Жанр: Юмор
Рассказы
Антон Бутанаев
Рассказы
О РАБОТЕ, О СЕМЬЕ, О ВЕСНЕ... О РАЗНОМ ( антиромантика )
Понедельник, как известно, день тяжелый. Особенно, если это не понедельник,
а воскресенье, на которое перенесли рабочий день. Сознание того
факта, что понедельник будет лишь завтра, а работать нужно уже сегодня,
точит и гнетет душу. Особенно тяжело это в мае, если почки набухли, если
до импотенции далеко, как до Берлина пешком, и если посмотрел вчера
фильм с голыми женщинами, и если работа особенно и безнадежно надоела. И
вот сидит он, 100% мужчина, на стуле, на кресле, либо на скамейке. Может
быть, стоит. За компьютером ли, за станком, держит ли в руках циркуль
или лекало, без разницы, но кровь приливает, сердце стучит, а телефон,
изредка звоня, заставляет нервно дергаться в память о некогда любимой
женщине, вышедшей теперь замуж за менеджера по продажам чего-то. Кажется,
что жизнь летит к чертям собачим ( псу под хвост ) и уверенность от
того, что мучительная боль от ее прожития поджидает на смертном одре,
крепнет и сильнеет в молодом орагнизме. Хочется туда, на улицу, за
пыльное стекло, на волю, на тротуары, в метро, на такси, к женщинам. Хочется
женщину. Хочется любить и быть любимым. По настоящему, как пишут в
книжках, как бывает только раз в жизни; и на всю жизнь.
И вот, некий представитель рода человеческого, особенно чувствительный
к недельному циклу ( а иными словами говоря, к отрицанию поговорки
"понедельник день тяжелый" ), разбил-таки злополучное стекло. И
вовсе не в том дело, что отрицание слов "понедельник день тяжелый" вовсе
не означает, что "воскресенье - день легкий", оно может означать либо
"воскресенье - день еще более тяжелый, чем понедельник" либо "воскресенье
- ночь темная, хоть глаз выколи" либо еще что-нибудь с равной долей
вероятности; и не в том дело, что стекло, откровенно говоря, разбилось
само, посредством порыва ветра и града, творившегося в сей момент
за стенами учреждения, приютившего нашего героя, а в том, что аэродинамическим
приложением сил высосало нашего милого человека из здания, бросило
на улицу, и спало ему жизнь провидение, подвернув под ноги ему
прекрасную незнакомку. ( В скобках стоит упомянуть, что философское кредо
ее ( незнакомки ) совпадало несколько с кредо нашего героя, а зарплата
отличалось в меньшую сторону раза этак в полтора ). И была ночь любви,
и обещания жениться звучали клятвенно ( а так же и не менее клятвенно
выйти замуж с женской стороны ), и еще множество чего случилось тогда;
и настал понедельник.
А понедельник, как известно, день тяжелый. И жена, как объект бытия,
в такой день ( особенно жена с параллельным философским кредо ) не особенно
катит, если к тому же не умеет приготовить как следует кофе; и
размер лифчика ее оказался недостаточно обширен. "Что же теперь ? Весна
кончилась ?" - спросите Вы. Отнюдь. Календарная весна в самом разгаре, и
никакой понедельник не сможет этого факта умалить. Весна исчерпалась
вместе с гормональной бурей в теле нашего героя, и в мозгу его; и он
посчитал за счастье броситься назад, на работу, на волю, как ни парадоксально
это звучит; выдумав в оправдание перед совестью кучу гениальных
алгоритмов, которые возведут его впоследствии на ранг выше по служебной
лестнице. Только ( зато ) героиня вышла из этого весеннего сумашествия
вроде бы победительницей, пройдя через ЗАГС и роддом, через обязанности
жены, она все же смогла не вернуться на работу тем понедельничным утром,
нарушив, таким образом, замкнутый серый круг будней, точивший нашего героя
шесть дней в неделю, кроме воскресенья. Но если призадуматься, то и
воскресенье тоже...
БАБУШКА
Шагает Федотка по проселку с сумкой через плечо. Пылит проселок, по
небу тучи расплываются, пахнет чебрецом. Тихо и нет никого вокруг. Федотка
не смотрит по сторонам, и вверх не смотрит - не приучен. Федотка
под ноги глядит, выполняя волю отца, чтобы не спотыкаться. А кругом -
безветренный июль, пруды с русалками, полынь да конопля. Кругом поезда
на восток и на запад, молодые красивые девушки, которые... хотя нет, об
этом чуть позже. Но все равно, даже без молодых и красивых, даже без
просто молодых, даже без просто девушек романтики кругом вдовлоь. Вот
она, на железнодорожной насыпи, там, где проедет через час поезд "Владивосток-Москва",
и другой, "МоскваВладивосток", только в другую сторону.
Романтика волновала и будоражила Федотку, и, честно говоря, мешала ему
жить, мешала шагать по проселку с сумкой через плечо.
Родители Федотки были людьми веселыми. Момент его, Федотки, зачатия,
пришелся у них как раз на какой-то шумный праздник с принятием различного
горячительного. Пахло винными парами, как в раю, если бы он был создан
Богом-алкоголиком. Было весело и приятно, и к тому же все разошлись.
А на следущее утро Федотка уже существовал, клетки его делились и размножались.
Еще через некоторое время он родился и повзрослел, с бельмом
на глазу и с трудом подбирая слова. Волосы, как солома, торчащие в разные
стороны, взгляд под ноги, чтобы не спотыкаться, и несколько десятков
слов, чтобы скрасить и упростить себе существование, чтобы не считали
немым. Вот и весь портрет.
В трех разных направлениях от Федотки, на разных расстояниях стояли
три здания, три дворца, три королевства: монастырь, зона и банк. В километре
к югу от Федотки - монастырь, в пяти на северо-восток - зона, а
делеко назад, километров с тридцать к северу, в городе - банк. Во всех
этих местах бывал человек по имени Иван Петрович, тот, кто был Федотке
приставлен сверху. Федотка знал уже, что у всех есть или должен быть такой
приставленный сверху человек, и считал, что это в порядке вещей. У
всех, КОМУ приставляют. А другие, КОТОРЫХ приставляют, имели, соответственно
каждый своего Федотку. И когда Федотка резво ковылял по городу
за Иваном Петровичем, имея возможность не смотреть себе под ноги, а
смотреть на Ивана Петровича спину, он успевал замечать разных людей вокруг.
Какие-то были похожи на него и Ивана Петровича, это были, как запомнил
Федотка, "мужчины". В таких случаях Федотка пытался определить,
приставляют ли их к кому-нибудь или приставляют к ним. Но никогда не успевал
- быстро менялись картины в городе, даже когда стоишь на месте, а
если еще и за Иваном Петровичем надо поспевать, то и вовсе ничего не
разберешь. Но попадались еще и люди другого сорта - этих Федотка знал
как "женщин", "девушек", так его учили. В них Федотка вообще ничего не
мог понять. То они казались ему все разными, то наоборот, как будто у
них у всех одно лицо. И это каким-то странным образом зависело от погоды,
и от Ивана Петровича. Вернее, что от чего зависело, Федотка не знал.
Но тем не менее чем солнечнее было на улице, тем больше разных женщин
видел Федотка. И чем менее страшен был Иван Петрович, тем сильнее разнились
женщины в Федоткиных глазах. А Иван Петрович временами бывал очень
страшен. "Ну и правильно, его же приставляют", - думал Федотка спокойно.
Сейчас Федотка шел в монастырь. Монастырь был женский, но Федотка
этого не знал, как не знал и того, что монастырям принято различаться на
женские и мужские. Не знал так же Федотка и о том, что и зоны различаются
по половому признаку, и что та зона, где бывал он с Иваном Петровичем,
тоже была женской. А если мимоходом вспомнить про банк, то следует
признать, что и там женщин имелось некое достаточное количество. Честно
говоря, Федотка вообще плохо отличал зону от монастыря - и там и там его
провожали на кухню и кормили кашей, иногда с маслом. Зона даже нравилась
Федотке больше - тамошняя повариха, обширная женщина со шрамом на щеке,
время от времени гладила Федотку по голове, называла его "морячком", и
изредка просила его принести угля для печки. А после того, как уголь Федотка
приносил, говорила ему, что он "мужик", и давала добавки. В монастыре
было похуже - там Федотку садили одного за стол, и смотрели на него
то с жалостью, что Федотка просто ненавидел, то просто никак, как будто
Федотки здесь вообще не было. Казалось, можно было и заорать, и разбить
вдребезги тарелку с кашей - ничего не помогало от монастыря. Как-то раз
Федотка проверил - и правда, ничего не изменилось, только потом, вечером,
Иван Петрович дал Федотке подзатыльник. Так, не сильный, профилактический.
Ну а хуже всего был банк. С этими его мерзкими окошечками, с отвратительным
запахом женских тел, причем чем ярче и красивее женщина, тем
отвратнее. И что поразило однажды Федотку, так это то, что запах оказался
ненатуральным - прямо при нем одна из "женщин", или "девушек", Федотка
не разобрал точно, кто именно, достала из сумочки флакон с чем-то
желтым и намазала себе шею этим паскудством. Федотка не смог там больше
оставаться, он выскочил тогда на улицу и с ужасом ждал Ивана Петровича,
страшного, как грозовая туча.
Федотка никак не мог понять, зачем нужны все эти королевства, эти
банки, монастыри и зоны. Зачем и кому понадобилось собирать столько
"женщин" и "девушек" в одном месте ? Ведь чувствовалось, что абсолютно
все в этих королевствах прокисло и мерзко воняет, причем хуже всего было
в банке. В монастыре было тоже нестерпимо плохо, и серо до безобразия,
но все же получше. Там у Федотки всегда начинала болеть, просто раскалываться,
голова, но хотя бы не тошнило. Боль сразу проходила за воротами
мрачного здания, безнадежно пропахшего плесенью. Зона была еще туда-сюда,
особенно кухня; но когда Федотка видел колонны "женщин" и "девушек",
проходящих из одной части королевсва в другую, пусть от них и не воняло,
как в банке, но все же впечатление оставалось тягостное. Федотка не понимал,
как может Иван Петрович заговаривать с этими "женщинами". А может
он заговаривал только с "девушками" ? Федотка никак не мог научиться их
различать.
И все же зачем их так много в одном месте ? Вот, например, в парке,
на скамейках, там, где концентрация женщин-девушек в общей массе не превышала
двух третей, Федотке противно не было. Даже наоборот, особенно в
те часы, когда женщины-девушки разнилсь, Федотке становилось как-то лучше.
"Приятно," - вспоминал он тогда подходящее слово. И Иван Петрович в
подобные минуты уже не так становился страшен. И можно было оторвать
свой взгляд от своих ног и при этом не спотыкаться.
Лишь одна женщина-девушка не вызывала у Федотки раздражения никогда.
Про нее Иван Петрович сказал Федотке, что она ему приходится бабушкой.
Она иногда приезжала к Федотке, в дом, где он жил не один, а с многими,
многими товарищами: с Ванькой, с Васькой, с Лысым и еще с "сорока лбами",
как выражался Иван Петрович. Федотка так и не понял, почему эта
женщина-девушка, его бабушка, не вызывала у него раздражения. Может оттого,
что от нее ничем не пахло, может оттого, что она почти ничего не
говорила Федотке, не заставляя его в ответ мучительно вспоминать подходящие
слова. Может оттого, что она была ему "родня", как тоже говорил
Иван Петрович. Можно сказать, что она даже Федотке нравилась. Он считал
ее самой лучшей девушкой из всех тех "женщин" и "девушек", которых ему
приходилось встречать в банке, зоне и монастыре, а так же на сумашедших
улицах быстрого-быстрого города.
БАЛКОН
Вид с моего балкона шикарный. Урбанистический такой. Машины носятся,
пешеходы ходят, да и улица, слава Богу, довольно центральная - женщины
здесь красивые перемещаются, глаз не оторвешь. Сижу. Смотрю вниз. Курить
неохота.
- Странный вы какой-то, дяденька, - слышу голос сверху.
Определяю, что ребенок говорит, и голову задираю. Да, девочка, цветы
поливает и на макушку мне при этом так бессовестно капает.
- Это почему еще ? - интересуюсь я, уворачиваясь от подленьких холодненьких
струек.
- Ой, извините пожалуйста, я нечаянно, - смущается девочка и прячет
лейку, смачно попав мне напоследок за шиворот, и поясняет:
- Лицо у вас странное.
- Что значит странное ? - удивляюсь я.
- Смотрите вы как-то по волчьи, - поясняет она, глядя на меня большими
глазами сверху вниз и улыбаясь.
- Ну прости, - пытаюсь отшутиться я, и получаю за это еще каплю в
ухо, остаточную какую-то. - Да ты не бойся, - продолжаю я уже панибратским
тоном, - я тебя есть не буду.
- А я и не боюсь, - отвечает девочка, и, взмахнув на прощание длинными
светлыми волосами, скрывается с поля зрения. Под самым балконом шагают
тем временем две стройные дамы, с умопомрачительно длинными ногами,
которых мне приходится долго провожать тоскливым, и как доплнительно выяснилось,
еще и волчьим взглядом.
Иду затем вглубь дома, в квартиру мою, достаю из холодильника пиво.
Бутылочку ноль пять. И снова появляюсь на балконе. Красота ! Погода -
класс, прохожие - прелесть. А те красотки, которых я взглядом провожал,
на пляж скорее всего направляются. На пляже сейчас хорошо, вода теплая,
девочки красивые, мальчики... Прокат водных лыж, наверно, работает. И
тут бутылочка ноль пять подло заканчивается. Заканчивается и хорошая погода
вместе с ней, красотки успешно ловят мотор и стремительно скрываются
в направлении коммунального моста, оставляя меня в совершеннейшем
одиночестве.
- Эй, сосед, дай пива попить, - слышу я голос справа, с соседнего
балкона. Округлое маловолосатое существо смотрит на меня просящим взглядом,
находясь при этом в небритом состоянии.
- Так нету больше, - грешу я против истины, - да и потом как я тебе
передам ? - спрашиваю соседа.
- Как ? Я вон доску протяну, - с готовностью изобретает сосед на ходу,
и уже даже отыскивает ее где-то на дне балкона своего. - А ?
- Так нету больше, - грешу я вторично, без каких-либо угрызений совести.
- Жаль, - расстраивается сосед, прилаживая доску обратно, пыхтя при
этом и демонстрируя мощный зад, с дыркой на тренировочных штанах.
- Пойду телевизор смотреть. Футбол. Наши там играют.
И снова я в одиночестве.
Но тем не менее птички чирикают, машины носятся, друг друга обгоняя,
парочки целуются, а в окне напротив некто разгуливает в голом виде, демонстративно
меня не стесняясь и щеголяя довольно симпатичным бюстиком,
в моем вкусе. Портит идиллию эту переодически появляющееся мужское тело,
в высшей степени антихудожественное, волосатое, насколько можно разглядеть
с такого расстояния, и чем-то напоминающее слова "кавказ" и "шашлык".
Плюю вниз, как первоклассник на перемене. Плевок летит долго, по отвесной
траектории, до урны не долетает метров с десяток, но и на скамейку,
слава Аллаху, тоже не попадает, мирно приземляясь на прямой, соединяющей
песочницу и какую-то милую старушку, в точке, разделяющей прямую
в пропорции одна третья к двум третьим, если отсчитывать от старушки.
Кратковременая акция плевания, таким образом, успешно заканчивается, и
снова становится скучновато.
Солнце тем временем прячется за тучку-овечку, к остановке подваливает
чумазый троллейбус, извергая из чрева своего так называемых пассажиров,
много-много разных людишек, спешащих по своим делам и просто прогуливающихся.
Улица на некоторое время становится сильно людной, пестрой, веселой;
радостное такое зрелище, которое странным образом наводит меня на
мысли о работе, о службе моей в одной конторе, в обществе многих приятных
дам, и дам, приятных, как говорится, во всех отнощениях. Есть там и
мужчины, и много денег. Последних там так много, что даже голова иногда
от этого кружится, приходится кофе в таких случаях у Леночки-буфетчицы
заказывать, черный, с двойным сахаром. Помогает.
Тучка-овечка превратилась тем временем в тучку-зайку, и в тучку-кильку
после, солнышко выплюнула, расстроилась конфузу такому и растаяла.
А я темные очки надел, отсутствие небритого соседа своего на соседнем
балконе проверил, и еще за пивом в холодильник сгонял, теперь и
правда за последним. Пить его из-за соседа пришлось быстро, чтобы не
уличил негодяй этот поступок мой бессовестный, да и уважать ненароком
меня из-за этого не перестал. Уважения ведь в наше время вещь о какая
необходимая, куда нам без него, даже вода горячая в квартире неуважаемого
человека и то не по всем дням бывает.
В общем, зубы ныли от холодного пива, но темные очки компенсировали -
приятно глаз расслабить в такой солнечный день. Занавески в окне напротив
задернули, мелькнув напоследок симпатичным бюстиком, голуби над дорогой
пролетели, и сирена милицейская провыла стремительно, слева направо,
в напралении коммунального моста. Скучно и грустно. Отпуск.
Теперь я девушку внизу наблюдаю. Довольно приятную, и к будке телефона-автомата
спешащюю. Заскочила она в него, и тут же, секунд через несколько,
телефон в квартире радостно зазвонил - бегу поднимать трубку.
- Алло ! - и быстрее, быстрее, на балкон выбираюсь, с телефонным аппаратом,
шнуром, как плеткой манипулирую, чтобы за мебель разную не цеплялся.
- Игорь ?
- Я, конечно я. Что-то я тебя не узнал сразу. Тебе этот сарафанчик
очень даже идет, милая моя. - вкрадчивым голосом вещаю, безмерно радуясь
при этом такому достижению прогресса, как телефон, и восхваляя в уме его
изобретателя.
- Ах, этот сарафан... Но откуда ты знаешь ? - удивляется она.
- А я ясновидец, - поясняю, - не хрен какой-нибудь. Надо было знать,
с кем связываешься, - шучу. И усугубляю:
- А вот под сарафаном у тебя... А ну трубку к груди приложи ! Она
прикладывает. Но не к груди. Я неожиданно краснею, кажется. Уши слегка
горят.
- Я же к груди просил, вредная, противная девчонка. В телефонной будке
хихикают, там легкая истерика:
- Ну хватит дурить меня. Ты что, видишь меня, что ли ?
- Чувствую, - отвечаю я. - У меня с тобой тонкая непостижимая беспроволочная
связь.
- Ага, - саркастически изрекает трубка, - с сарафаном моим. Только не
говори мне, что это любовь.
- Молчу, молчу, о мой повелитель. - отвечаю я и замолкаю покорно.
- Ну ладно, ясновидец, адрес-то давай, я к тебе и подлечу моментально.
Я тут из автомата у киоска звоню. Я сообщаю набор слов и цифр,
местоприбывание мое идентифицирующих, и добавляю:
- А ну-ка повернись на двести семдесят градусов по часовой ! И умная
девочка, с университетским дипломом, с золотой медалью за окончание школы,
и с глубокими-глубокими, нежными-нежными, серыми-серыми глазами, поворачивается
на девяносто против, демонстрируя скрытый сарафаном бюстик
чуть получше, чем в окне напротив.
- Второй балкон слева на пятом этаже, - сообщаю я, снимаю темные очки,
и ору уже что есть мочи:
- На-таш-ка ! Я здесь !
И машу что есть у меня размаху руками, распугивая при этом разных
пернатых; и трусливых сограждан тоже.
Она замечает меня, машет в ответ, но молча, и убегает искать подъезд.
Я улыбаюсь, и поднимаюсь с намерением пройти ко входной двери квартиры
моей, и предвкушаю поцелуй с любимой девушкой; и тут появляется на соседнем
балконе небритый сосед, безумно радуя меня своим заявлением с использованием
ненормативной лексики, что наши опять продули, редиски, люди
нехорошие, что и ноги у них растут не оттуда, и вратарь у них дебил,
и детки его тоже, по всей видимости, дебилы.
- Да тьфу на них ! - резюмирует сосед, отворачивается от меня и продолжает
ворчать, но что именно, разобрать уже совершенно невозможно. И
мне безумно жаль, что не дал я ему пива, ведь Наташка мне нагоняй сделает,
что напился, а соседу что, ему нагоняй делать некому, холостяк на
пенсии, пиво для него - святое. Дзинь-блям - входной звонок подал признаки
жизни. Мчусь открывать. И вот она - Наталия - передо мной во всей
своей красе, с пакетом в руке, а в пакете какие-то книжки. Поцеловались
мы, конечно, и нагоняй, естественно, я сразу и получил:
- Ах ты опять напился ! А еще экстрасенс. Мне тоже дай.
- Больше нет. - мне стыдно, - Я не знал, что ты сегодня будешь. - А
почему экстрасенс ?
- Ну а кто мое нижнее белье угадывал ? Да, между прочим, угадал ?
- Наташка смеется, - А пива ты мне зря не оставил. Тут я жестом фокусника
извлекаю из-за спины цветок неизвестной породы, взращиваемый на
балконе моими родственниками, в надежде хоть как-то загладить позор отсутствия
пива. И презентую его даме сердца.
- Ой, как мило ! - радуется Наташка.
Угадал нижнее белье я парой минут позже. В разных книжках мне доводилось
читать, что в любви быват так называемые будни, которые надо уметь
успешно преодолевать. Так вот сегодня имели место быть явно не они, сегодня,
сейчас, у любви скорее всего имел место быть праздник.
Освободив даму сердца от верхней одежды, я увидел, что нижнее белье
присутствовало на ней лишь в виде трусиков черного цвета, вполне, на мой
взгляд, симпатичных, под которыми находилась моя женщина, не работающая
моделью по непонятным мне причинам. Потом события развивались следующим
образом: мы приняли позу, в котрой джентельмен хорошо видит потолок, а
леди предоставляется прекрасный вид из окна, котрорым она, честно говоря,
в этот момент интересовалась мало, а интересовалась она как раз более
всего джентельменом, медленно покрывающимся испариной и пребывающим
в уверенности, что все происходящее кругом - дьявольски приятная и веселая
штука. И вот как раз в тот момент, когда интерес этот уже подбирался
к максимуму, раздался телефонный звонок.
К чести моего телефона следует сказать, что событие это для наших леди
и джентельмена не явилось большой помехой. При чем здесь телефон ? Да
при том, что звонок его интеллегентен и ненавязчив, и в высшей степени
вежлив и тактичен. Будь это телефон из моей конторы, мне ничего бы не
оставалось, как умереть от апоплексического удара, или выпрыгнуть из окна
в лучшем случае.
Быстро закончив, Наташка, тяжело дыша, наклонилась, подхватила шнур
от аппарата и аккуратно потянула к себе. Телефон ехал по паркету, продолжая
звенеть и все приближаясь к нам.
- Это муж, - удивила меня Наташка, - как всегда не вовремя.
- Алло ? - спросила она.
На том конце провода действительно оказался муж. Процент нежности в
разговоре Наталии со своим супругом имел значение около семидясети - семидясети
пяти.
- Привет, милый. Да, у подруги. Нет, у нее не получается. Да не могу
я ее позвать - в туалете она.
Наташка засмеялась.
- Не знаю, не знаю... По большому, наверное, судя по звукам... Нет.
Да. Нет, не волнуйся, все в порядке. Ага. Угу. Да нет... Сейчас буду,
через полчаса. Машину поймаю. Пока. Да-да... Ну пока. Наташка положила
трубку. Вид у нее сразу стал какой-то деловой.
- Ехать надо, - сказала она, медленно поднимаясь.
- И что у тебя за муж ? - поинтересовался я.
- О, муж у меня - душка. Большой и толстый, с баритоном, и приятным
запахом. И бреется каждый день.
- И пиджак у него красный ? - спросил я.
- Ну почему же... - задумчиво произнесла Наташка. - Он у меня на кондитерской
фабрике работает. Менеджером там каким-то. Сладкий человек, -
Наташка рассмеялась, - мы с ним на презентации познакомились. Он меня
конфетой угостил, трюфелем. Потом на своей машине до редакции подвез. А
на следующий день предложение сделал. Во время этих слов Наташка быстро,
как солдат, одевалась, красилась, причесывалась, приводила себя в состояние
полной боевой готовности.
- Вот только нетерпеливый он у меня, Гогочка мой любимый, - посетовала
Наташка. - Ну ладно, я побежала. Проводи меня.
- Я поднялся, накинул любимый халат и проводил даму сердца до двери.
- Пока !
- Пока !
И застучали по лестнице каблучки. Щелкнул английский замок. Сразу
стало как-то грустновато. Пива больше не было. Я вышел на балкон, весь в
слюнях и всклокоченный, основательно наводящий созерцающих меня особ на
разные подозрения. Занавески в окне напротив были раздвинуты, но движения
там не наблюдалось. Сосед, нацепив на себя какую-то гнусную кепчонку
с целлулоидным козырьком, сидел на балконе и читал спортивную прессу. В
руке у него имелась початая бутылка пива. "В ларек успел сгонять, старая
сволочь," - подумал я. И обозрел свои владения. Люди по прежнему ходили,
машины ездили направо и налево. На часах - четырнадцать пятьдесят три.
Скучно и грустно. Отпуск.
ПЯТНАДЦАТЬ - ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ
1. ЗАГУБЛЕННОЕ ЛЕТО
Сергей Петрович лежал на кровати животом вверх и мрачно размышлял о
том, что лето напрочь загублено. Сергею Петровичу был 21 год от роду. И,
несморя на то, что день его размышления являлся всего лишь 12м сентября,
Сергей Петрович уже сейчас начинал беспокоиться о том, с кем ему встречать
Новый Год. Дело в том, что друзья Сергея Петровича вдруг куда-то
поразъехались, оставив его в совершенном одиночестве. Ход мрачных размышлений
был неожиданно прерван мухой, усевшейся Сергею Петровичу на
нос, которую тот согнал, мотнув головой.
2. ЗУБЫ
Лаврентий Антоныч снимал с Маргариты Львовны одежду. Все это происходило
на разложенном большом и очень скрипучем диване, под светом лампы,
прикрытой дырчатым абажуром. Первой упала на стул рубашка Маргариты
Львовны, затем настала очередь юбочки. По случаю теплой погоды больше на
Маргарите Львовне кроме трусиков ничего не оставалось. Лаврентий Антоныч
наклонил голову, прищурился, и стал стягивать их зубами. Если бы вы получше
знали Лаврентия Антоныча, то поняли бы, что ничего в этом оригинального
для Лаврентия Антоныча нет - он всегда проделывал эту процедуру
именно таким образом.
3. ХОРОШИЕ МАНЕРЫ
Анна Владимировна, разменявшая прошлым летом третий десяток и сделав
себе по этому поводу короткую прическу, сильно жалела об этом и теперь
заново отращивала волосы. Она сидела в гостях у Ивана Сергеича, который
в данный момент находился в туалете. Зная, что сейчас ее никто не видит
( шторы были плотно закрыты ) Анна Владимировна ковыряла в носу ( одной
рукой ) и почесывала живот ( другой ). Выражение ее лица было неопределенным,
поза свободная. Но вот в туалете зашумела вода и оттуда появился
улыбающийся и свежий, как огурчик Иван Сергеич, заставший свою подр
...Закладка в соц.сетях
