Жанр: Дом
Книга для родителей
... собственного тела, а ремешок сумочки и трамвайный билет
держатся между пальцами как-то сами собой, по установившейся привычке.
У Павлуши хорошенькое чистое лицо, а глаза карие, но в белках столько
синевы, что весь Павлуша так и представляется золотисто-синеватым
мальчиком. И лицо, и глаза Павлуши - это такое пленительное видение, что
Вера Игнатьевна даже и думать не может, а только видит, видит и больше
ничего. О Тамарочке она, напротив, может и думать. Тамара, правда,
несомненная красавица. Вера Игнатьевна таким же неотрывным взглядом
всегда видит в ней что-то исключительно прелестное, женственное, нежное.
Этого так много в ее длинных ресницах, в темных кудряшках на висках и на
затылке, в пристальном, глубоком и таинственном взгляде серьезных глаз,
неизъяснимом очаровании движений. О Тамаре она часто думает.
Жизнь самой Веры Игнатьевны с незапамятных времен катилась по одним и
тем же рельсам. Этот прямой и гладкий рельсовый путь был проложен по
равнинам труда, ежедневных однообразных забот, - однообразного кружева
мелочей, которые никогда не оставляли ее в течение дня, а так и ходили
вокруг нее все одними и теми же петельками, кружочками и крестиками.
Мимо Веры Игнатьевны с потрясающим грохотом пронеслась революция,
она чувствовала ее горячий ветер, она видела, как на этом ветру
стремительно подхватило и унесло старую жизнь, старых людей, старые
обычаи. Трудовой человек, она радовалась этому животворному вихрю, но
оторваться от кружева мелочей она не могла ни на одну минуту, потому что
это кружево было для кого-то необходимо. Вера Игнатьевна никогда не
думала, что это - долг, она просто не могла себе представить, как это
можно разорвать какую-нибудь петлю в кружеве, если от этого благим матом
может заорать Тамарочка, или Павлуша, или Иван Петрович. Она и замуж
вышла за Ивана Петровича, как будто вывязала очередной узор кружева, а не
выйти замуж было нельзя: Иван Петрович, по крайней мере, мог бы
захныкать.
Вера Игнатьевна на свою жизнь никогда не жаловалась, в последнем счете
все окончилось хорошо, и теперь можно с радостью смотреть на своих детей
и думать о них. А кроме того, ее жизнь украшается книгами. Впрочем, Вера
Игнатьевна никогда не занималась анализом своей жизни, - было некогда.
Что хорошего, что плохого в жизни, - разобрать трудно. Но когда ее мысль
доходила до Тамары, она начинала работать неожиданно оригинально. Не
было сомнений в том, что жизнь Тамары должна пройти иначе. Сейчас
Тамара в архитектурном институте, что-то там зубрит, на ее столе лежит
начатый чертеж: какие-то "ордера" и капители, какие-то львы с очень
сложными хвостами, похожими на букеты, и с птичьими клювами. Конечно,
судьба Тамары вовсе не в этих львах, а в чем-то другом. В чем - не совсем
было ясно, но это было то, что в книгах называется счастьем. Счастье Вера
Игнатьевна представляла себе как лучезарное шествие женщины, как
убийственно-гордый ее взгляд, как радость, от нее исходящая. По всему было
видно, что Тамара создана для такого счастья и сама в нем не сомневается.
Вера Игнатьевна машинально протолкалась к выходу и быстро пробежала
короткое расстояние до своего дома. Тамара открыла ей. Вера Игнатьевна
бросила сумочку на подоконник в передней и заглянула в столовую.
- Павлуша обедал?
- Обедал.
- Он куда-нибудь ушел?
- Не знаю. Кажется, на коньках.
И в том, что все обедали, и в том, что Павлуша катается на коньках, можно
было не сомневаться. Куски пищи были разбросаны по столу, и стояли
тарелки с остатками обеда. В передней валяются на полу комочки земли,
какие-то веревочки, обрезки проволоки.
Вера Игнатьевна привычным жестом откинула со лба прямые волосы,
оглянулась и взяла в передней щетку. Тамара села в широком кресле,
распустила волосы, мечтательно устремила в окно хорошенькие глазки.
- Мама, ну, как же с туфлями?
Выметая из-под ее кресла, мать негромко сказала:
- Тамарочка, может быть, обойдешься? Тамара с грохотом отодвинула
кресло, швырнула на стол гребень, глаза ее вдруг перестали быть
хорошенькими. Она протянула к матери розовые ладони, ее шелковый
халатик распахнулся, розовые бантики белья тоже глянули на Веру
Игнатьевну сердито.
- Мама! Как ты говоришь! Даже зло берет! Платье коричневое, а туфли
розовые! Что это за туфли!
Тамара с возмущением дрыгнула ножкой, обутой в симпатичную розовую
туфельку. В этот момент ее костюм не содержал никаких противоречий:
халатик тоже розовый и чулки розовые.
Вера Игнатьевна задержала щетку и сочувственно посмотрела на ножку
Тамары.
- Ну, что же... купим. Вот будет получка!
Тамара взглядом следила за работой щетки. По всем законам физики и
геометрии ее взгляд должен был бы натолкнуться на истоптанные,
покривившиеся, потерявшие цвет туфли матери, но этого почему-то не
случилось. Тамара обвела комнату усталым от страдания взглядом.
- Надоело, - сказала она, - сколько уже получек прошло!
Тамара вздохнула и направилась в спальню. Вера Игнатьевна окончила
уборку столовой и ушла в кухню мыть посуду. Из кухонного шкафика она
достала старенький бязевый халатик, надела на себя. Домработницы у
Коробовых нет. По договоренности жена дворника Василиса Ивановна
приходит в два часа и готовит обед для Тамары и Павлуши. Иван Петрович и
Вера Игнатьевна предпочитают обедать на работе, - это удобнее, меньше
уходит времени.
Примус у Веры Игнатьевны замечательный, она не может им налюбоваться.
Стоит два-три раза качнуть насосиком, и он с веселой готовностью без
передышки шумит и гонит настойчивый деловой огонек. Вода в кастрюле
закипает в четверть часа. По своей привычке Вера Игнатьевна и к примусу
относится с любовью и узнает в нем личный характер, очень симпатичный и
дружеский, а главное такой... рабочий.
Умеет Вера Игнатьевна разбирать и выражение физиономий грязных
тарелок. Она готова даже улыбнуться, глядя на них, - такой у них приятный
и смешной вид. Они с молчаливым, доверчивым ожиданием наблюдают за ее
хлопотами, они с нетерпением ждут купанья в горячей воде. Наверное, у них
кожа чешется от нетерпения.
Вера Игнатьевна любила жизнь окружающих вещей и наедине с ними
чувствовала себя хорошо. Она иногда даже разговаривала с ними. За работой
лицо Веры Игнатьевны оживлялось, в глазах перебегали с шутками и
дурачились смешливые зайчики, полные губы по-домашнему иногда даже
улыбались. Но на глазах у людей, даже у близких, все это легкомысленное
оживление исчезало: неловко было дурачиться перед людьми, неловко и
несерьезно, Вера Игнатьевна не привыкла.
Сегодня она за мойкой посуды только самую малость пошутила, а потом
вспомнила о туфлях Тамарочки и уже до конца думала о них.
Весь этот вопрос о туфлях был изучен ею основательно. Может быть, было
ошибкой покупать розовые туфли только потому, что халатик розовый, и
вообще, нельзя же покупать туфли к халатику. Но так уже случилось, ничего
теперь не поделаешь. Потом была довольно длинная история с коричневым
платьем Платье шелковое, действительно нежно-коричневое. Оно очень идет
к карим глазам и темным кудрям Тамары. Но все-таки вопрос о коричневых
туфлях возник как-то непредвиденно, сначала казалось, что коричневое
платье заканчивает кампанию. Еще третьего дня Вера Игнатьевна, оставшись
одна дома, произвела сравнение. Платье было нежно-коричневое, а туфли
розовые, не такие розовые, как розовая роза, а чуть-чуть темнее и не такие
яркие. На самое короткое мгновенье у Веры Игнатьевны блеснула мысль, что
при таких туфлях коричневое платье носить можно. И сами туфли в этот
момент как будто кивнули утвердительно. Но это была только минутка
слабости. Вера Игнатьевна старалась не вспоминать о ней. Сейчас она
вспоминала только расстроенное личико Тамары, и от этого на душе у нее
становилось больно.
В наружную дверь постучали. Вера Игнатьевна встряхнула руками над тазом
и пошла открыть. Она была очень удивлена: в дверях стоял Андрей Климович
Стоянов.
Андрей Климович Стоянов любил библиотеку и книги, пожалуй, не меньше
Веры Игнатьевны. Но он был не библиотекарь, а фрезеровщик, и
фрезеровщик какой-то особенный, потому что другие фрезеровщики его
фамилию произносили не иначе, как в двойном виде:
- Сам-Стоянов.
- Даже-Стоянов.
- Только-Стоянов.
- Ну!-Стоянов.
- Вот-Стоянов.
Вера Игнатьевна в одушевленных предметах разбиралась вообще слабее, чем
в неодушевленных, поэтому не могла понять, что такое в Андрее Климовиче
было специально фрезерное? Правда, до нее доносились из цехов
восторженные сообщения о том, что бригада Стоянова сделала 270 - 290
процентов, что в бригаде Стоянова придумали какой-то замечательный
"кондуктор", что бригада Стоянова завела целый цветник вокруг своих
станков, даже шутили, что бригада будет скоро переименована в
"универсально-фрезерную оранжерею имени Андрея Стоянова". И все же в
представлении Веры Игнатьевны Андрей Климович выступал
исключительно как любитель книги. Ей трудно было понять, как он мог
справляться со своими фрезерными, если на самом деле он так влюблен в
книгу. Андрей Климович нарочно устроился работать в вечерней смене, а на
выборах в фабзавком сам напросился:
- Приспособьте меня к библиотеке.
Книги Андрей Климович любил по-своему. Книги - это переплетенные
люди. Он иногда удивлялся, зачем в книгах описание природы, какогонибудь
дождя или леса. Он приходил в комнату к Вере Игнатьевне и говорил:
- Человека разобрать трудно, в человеке тайна есть; писатель разберет, а
наш брат прочитать должен, тогда видно. А дождь, - так и есть дождь. Если
я на дождь посмотрю, так и разберу сразу - дождь. И какой дождь -
разберу, маленький или большой, вредный или не вредный. Лес тоже.
Писатель никогда того не напишет, что увидеть можно.
Зато люди, описанные в книгах, всегда вызывали у Андрея Климовича
напористое и длительное внимание. Он любил поговорить об этих людях,
умел заметить противоречия и всегда обижался, если писатель был
несправедлив к людям.
- Достоевского не люблю. Говорят, хороший писатель, а я не люблю.
Такого про человека наговорит, стыдно читать. Ну, скажем, этот самый
Раскольников. Убил он старушенцию, за это суди и взгрей как следует. А тут
тебе на! - целый роман написал! И что же вы думаете! Читаю, читаю, а мне
уж его и жалко стало и зло берет: за что жалею, а все потому, что пристали к
человеку, спасения нет.
И вот сейчас Андрей Климович стоит в дверях и улыбается. Улыбка у него
немного застенчивая, нежная и красивая, как будто это не сорокалетний
фрезеровщик улыбается, а молодая девушка. И в то же время в этой улыбке
есть много мужественного, знающего себе цену.
- Разрешите, Вера Игнатьевна, зайти, дело есть маленькое.
Андрей Климович и раньше заходил по книжным делам, - живет он на той
же улице, но сейчас действительно чувствовалось, что зашел он по какому-то
особому делу.
- А вы все по хозяйству?
- Да какое там хозяйство! Посуда только. Проходите в комнату.
- Да нет, давайте здесь, на кухне, можно сказать, в цеху, и поговорим.
- Да почему?
- Вера Игнатьевна, дело у меня... такое, знаете, секретное!
Андрей Климович хитро улыбнулся и даже заглянул в комнату, но никого
там не увидел.
В кухне Андрей Климович сел на некрашеной табуретке, иронически
посмотрел на горку вымытой, еще мокрой посуды и спросил:
- На посуде этой вы-то не обедали?
Вера Игнатьевна вытирала руки полотенцем.
- Нет, дети.
- Дети? Ага! Я к вам, можно сказать, от фабзавкома, тут нужно выяснить
одно дело.
- Это насчет завтрашнего диспута?
- Нет, это персонально касается вас. Решили у нас кое-кого премировать по
культурному фронту. Как бы к новому году, но поскольку в библиотеке вроде
праздник, так вас решили в первую очередь. Деньгами премируют, как
водится, но тут я вмешался: деньгами, говорю, Веру Игнатьевну нельзя
премировать, ничего из такой премии не выйдет, одни переживания и все.
- Я не понимаю, - улыбнулась Вера Игнатьевна.
- Вот не понимаете, а вещь самая простая. Деньги штука скользкая: сегодня
они в одном кармане, а завтра они в другом, а послезавтра и следу не
осталось. Деньги для вас - это мало подходит, да у вас же и карманов нету.
Надо вещь какую-нибудь придумать!
- Какую же вещь?
- Давайте думать.
- Вещь? Ага, ну, хорошо. А только стоит ли меня премировать?
- Это уже по высшему соображению. Ваше дело сторона. Так какую вещь?
- Туфли нужны, Андрей Климович. Я вам прямо скажу: очень нужны!
Андрей Климович осторожно глянул на туфли Веры Игнатьевны, а она еще
осторожнее придвинулась к табуретке, на которой стояла посуда.
- Туфли эти... да-а! Туфли - хорошее дело, туфли можно.
- Только...
Вера Игнатьевна покраснела.
- Только коричневые... обязательно коричневые, Андрей Климович!
- Коричневые?
Андрей Климович с какой-то грустной улыбкой поглядел в сторону.
- Можно и коричневые, что ж... Только... туфли такое дело, туфли без
примерки нельзя. Отправимся с вами в магазин и примерим. Бывает, подъем
не подойдет, и фасон нужно присмотреть, а то дадут тебе такой фасон,
господи помилуй!
Вера Игнатьевна краснела и улыбалась, а он поднял голову и присматривался
к ней одним глазом. Носок его ботинка задумчиво подымался и опускался,
постукивая по полу.
- Так что, пойдем завтра купим?
- Да зачем вам беспокоиться, Андрей Климович? Я никогда не
примериваю. Просто номер и все.
- Номер? Ну... какой же номер?
- Какой номер? Тридцать четвертый.
- Тридцать четвертый? Не тесный ли будет. Вера Игнатьевна?
Вера Игнатьевна вспомнила, что пора вытирать посуду, и отвернулась к
стене за полотенцем.
- Этот номер не пройдет. Вера Игнатьевна, - весело сказал Андрей
Климович.
Вера Игнатьевна подхватила первую тарелку, но и тарелка смотрела на нее с
широкой тарелочной улыбкой. Вера Игнатьевна сказала так, для приличия:
- Какой номер не пройдет?
- Тридцать четвертый номер не пройдет!
Андрей Климович громко расхохотался, поднялся с табурета и плотно
прикрыл дверь. Стоя у двери, он поднял глаза к потолку и сказал, будто
декламируя:
- Барышне вашей здесь ничего не достанется... раз я взялся за это дело по
специальному заданию. Ни одной коричневой туфли не достанется. Барышня
и так будет хороша!
Вера Игнатьевна не умела сказать: "какое ваше дело", да и вид Андрея
Климовича не располагал к такой грубости. Она растерянно промолчала.
Андрей Климович снова оседлал табуретку.
- Вы не сердитесь, хозяюшка, что я вмешиваюсь. А если нужно! Надо чтонибудь
с вами делать. Я, как от фабзавкома, имею государственное право. И
я так и сказал: премируем товарища Коробову, а девчонку вашу, франтиху,
пускай папка премирует!
- Почему вы так говорите? Какая она франтиха? Молодая девушка...
Вера Игнатьевна сердито посмотрела на гостя. Почему он, в самом деле,
говорит такие слова: девчонка, франтиха! Это о Тамаре, о ее красавице с
длинными ресницами и кудряшками на висках, о красивой женщине,
которой принадлежит будущее счастье. Вера Игнатьевна подозрительно
проверила: неужели Андрей Климович враг ее дочери? В своей жизни она
мало видела врагов. У Андрея Климовича были кудрявые усы, они
симпатично шевелились над его нежной улыбкой, и это, конечно,
противоречило его враждебным словам. Но все-таки пусть он скажет.
- Почему вы так относитесь к Тамаре?
Андрей Климович перестал улыбаться и озабоченно погладил себя по
затылку:
- Вера Игнатьевна, давайте я скажу вам правду. Давайте скажу.
- Ну, какую там еще правду? - Вере Игнатьевне вдруг захотелось сказать:
"не надо говорить правду".
- Вот я вам скажу правду, - серьезно произнес Андрей Климович и
хлопнул рукой по колену, - только бросьте на минутку ваши эти тарелки,
послушайте!
Он принял из ее рук вытертую тарелку и осторожно положил на горку
чистых, даже рукой погладил сверху в знак полного порядка. Вера
Игнатьевна опустилась на табуретку у окна.
- Правды не нужно бояться. Вера Игнатьевна, и не обижайтесь. Дело -
ваше, понятно, и дочка - ваша, это все так. Но только и вы у нас работник
дорогой. А мы видим. Вот, скажем, как вы одеваетесь. Присмотрелись. Вот
эта юбчонка, например...
Андрей Климович осторожно, двумя пальцами взял складочку ее юбки:
- ...одна у вас. Видно же. И на службе она работает, и на диспуте, и посуду
ей приходится. А юбочка свое отслужила, по всему видать. Это счастье, что
она черненькая, а то уж... куда уж ей работать! Туфельки... и говорить
нечего. От бедности, что ли? Так и муж сколько, и вы - сколько, и дочкина
стипендия все-таки, а детей у вас двое. Так? Двое. А самое кардинальное:
барышня ваша щеголиха, куда тебе! Инженерши с ней не сравняются. Придет
в клуб, - фу, фу, фу! То у ней синее, то у ней черное, то еще какое. Да и не в
этом дело, пускай себе ходит, мы и без того знаем, народ говорит. И посуду с
какой стати!
- Андрей Климович! Я мать, - могу заботиться!
- Вот редкость какая - мать! Моя Елена Васильевна тоже мать, а
посмотрите, как мои девчурки мотаются. И им ничего, молодые - успеют
нагуляться. У моей Елены и руки не такие, а у вас все-таки, как говорится -
интеллигентная работа. Стыдно, прямо скажу. Вам жить да жить, вы еще
молодец, и женщина красивая, а с какой стати, ну, с какой стати?
Вера Игнатьевна опустила глаза и по вековой женской привычке хотела
пощипать юбку на колене, но вспомнила, как охаял юбку только что Андрей
Климович, и еще вспомнила все места, где эта юбка заштопана и заплатана.
Вера Игнатьевна приняла руку с колена и начала потихоньку обижаться на
Андрея Климовича.
- Андрей Климович, каждый живет по-своему. Значит, мне так нравится.
Но Андрей Климович сверкнул на нее сердитым взглядом, даже его
кучерявые усы зашевелились сердито:
- А нам не нравится.
- Кому?
- Нам, народу не нравится. Почему такое: наш уважаемый библиотекарь, а
одевается... недопустимо сказать. И мужу вашему не нравится.
- Мужу? А откуда вы знаете? Вы же его и не видели.
- Во-первых, видел, а во-вторых, раз он муж, все одинаковы, возьмет да и
то... народ знаете какой, за ним смотри да смотри.
Андрей Климович снисходительно улыбнулся и поднялся с табуретки.
- Одним словом, решили вас премировать отрезом на платье, шелк такой
есть какой-то буржуазный, черт его знает, называется не выговоришь, это
моя жинка умеет выговаривать, мужеский язык на это не способен. Но
только и пошьем в нашем пошиве, это уж как хотите, чтобы по вашей мерке
было. И пенензы у меня!
Он хлопнул себя по карману. Вера Игнатьевна подняла на него глаза, потом
перевела их на недоконченные тарелки и тихо вздохнула. Что-то такое было
в его словах справедливое, но оно насильственно обрывало какую-то нужную
петельку в кружеве ее жизни, и это было страшновато. И не могла она никак
примириться с враждебностью Андрея Климовича к Тамаре. В общем, все
получалось какое-то странное. Но в то же время Андрей Климович любил
книги, и он член фабзавкома, и от него исходила убедительная, простая
симпатия.
- Так как? - спросил бодро Андрей Климович, стоя у дверей.
Она собралась ответить, но в этот момент широко распахнулась дверь, и
перед ними встало очаровательное видение: Тамара в разлетевшемся
халатике, и чулки, и бантики, и туфли. Она пронзительно пискнула и
исчезла, дверь снова закрыта. Андрей Климович провел рукой по усам, - от
носа в сторону:
- Да... Так как. Вера Игнатьевна?
- Ну, что же... если нужно... я вам очень благодарна.
Вечер этот был не совсем обычный, хотя события протекали сравнительно
нормально. Вера Игнатьевна покончила с посудой, убрала в кухне и начала
готовить ужин. А тут пришел и Павлуша, оживленный, румяный и намокший.
Он заглянул в кухню и сказал:
- Жрать хочется, ты знаешь, как крокодилу! А что на ужин? Каша с
молоком? А если я не хочу с молоком? Нет, я хочу так, а молоко тоже так.
- Где ты измок?
- Я не измок, а это мы снегом обсыпались.
- Как это так: обсыпались? И белье мокрое?
- Нет, белье только в одном месте мокрое, вот здесь.
Вера Игнатьевна спешно занялась переодеванием сына. Кроме этого одного
места, составляющего всю его спину, он промок и во многих других местах, а
чулки нужно было выжимать. Вера Игнатьевна хотела, чтобы Павлуша залез
под одеяло и согрелся, но этот план ему не понравился. Пока мать
развешивала в кухне его одежду, он вырядился в отцовские ботинки и синий
рабочий халатик Тамары. Прежде всякого другого дела он показался в этом
наряде сестре и был вознагражден свыше меры. Тамара крикнула:
- Отдай!
И бросилась отнимать халатик. Павлуша побежал по комнатам, сначала в
столовую, потом в спальню. Перепрыгнув два раза через кровать отца, он
снова очутился в столовой. Здесь Тамара поймала бы его, но он ловко
подбрасывал на ее пути стулья и хохотал от удачи. Тамара кричала "отдай",
налетала на стулья, швыряла их в сторону. Грохот этой игры испугал Веру
Игнатьевну. Она выбежала из кухни. Преследуя брата, Тамара не заметила
матери и сильно толкнула ее к шкафу. Падая на шкаф. Вера Игнатьевна
больно ушибла руку, но не успела почувствовать боль, так как была
ошеломлена звоном разбиваемого стекла: это она сама столкнула с буфета
кувшин с водой. В этот момент Павлуша уже хохотал в руках Тамары и
покорно стаскивал с себя синенький халатик. Тамара вырвала халатик из рук
брата и розовой ручкой шлепнула его по плечу.
- Если ты еще посмеешь взять мой халатик, я тебя изобью.
- Ох, изобьешь! Какая ты сильная!
- Я тебя сейчас изобью!
- А ну, попробуй! Ну, попробуй!
Тамара увидела мать, склонившуюся над останками кувшина, и закричала:
- Мама! Что это, в самом деле? Хватает, берет, таскает! Что это такое? Как
пошить что-нибудь, так у нас три года разговаривают, туфлей допроситься не
могу, а как рвать и хватать, так ничего не говори! С какой стати такая
жизнь... проклятая!
Последние слова Тамара выпалила с рыданием, с силой швырнула халатик на
стол и отвернулась к буфету, но больше не рыдала, а стояла и молча смотрела
на буфет. Обычно в такой позе она всегда казалась матери несчастной и
обиженной и вызывала нестерпимую жалость. Но сейчас Вера Игнатьевна не
оглянулась на нее - так была занята кропотливой работой собирания
осколков кувшина. Тамара бросила вниз на мать быстрый, внимательный
взгляд и снова отвернулась к резьбе буфета. Мать ничего не сказала, молча
понесла в кухню стекляшки. Тамара проводила ее пристальным, несколько
удивленным взглядом, но, услышав ее шаги, снова приняла прежнее
положение. Вера Игнатьевна возвратилась из кухни с тряпкой и, присев к
разлитой воде, сказала тихо, серьезно:
- Ты растоптала воду... подвинься.
Тамара переступила лужицу и отошла к своему столику, но и от столика еще
наблюдала за матерью.
События, собственно говоря, протекали нормально. Бывали и раньше такие
веселые игры, бывало, что и разбивалось что-нибудь стеклянное. В таком же
нормальном порядке мать поставила на стол ужин. Полураздетый Павлуша
набросился на кашу. Он долго одной рукой размешивал в каше масло, а
другой рукой держал на столе стакан с молоком, - он очень любил молоко.
Тамара каши никогда не ела, она любила мясо, и теперь ее ожидали на
сковородке две подогретых котлеты. Но Тамара замерла у своего столика с
чертежом и смотрела мимо матери и мимо ужина. Вера Игнатьевна глянула
на дочь, и жалость царапнула ее материнское сердце.
- Тамара, садись, кушай!
- Хорошо, - шепнула Тамара и тяжело повела плечами, как всегда делают
люди, разбитые жизнью.
Жизнь протекала нормально. В одиннадцать часов пришел Иван Петрович.
Давно было достигнуто соглашение о том, что Иван Петрович всегда
приходит с работы, и поэтому за последние годы не было случая, чтобы
возникал вопрос, откуда он пришел. Даже когда он возвращался в окружении
паров Госспирта, Вера Игнатьевна больше беспокоилась о его здоровье, чем
о нарушении служебной этики. Такое добросовестное соблюдение
соглашения происходило потому, что Иван Петрович отличался
замечательно ровным характером, справедливо вызывающим зависть многих
домашних хозяек. Знакомые часто говорили Вере Игнатьевне:
- Какой у вас хороший муж! Редко можно встретить мужа с таким
характером! Вам так повезло. Вера Игнатьевна!
Эти слова всегда производили на Веру Игнатьевну приятное впечатление, -
обычно ей никто не завидовал в жизни, если не считать мелкого случая,
когда ей кто-то сказал:
- Какой у вас замечательный примус! Редко можно достать такой примус!
Иван Петрович работал старшим экономистом, но в отличие от других
старших экономистов, как известно, людей желчных и склонных к
конъюнктурным анализам и к частым переменам службы, Иван Петрович
имел характер спокойный, и к анализам склонности не имел, и сидел на
одном месте лет пятнадцать, а может быть и больше. Правда, о своей работе
он никогда ничего жене не рассказывал, и то, что он где-то работает
старшим экономистом, у Веры Игнатьевны вставало как воспоминание
молодости.
На Иване Петровиче хорошего покроя костюм, лицо у него полное, чистое и
маленькое, прекрасно отбритая по краям бородка. О его костюмах Вера
Игнатьевна заботится только тогда, когда они пошиты, а как они шьются,
Вера Игнатьевна не знает, Иван Петрович заботится об этом без ее
консультации. Ежемесячно он дает Вере Игнатьевне триста рублей.
Как всегда, придя домой, Иван Петрович присаживается к столу, а Вера
Игнатьевна подает ему ужин. Пока она подаст, он подпирает бородку
сложенными руками и покусывает суставы пальцев. Его глаза спокойно
ходят по комнате. Перед ним появляются тарелки, он чуть-чуть
приосанивается и закладывает за воротник угол салфетки. Без салфетки он
никогда не ест, и вообще человек он очень аккуратный. Разговаривать он
может только тогда, когда немного закусит.
И сегодня все проходило нормально. Иван Петрович съел котлеты и
придвинул к себе компот. И спросил:
- Ну, Тамара, как твоя архитектура?
У своего столика Тамара пожала вежливо плечом. Вера Игнатьевна присела
на стул у стены и сказала:
- Тамара очень обижается. Никак не купим ей коричневых туфель.
Иван Петрович отломил зубочистку от спичечной коробки и заходил ею в
зубах, подталкивая ее языком и вкусно обсасывая. С трудом повел глазом на
Тамару. Потом внимательно рассмотрел зубочистку и сказал:
- Туфли - серьезное дело. А что, не хватает денег?
- Для меня всегда не хватает, - грустно сказала Тамара.
Иван Петрович встал за столом, заложил руки в карманы
...Поділитися у соцмережах
