, азартно, как говорится, запойно, не щадя себя.
Наконец в январе 1928 года роман завершен, и с января же по июль он публикуется
в иллюстрированном ежемесячнике "30 дней".
Так ли все происходило, нет ли - трудно сказать. Ясно только, что при
упомянутых сроках вопрос о месте и времени публикации решался если и не
до начала работы, то уж во всяком случае задолго до ее завершения. В самом
деле, материалы, составившие январский номер, как водится, были загодя
прочитаны руководством журнала, подготовлены к типографскому набору,
набраны, сверстаны, сданы на проверку редакторам и корректорам,
вновь отправлены в типографию и т.п. На подобные процедуры - по тогдашней
журнальной технологии - тратилось не менее двух-трех недель. И художнику-иллюстратору,
кстати, не менее пары недель нужно было. Да еще и
разрешение цензуры надлежало получить, что тоже времени требует. Значит,
решение о публикации романа принималось редакцией журнала отнюдь не в
январе 1928 года, когда работа над рукописью была завершена, а не позднее
октября-ноября 1927 года. Переговоры же, надо полагать, велись еще
раньше.
С учетом этих обстоятельств понятно, что подаренным сюжетом вклад Катаева
далеко не исчерпывался. В качестве литературной знаменитости брат
Петрова и друг Ильфа стал, так сказать, гарантом: без катаевского имени
соавторы вряд ли получили бы "кредит доверия", ненаписанный или, как минимум,
недописанный роман не попал бы заблаговременно в планы столичного
журнала, рукопись не принимали бы там по частям. И не печатали бы роман
в таком объеме: все же публикация в семи номерах - случай экстраординарный
для иллюстрированного ежемесячника.
Разумеется, издание тоже было выбрано не наугад. В журнале "30 дней"
соавторы могли рассчитывать не только на литературную репутацию Катаева,
но и на помощь знакомых. Об одном из них, популярном еще в предреволюционную
пору журналисте Василии Александровиче Регинине (1883-1952), заведующем
редакцией, о его причастности к созданию романа мемуаристы и литературоведы
иногда упоминали, другой же, бывший акмеист Владимир Иванович
Нарбут (1888-1938), ответственный (т. е. главный) редактор, остался
как бы в тени. Между тем их дружеские связи с авторами романа и Катаевым-старшим
были давними и прочными. Регинин организовывал советскую печать
в Одессе после гражданской войны и, как известно, еще тогда приятельствовал
чуть ли не со всеми местными литераторами, а Нарбут, сделавший
при Советской власти стремительную карьеру, к лету 1920 года стал в
Одессе полновластным хозяином ЮгРОСТА - Южного отделения Российского телеграфного
агентства, куда пригласил Катаева и других писателей-одесситов.

В Москве Нарбут реорганизовал и создал несколько журналов, в том числе
"30 дней", а также издательство "Земля и фабрика" - "ЗиФ", где был,
можно сказать, представителем ЦК ВКП(б). Своим прежним одесским подчиненным
он, как отмечали современники, явно протежировал. И характерно,
что первое отдельное издание "Двенадцати стульев", появившееся в 1928
году, было зифовским. Кстати, вышло оно в июле, аккурат к завершению
журнальной публикации, что было оптимально с точки зрения рекламы, а в
этой области Нарбут, возглавлявший "ЗиФ", был признанным специалистом.
Нежелание мемуаристов и советских литературоведов соотнести деятельность
Нарбута с историей создания "Двенадцати стульев" отчасти
объясняется тем, что на исходе лета 1928 года политическая карьера бывшего
акмеиста прервалась: после ряда интриг в ЦК (не имевших отношения к
"Двенадцати стульям") он был исключен из партии и снят со всех постов.
Регинин же остался заведующим редакцией, и вскоре у него появился другой
начальник. Однако в 1927 году Нарбут еще благополучен, его влияния вполне
достаточно, чтобы с легкостью преодолевать или обходить большинство
затруднений, неизбежных при срочной сдаче материалов прямо в номер.
Если принять во внимание такой фактор, как поддержка авторитетного
Регинина и влиятельнейшего Нарбута, то совместный дебют Ильфа и Петрова
более не напоминает удачный экспромт, нечто похожее на сказку о Золушке.
Скорее уж это была отлично задуманная и тщательно спланированная операция
- с отвлекающим маневром, с удачным пропагандистским обеспечением. И
проводилась она строго по плану: соавторы торопились, работая ночи напролет,
не только по причине природного трудолюбия, но и потому, что вопрос
о публикации был решен, сроки представления глав в январский и все
последующие номера журнала - жестко определены.
Не исключено, кстати, что Нарбут и Регинин, изначально зная или догадываясь
о специфической роли Катаева, приняли его предложение, дабы помочь
романистам-дебютантам. А когда Катаев официально отстранился от соавторства,
Ильф и Петров уже предъявили треть книги, остальное спешно
дописывалось, правилось, и опытным редакторам нетрудно было догадаться,
что роман обречен на успех. Потому за катаевское имя, при столь удачной
мотивировке отказа, держаться не стоило. Кстати, история о подаренном
сюжете избавляла несостоявшегося соавтора и от подозрений в том, что он
попросту сдал свое имя напрокат.
Есть в этой истории еще один аспект, ныне забытый. Игра в "литературного
отца" - общеизвестная традиция, которой следовали многие советские
писатели, охотно ссылавшиеся на бесспорные авторитеты - вроде Максима
Горького. Но в данном случае традиция пародировалась, поскольку "литературным
отцом" был объявлен брат и приятель - Катаич, Валюн, как называли
его друзья. И не случайно в воспоминаниях Петрова история о сюжетном
"подарке" соседствует с сообщением об одном из тогдашних катаевских
псевдонимов - Старик Собакин (Старик Саббакин). Петров таким образом напомнил
читателям о подвергавшейся постоянным ироническим обыгрываниям
пушкинской строке: "Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил".
Получалось, что будущих соавторов благословил Старик Собакин.
Посвящением Катаеву открывалась и первая зифовская книга.

Текстология романа

Посвящение Катаеву сохранялось во всех последующих изданиях, а вот
сам роман быстро менялся. В журнальной публикации было тридцать семь
глав, в первом зифовском отдельном издании 1928 года - сорок одна, и,
наконец, во втором, тоже зифовском, выпущенном в 1929 году, осталось сорок.
Столько же оставалось и во всех последующих.
С точки зрения советских текстологов журнальный вариант "Двенадцати
стульев" и первое книжное издание - художественно неполноценны: первая
публикация вообще не в счет, поскольку текст сокращали применительно к
журнальному объему, в книжном же издании 1928 года авторы хоть и восстановили
ряд купюр, однако делали это наспех, так сказать, по инерции, а
позже сочли сделанное нецелесообразным, что и подтверждается вторым зифовским
вариантом. Здесь, по мнению текстологов, авторы подошли к роману
с максимальной взыскательностью, правили и сокращали не спеша, потому
сорокаглавный вариант принимался за основу при последующих переизданиях.
И в 1938 году, то есть еще при жизни одного из соавторов, сокращенный и
выправленный роман был включен в четырехтомное собрание сочинений, выпускавшееся
издательством "Советский писатель". Это издание, настаивают
текстологи, вполне правомерно считается эталонным и тиражируется десятилетиями.

Такой подход обусловлен не только личными пристрастиями исследователей,
но и общими принципами текстологии советской литературы. Априорно
подразумевалось, что литератор в СССР не скован ни цензурой, ни редакторским
произволом. Все разночтения в прижизненных изданиях советских
писателей полагалось интерпретировать как результат постоянно растущей
авторской "требовательности к себе", стремления к "художественной достоверности",
"художественной целостности" и т. п. В итоге проблемы восстановления
купюр и выявления цензурных искажений вообще не ставились. При
подготовке очередной публикации надлежало лишь выбрать вариант, отражающий
"последнюю волю автора", и тут наиболее репрезентативным - по определению
- оказывалось последнее прижизненное издание. Для "Двенадцати
стульев" - вариант 1938 года.

Ныне ситуация изменилась, и только от исследователей зависит, какими
критериями пользоваться при определении репрезентативности вариантов.
Потому целесообразно обратиться к исходному материалу - рукописям.
В архиве Ильфа и Петрова сохранились два варианта романа: автограф
Петрова и машинопись с правкой обоих соавторов. Самый ранний - автограф
- содержит двадцать глав. Названий у них нет. Похоже, этот вариант переписывался
Петровым с предшествующих черновиков набело, однако по ходу
соавторы вносили незначительные исправления: изменили, например, название
одного из городов, где разворачивалось действие, и т. д. Каждая глава
начиналась с новой страницы, более того, ей предшествовала еще и
страница-титул, где отдельно указывался номер главы прописью. Вероятно,
такой порядок удобен, когда рукопись сдается машинистке по главам. Машинописных
экземпляров было не менее двух, но сохранился только один.
После перепечатки, уже в машинописи, авторы изменили поглавное деление:
текст разбили не на двадцать, а на сорок три главы, и каждая получила
свое название. Тут, вероятно, сыграла роль журнальная специфика:
главы меньшего объема удобнее при распределении материала по номерам.
Затем роман был существенно сокращен: помимо глав целиком изымались эпизоды,
сцены, отдельные фразы. Сокращения, похоже, проводились в два этапа:
сначала авторами, что отражено в машинописном варианте, а потом редакторами
- по другому, несохранившемуся экземпляру правленной авторами
машинописи. Виной тому не только цензура: в журнале действительно приходилось
экономить объем, ведь и после всех сокращений публикация романа
чрезмерно затянулась.

Жертвуя объемом, авторы получали рекламу, да и жертвы в значительной
мере были заведомо временными: в книжном издании объем лимитирован не
столь жестко, при поддержке руководства издательства сокращенное легко
восстановить, а поддержкой руководства Ильф и Петров давно заручились.
Вероятно, договор с издательством был заключен одновременно или вскоре
после подписания договора с журналом, что отчасти подтверждается и мемуарными
свидетельствами. За основу взяли один из не тронутых редакторами
машинописных экземпляров, многие купюры в итоге были восстановлены. Полностью
неопубликованными остались лишь две главы (ранее, в автографе,
они составляли одну), но и без них книга чисто полиграфически оказалась
весьма объемной.
Основой второго книжного издания 1929 года была уже не рукопись, а
первый зифовский вариант, который вновь редактировали: изъяли полностью
еще одну главу, внесли ряд изменений и существенных сокращений в прочие.
Можно, конечно, считать, что все это сделали сами авторы, по собственной
инициативе, руководствуясь исключительно эстетическими соображениями. Но
тогда придется поверить, что за два года Ильф и Петров не сумели толком
прочитать ими же написанный роман, и лишь при подготовке третьей публикации
у них словно бы открылись глаза. Принять эту версию трудно. Уместнее
предположить, что новая правка была обусловлена вполне заурядными
обстоятельствами: требованиями цензора. И если в 1928 году отношения с
цензурой сановный Нарбут улаживал, то к 1929 году цензура мягче не стала,
а сановной поддержки Ильф и Петров уже не имели.
После второго зифовского издания они, похоже, не оставили надежду
опубликовать роман целиком. Две главы, что еще ни разу не издавались,
были под общим названием напечатаны в октябрьском номере журнала "30
дней" за 1929 год, то есть проведены через цензурные рогатки. Таким образом,
официально разрешенными (пусть в разное время и с потерями) оказались
все сорок три главы машинописи. Оставалось только свести воедино
уже апробированное и печатать роман заново. Но, как известно, такой вариант
"Двенадцати стульев" не появился.
Характер правки на различных этапах легко прослеживается. Роман, завершенный
в январе 1928 года, был предельно злободневен, изобиловал общепонятными
политическими аллюзиями, шутками по поводу фракционной
борьбы в руководстве ВКП(б) и газетно-журнальной полемики, пародиями на
именитых литераторов, что дополнялось ироническими намеками, адресованными
узкому кругу друзей и коллег-гудковцев. Все это складывалось в единую
систему, каждый элемент ее был композиционно обусловлен. Политические
аллюзии в значительной мере устранялись еще при подготовке журнального
варианта, изъяли также и некоторые пародии. Борьба с пародиями
продолжалась и во втором зифовском варианте - уцелели немногие. В последующих
изданиях исчезали имена опальных партийных лидеров, высокопоставленных
чиновников и т. п. Потому вариант 1938 года отражает не столько
"последнюю авторскую волю", сколько совокупность волеизъявлений цензоров
- от первого до последнего. И многолетняя популярность "Двенадцати
стульев" свидетельствует не о благотворном влиянии цензуры, но о качестве
исходного материала, который не удалось окончательно испортить.

Политический контекст

Популярным роман стал сразу же, разошелся на пословицы и поговорки -
результат крайне редкий для книги советских писателей. Критика, однако,
довольно долго пребывала в растерянности. Не заметить новый сатирический
роман, опубликованный центральным издательством, было нельзя, но и спорить
о его достоинствах или недостатках критики не торопились. Лишь 21
сентября 1928 года в газете "Вечерняя Москва" появилась небольшая рецензия,
подписанная инициалами "Л. К.", автор которой не без снисходительности
указывал, что хоть книга "читается легко и весело", однако в
целом "роман не поднимается на вершины сатиры", да и вообще "утомляет".
Затем критика умолкла надолго. По сути, обсуждение началось лишь после
того, как 17 июня 1929 года в "Литературной газете" под рубрикой "Книга,
о которой не пишут" была опубликована статья, где указывалось, что роман
"несправедливо замолчала критика".
В итоге, как известно, советские литературоведы условились считать
очевидным, что объект сатиры Ильфа и Петрова - "отдельные недостатки", а
не "советский образ жизни". Формула эта очень удобна, поскольку объясняет
практически все, ничего конкретно не касаясь. Однако первоначальная
растерянность опытных рецензентов подтверждает, что в 1928 году объяснение,
предложенное позже, было далеко не очевидным. Скорее уж очевидным
было то, что всегда ценили поклонники Ильфа и Петрова, оппозиционно
настроенные к режиму: авторы "Двенадцати стульев" шутили очень рискованно,
огульно высмеивали отечественную прессу, издевались над традиционными
советскими пропагандистскими установками. Критики-современники это,
безусловно, заметили, и все же нашлись у них основания не спешить с
разгромными отзывами.
Понятно, что и авторы романа, снискавшие к 1927 году известность в
качестве абсолютно лояльных газетчиков, да и покровительствовавший им
сановный Нарбут, известный своей осторожностью в вопросах идеологии,
рассчитывали не на разгромные рецензии. Значит, в 1927 году - при работе
над романом - дерзкие шутки Ильфа и Петрова признавались вполне уместными,
а вот в 1928 году их допустимость вызвала у современников серьезные
сомнения. Но сомнения эти разрешились в пользу авторов романа - после
"сигнала сверху", санкционировавшего благожелательный отзыв в "Литературной
газете".
Понадобилось время, чтобы рецензенты окончательно убедились: авторы
"Двенадцати стульев" не вышли за допустимые пределы и не собирались это
делать. Наоборот - они строго следовали требованиям конъюнктуры. Литературно-политической
конъюнктуры, сложившейся к началу работы над романом,
но отчасти изменившейся к моменту его издания. Под патронажем Нарбута
они написали книгу о том, что в Шанхае ничего особенного не случилось. И
таким образом выполнили партийную директиву.
Отметим, что действие в романе начинается весной и завершается осенью
1927 года - накануне юбилея: к 7 ноября готовилось широкомасштабное
празднование десятилетия со дня прихода к власти партии большевиков, десятилетия
Советского государства. На это же время - с весны по осень
1927 года - пришелся решающий этап открытой полемики официального партийного
руководства с "левой оппозицией" - Л. Д. Троцким и его единомышленниками.
Именно в контексте антитроцкистской полемики роман - такой,
каким он задумывался, - был необычайно актуален.
Оппозиционеры уже давно утверждали, что лидеры партии - И. В. Сталин
и Н. И. Бухарин - отказались ради упрочения личной власти от идеала "мировой
революции", а это неизбежно создает непосредственную угрозу существованию
СССР в условиях агрессивного "капиталистического окружения".
Апологеты же официального партийного курса доказывали в свою очередь,
что оппозиционеры - экстремисты, не умеющие и не желающие работать в условиях
мира и потому мечтающие о перманентных потрясениях "мировой революции",
о возрождении "военного коммунизма", тогда как правящая группа
Сталина-Бухарина - гарант стабильности, опора нэпа.
Весной 1927 года у оппозиционеров появились новые аргументы. Неудачей
завершились многолетние попытки "большевизировать" Китай, где шла многолетняя
гражданская война, широко обсуждавшаяся советской прессой. 15 апреля
советские газеты пространно-истерично сообщили о том, что в Шанхае
недавние союзники - китайские левые радикалы националистического толка -
изменили политическую ориентацию и приступили к уничтожению соотечественников-коммунистов.

Статья в "Правде" называлась "Шанхайский переворот", и это словосочетание
вскоре стало термином. Лидеры "левой оппозиции" объявили "шанхайский
переворот" закономерным результатом ошибочной сталинско-бухаринской
политики, из-за которой страна оказалась на грани военной катастрофы. По
их мнению, неудача в Китае, способствовавшая "спаду международного рабочего
движения", отдалила "мировую революцию" и помогла "консолидации сил
империализма", чреватой в ближайшем будущем тотальной войной всех буржуазных
стран со страной социализма. Опасность, настаивали оппозиционеры,
усугубляется еще и тем, что внутренняя политика правительства, нэп, снижает
обороноспособность страны, поскольку ведет к "реставрации капитализма",
множит и усиливает внутренних врагов, которые непременно будут
консолидироватъся с врагами внешними.

Сталинско-бухаринские пропагандисты попали в сложное положение: троцкисты
апеллировали к модели "осажденная крепость", базовой для советской
идеологии. Конечно, аргументы "левой оппозиции" легко было опровергнуть,
ссылаясь, к примеру, на то, что "мировая революция", как свидетельствует
недавний опыт, вообще маловероятна и "шанхайский переворот" - в самом
худшем случае - означает лишь безвозвратную потерю средств, потраченных
на экспансию в Китай, а вовсе не интервенцию, равным образом нет и
"внутренней угрозы". Однако в этом случае официальные идеологи вынуждены
были бы отвергнуть советскую аксиоматику: положения о "мировой революции",
о постоянной военной угрозе со стороны "империалистических правительств",
о заговорах "врагов внутренних" - ее неотъемлемые элементы.
Пришлось прибегнуть к экивокам, объясняя, что "шанхайский переворот"
- событие хоть и досадное, но не столь значительное, как утверждают оппозиционеры;
"мировая революция" все равно далека; война, конечно, неизбежна,
только начнется еще не скоро; Красная армия способна разгромить
всех агрессоров; что же до "врагов внутренних", то они никакой реальной
силы не представляют. Да и вообще нет нужды всем и каждому постоянно
рассуждать о "международном положении": на то есть правительство, а
гражданам СССР надлежит выполнять его решения.
На тезисах официальной пропаганды и строится сюжет "Двенадцати
стульев". Действие в романе начинается 15 апреля 1927 года, "шанхайский
переворот", главная газетная новость, обсуждается героями, однако обсуждается
между прочим, как событие вполне заурядное, никого не пугающее и
не обнадеживающее, все соображения героев романа о "международном положении"
подчеркнуто комичны, и тем более комичны попытки создать антисоветское
подполье. Авторы последовательно убеждают читателя: в СССР нет
питательной среды для "шпионской сети", "врагам внешним", даже если они
сумеют проникнуть в страну, не на кого там всерьез опереться, угрозы
"реставрации капитализма" нет. Это хоть и не согласовывалось с недавними
и позднейшими пропагандистскими кампаниями, но идеально соответствовало
правительственному "заказу" в конкретной ситуации - полемике с Троцким....

Представление

Литература

Периодика

Чтиво

Изучение

Двенадцать стульев. полный вариант

Закладка в соц.сетях