Жанр: История
Степан разин книги 1-2.
...лецкой вдовы.
Не помня себя, распахнула она шатучую дверцу в корчму из своей каморки.
- Измена! Убьют его! - закричала она не своим голосом.
Казаки вскочили, роняя скамейки.
- Кто? Где?!
- На улице... рядом... - пролепетала она без голоса.
Двое разинцев кинулись в дверь, третий выскочил прямо через окно на
улицу, откуда уже доносились крики, как будто там шла настоящая битва.
- Батька, держишься?! - выкрикнул кто-то.
- Держу-усь! - откликнулся Разин.
Стрельчиха пристыла к окну, но ничего не могла увидеть. Судя по шуму,
десятки каких-то людей сражались перед ее воротами. Кто-то прыгал через
соседние заборы, кричали:
- Держи-и! Лови-и!.. Воеводского брата лови, не пускай!..
Проскакали мимо какие-то лошади...
- Признали тебя, князь Михайла! - крикнули всадникам вдогонку. - Не мы,
так стрельцы тебе голову снимут!..
Толпа возбужденных казаков откуда-то набралась в корчму. Шумно
потребовали вина.
Маша стояла как истукан перед тем же окошком, не в силах еще понять
всего, что случилось...
- Спасибо, хозяйка, что атамана нам берегла! - сказал казак, который
скакнул в окошко.
- Себя берегла, - огрызнулась Марья. - У моих бы ворот побили, с меня
бы и спрос!
- Спасибо, хозяюшка, что себя берегла! - весело подхватил Разин,
зажимая рукой левую кисть, из которой сочилась кровь. - Завяжи-ка мне
рану... - Степан взглянул на нее и узнал. - Марья, ты?! - воскликнул он в
каком-то смятении и, словно опомнившись, тихо добавил: - Ты раны-то
перевязывать можешь?
- Бабка лучше сумеет, - сказала она и, будто в смертельном испуге,
протиснулась в свою комнату...
Старуха, которая проспала всю стычку, уж хлопотала с тряпьем,
перевязывая казаков...
Только теперь вдова поняла, что это князь Михайла с засадою был обращен
в бегство... Повалившись ничком на постель, она не слыхала больше гула
казацких голосов, который долго еще не прекращался в корчме, не слышала, как
казаки пили, как одни из них выходили во двор, другие входили, чтобы выпить
по чарке за здравие атамана и за его избавление...
"Что ж я творю?! Для чего мне его головы спасать?.. Да смерти ли ныне
желаю ему? Пошто же болит мое сердце его раной?! Неужто же я простила ему
все на свете и больше прощу? Ведь не стану его я травить. А вот схочет он,
кликнет меня, как собаку, - и побегу за ним вслед... Покинет меня - и жизни
не станет... Неужто же он колдовством такое со мной сотворил?!"
Стрельчиха не слышала, как, несмотря на уговоры Наумова, Степан выслал
всех из избы и остался один...
- Марья! - услышала она рядом с собой его голос.
Маша в страхе вскочила. Разин стоял перед ней хмельной, сумрачный,
тяжелый, как глыба.
- К тебе пришел... - сказал Степан тихо. - Со струга на русскую землю
сошел, перво тебя ветрел... Потерял... Ходил я по городу, все тебя искал, -
не нашел... Ан вот ныне снова ты мне на пути... Не уйдешь от меня теперь...
Марья при этих словах Степана бессильно закрыла глаза и, стоя спиной к
окну, словно боясь упасть, оперлась ладонями о подоконник.
"Так, чай, и шлюхе своей твердит, что за ней плыл в персидское
царство!" - подумала Маша, сама удивившись той ненависти, которая в ней
вдруг вскипела против персидской княжны и дала ей силы.
- Полюби! - приблизившись к ней, шепнул атаман. Он взял ее за плечи и
притянул к себе.
Стрельчиха резко откинулась от него назад. Она ощутила у себя на лице
жар и запах вина от его дыхания, чувствовала его пронзительный взор. Марья
слыхала, что взгляд Степана покоряет людей и смиряет врагов... "Не сдаться
ему, не посмотреть в колдовские глаза, устоять перед ласкою и угрозой! Не
явить ему ни боязни, ни радости!.." - твердила себе Маша.
- Слышишь, сердце отдам! - горячо сказал Разин, настойчиво привлекая ее
к себе.
От его волнения словно искры пронзили все ее тело...
- Не волен отдать, атаман! - наперекор всему своему существу хрипло, с
насмешкой сказала она. - Ты птицу персицку себе завел и сердце ей отдал свое
на поклев... А я, атаман честной, - задыхаясь шепнула Марья, - я... и вишни
с наклевом не кушаю - курам кидаю...
Она подняла ресницы, невольно взглянула ему в глаза и в зрачках Степана
увидела не любовь, а знобящий холод...
- Марья! - будто с угрозою выдохнул он.
Злые сильные руки оттолкнули ее. Она повалилась к себе на постель...
Неловко задев тяжелый струганый стол, Степан опрокинул подсвечники.
Мрак охватил избу. Маша зажмурилась в ожидании, с трепещущим сердцем, уже
покорная и готовая сдаться ему. Прошло мгновение, другое... Хлопнула дверь
избы. По крыльцу громыхнули тяжелые сапоги атамана. Собака кинулась на него
и с жалобным визгом отпрянула прочь.
По мостовой в тихой улице долго еще, казалось целую вечность,
отдавалась мерная поступь Разина.
Жертва Волги
"Корчемная женка станет еще мудровать надо мной! - сквозь хмель и
злость думал Степан. - Дался я им? То воевода ломается, лезет: "Отдай ясырь,
отдай персиянску княжну"... Вишь ты, "царских кровей девица"... То Наумов
кричит: "Войско губишь!" Теперь стрельчиха: вишь - "птицу персицку завел"! И
впрямь заведу! Плевать мне, что царских кровей! Ясырка и есть ясырка - что
хочу, то творю!.."
Раздраженный Степан миновал отпертые городские ворота, даже не заметив
воротной стражи, которая заранее попряталась от него, предупрежденная
казаками, что "батька гневен". Пройдя два-три дома по слободе, Степан
задержался.
- А ну, отходи к чертям, кто тут лазит за мной, а то и башку посеку! -
громко сказал он.
- Да как же тебя одного-то пустить, Тимофеич! Ведь ночь! -
оправдываясь, отозвался из-за угла ближайшей избы Наумов.
- И-их, дура-ак! Нашел отколь провожать! - сказал Разин, неприятно
задетый тем, что Наумов, а может быть, и другие казаки слышали весь его
разговор со стрельчихой. - Спать ступай! Что ты бродишь за мною, как тень!
Как же ты, тезка, князя Мишку, главного волка, поймать не сумел!
- Он на коне, а мы пеши, батька! - оправдывался Наумов. - Отколь взялся
конь, не могу и вздумать!.. Следили робята весь вечер за улицей, а коня не
видели...
- А словить бы нам воеводского брата в разбое, то воевода ласковым стал
бы! - поддразнил Степан.
- А мы еще потолкуем с боярином, Тимофеич! Скажем так: коли уж в
Астрахани разбойники на казаков нападают, а по Волге и пуще могут напасть, -
заговорил Наумов вполголоса. - Мы, мол, тяжелые пушки покинем все тут, а
фалконеток покинуть не можем... А я, Тимофеич, весть получил из Паншина и из
Качалинска-города: там к нам новые казаки пристанут и пушки свои с собой
повезут. Тогда нам на что тяжелые пушки отселе тащить - без них в пути
легче... А фалконетки мы обещаем отдать воеводе у Царицына со стругами, как
Волгу минуем...
- А вдруг да не схочет? - сказал Степан.
- А мы ему, батька, ясырь привезем в покорность, княжну твою под
купецкий залог отдадим да пушки, какие тяжеле. Ну, что там еще?.. Неужто ты
шубу ту пожалеешь, какой он тогда любовался?
- Жалел я добра за казацкую волю! - воскликнул Разин. - Боюсь, он ясырь
возьмет, пушки возьмет, шубу на плечи взденет - да снова упрется: скажет,
что пушки не все...
Наумов обрадовался: в первый раз Степан Тимофеич заговорил о выдаче
ясыря воеводе как о возможной сделке.
- А ты, батька, не давай вперед! Скажи: на прощанье, мол, шубу тебе
приготовил, а ты не пускаешь!.. Придется, мол, крестному шубу и беречь до
Черкасска...
- Эх, была не была, попытаем! - воскликнул Степан. - Ну, ты ступай спи,
- отослал он Наумова.
- Люблю тебя, батька! - воскликнул Наумов, пожал ему руку и скрылся в
своем шатре, невдалеке от шатра атамана.
Тимошка Кошачьи Усы вскочил с кошмы, на которой сидя вздремнул.
- Поранен ты, батька?! - тревожно спросил он.
- Я и сам-то забыл, что поранен, - такая и рана! - отмахнулся Степан.
Он прилег на ковре. Но рана вдруг стала отдаваться острой болью, мешала
спать... "Пойду поброжу по бережку", - сказал себе атаман. Он поднялся и
пошел меж шатрами и между казаками, спящими под открытым небом у чадящих
костров.
В воде отражались яркие звезды, какие бывают только в новолунье. При
отсвете их чуть маячили в стороне от берега разинские струги. Степан заметил
на воде у самого берега рыбацкий челнок, шагнул в него и оттолкнулся ногой.
Он нащупал весло, сильно ударил им по воде. Тотчас же вынырнул подле него
сторожевой челн. Свет фонаря осветил атамана с головы до ног и, словно бы
виновато моргнув, скользнул на воду...
- Не ведали, батька, что ты, - смущенно сказал караульный казак с
челна.
- А чего ты не ведал, крещена рать! Дура ты, да и все! - усмехнулся
Степан, подумав, что всюду за ним следят...
В несколько сильных ударов весла он бросил челнок к головному стругу,
вскочил на палубу и хозяйской рукой решительно распахнул шелковый полог
шатра персиянки. Ханская дочка безмятежно спала на своей постели, слышалось
ее ровное дыхание и тяжкое подхрапывание мамки. Из шатра пахнуло теплом и
сладкими духами...
- Зейнаб! - шепотом окликнул Степан. Ему нестерпимо вдруг захотелось ей
рассказать, что поутру он отвезет ее к воеводе, а потом она поплывет через
море к отцу... Как станет ей объяснять, он еще не знал, но был уверен, что
она его тотчас поймет и обрадуется... "Вот будет рада так рада!" - подумал
он.
Шепот его разбудил персиянку. Она молча в испуге вскочила и стояла
теперь перед ним, светлея неясным пятном. Степан взял ее маленькую горячую,
дрожащую руку.
"Трепышется, будто птаха", - подумал Степан и вдруг неожиданно для
самого себя притянул ее ближе с тем самым внезапно нахлынувшим жаром, с
каким час назад схватил в корчме Машу... Она была ему ниже чем по плечо. Он
нагнулся, чтобы взглянуть ей в лицо... В висках у него зашумело, будто от
хмеля, но персиянка рванулась, скользнула мимо него из шатра, и Степан
только ловким и быстрым, откуда-то взявшимся юным прыжком успел настигнуть
ее над самой водой...
В его руках, крепко сжавших ее, Зейнаб кусалась, рвала бороду и ногтями
впивалась в лицо, уклоняясь от поцелуев...
С девушкой на руках, не помня себя, Разин шагнул к шатру, как вдруг под
ноги его с диким воплем метнулась старая жирная мамка и ухватилась за
сапоги...
- Брысь, чертовка поганая, баба-яга! - зыкнул Степан на старуху, пинком
отшвырнув ее прочь...
И от злости ли, или от крика старухи внезапно он отрезвел, бережно
поставил девчонку на палубу струга и усмехнулся...
- Иди спи, - сказал он, легонько подтолкнув ее внутрь шатра.
Степан шагнул за борт и спрыгнул в челнок, черневший возле струга на
воде, которая начала уже отливать свинцовым предутренним блеском...
Атаман указал поутру снять с пленных колодки и цепи, связать им руки
веревками и рассадить по челнам, чтобы везти к воеводе. Казаки, почуяв, что
это начало похода на Дон, весело усаживали ясырь в челны, пели песни...
С атаманского струга сошел сам Степан Тимофеевич в свою ладью, принял с
борта маленькую персиянку и усадил ее рядом с собой на корме. За ней
неуклюже, ежась от страха, с двумя узлами добра сползла ее верная мамка,
уселась на дно челна, держась за свои узлы. Степан махнул шапкой. Гребцы
дружно взялись за весла, и длинная вереница их рванулась по Волге к
пристани, где пристали впервые, когда пришли в Астрахань...
Астраханцы, заметив веселое оживление среди казаков, садились в челны и
направлялись к казацкому каравану. Многие кричали здравицы атаману, иные
перекликались со своими знакомцами-казаками.
Челны беспорядочно плыли, толпясь, сталкиваясь бортами, цепляясь
веслами. Было пьяно и шумно. Из одних челнов в другие передавали чарки и
кружки с вином, со смехом и криками кидали друг другу закуски... Несколько
десятков рыбацких лодчонок плыло рядом с разинскими челнами, вмешиваясь в их
ряды. Астраханские ярыжки вместе с казаками пили вино, угощали разинцев
печеной рыбой, иные просто по-рыбацки закусывали мелкой живой, еще
трепещущей рыбешкой, для вкуса присыпав ее толченой солью. Над водой ревели
волынки, пели рожки, звенели свирелки...
Разин плыл впереди. Рядом с ним в ладье на подстеленной ханской шубе
сидела пленница. Хотя сам атаман уже много раз видел ее лица, она закутала
голову белой фатой перед тем, как спуститься со струга в ладью. Ей уже
объяснили, что ее отправят к отцу, и она доверчиво и благодарно подчинялась
всем приказаниям Разина, словно забыв или поняв все то, что случилось ночью.
Разин обнял ее одною рукой. Ему было приятно чувствовать рядом с собой это
маленькое покорное и доверчивое существо...
- Атаман венчаться поплыл! - крикнули на берегу.
- Любовь да совет! - подхватил еще кто-то, считая, что под фатою сидит
невеста.
Казаки, везшие в челнах персов, поили их вином из своих рук, дружелюбно
прощаясь с ними, хлопали по лопаткам ладонями.
- В Кизилбаш гуляшь! - поясняли им.
Смуглолицые пленники, улыбаясь, скалили белые зубы.
На пяти больших челнах везли, в уступку воеводе, пять пушек. Эти челны
глубоко, по самые края, сидели в воде. Разин сумрачно поглядывал на них, еще
опасаясь, что воевода не согласится дать пропуск без остальных пушек.
Астраханские стрельцы и посадские толпились по берегу, кричали здравицы
и махали шапками. Казаки в честь прощания с городом подвезли и скатили на
берег несколько бочек вина. Хмель начал ходить и по берегу песней и
пляской...
- Раздайсь! Пропусти к атаману! Раздайсь! - послышались крики, и легкий
челнок, обгоняя другие, поравнялся с ладьей Разина.
- Дрон! Гляди, гляди! Дрон Чупрыгин!
- Здорово, Дрон! С того света? - закричали вокруг в челнах.
- Чупры-ыгин! Твое здоровье! - крикнул какой-то казак, осушая ковш,
полный вина.
- Дрон! Дро-он! - шумели вокруг...
Наумов ловко перескочил на палубку атаманской ладьи, помог перебраться
истощенному человеку в лохмотьях. Разин глянул, узнал. Пораженный, он рывком
вскочил со скамьи, так что челн закачался.
- Дрон! Здорово, мой есаул! Знай донских казаков! И в огне не сгорают!
- радостно выкрикивал Разин, тиская старого друга в крепких объятиях. - Что,
брат, не казацкое дело выкупа ждать? Сами выбегли из неволи?! А мы вот ясырь
везем за вас в выкуп! - указал Степан на связанных персов в челнах, - Все
ушли из полона? - оживленно спросил он.
Но Чупрыгин не улыбнулся в ответ атаману. Молча и крепко он обнялся с
Разиным и в ответ ему мрачно развел руками.
- Вот я тут, Степан Тимофеич. Более никого... не осталось... в живых...
- ответил Дрон тихо.
- Как так? - Омраченный Разин сел на скамью. - Как так, Дрон?.. - с
какой-то растерянностью, словно не понимая того, что сказал есаул, спросил
атаман.
- Хан Менеды воротился с моря свиреп, - начал Дрон. - Сторожа-персиянцы
сказали нам, что дочь его ты полонил. Мы духом воспряли. Мыслим: в выкуп
пошлет нас за дочку... Ан ночью они ворвались в подземелье, где нас держали,
и начали всех крушить - саблями сечь, кинжалами резать, которых живыми на
двор потащили. Слышу - брань, крики, стоны... аж сердце зашлось...
- А ты где был в та пору! - тихо спросил Степан.
- Я, Тимофеич, батька, колоду схитрился снять, подкоп рыл, в дыре
сидел. Стены толсты - сажени, должно, так на две. Залез я в нору и копал.
Слышу стон, крик. Ну, мыслю, сейчас до меня доберутся... Ан они трупом
казацким подкоп закидали да столь озверели, что им и считать казаков
невдомек. Так меня и покинули в подземелье... Долго - не знаю сколь: может,
еще дня три - я без пищи и без воды своими когтями да камушком маленьким
землю рыл. Трупом стало смердеть, духота! Я все рою. Когти в крови. Упаду
головой, полежу на земле да дальше копать. А вырылся ночью. Гляжу - ханский
двор... Да лучше мне было не видеть того, что судьба привела: все кровью
позалито, людьми позавалено. На куски порублены многие, с кого кожа
слуплена, кто на колу скончался - голова-то висит, а сам на железную спицу
вздет, сидит, не упал... Не увидишь - не вздумаешь, право!.. Ограда
невысока, и мертво, как в пустыне, только вороны крачут... Собрал я силы,
через ограду перевалился в траву, пополз... в лохмотья весь изодрался...
Между грядами упал в огороде, а там дыни, батька, карпусы... Я так меж
грядами и пролежал целый день - спал да дыни сосал. Ночью силы прибавилось,
и опять пополз между гряд на морской шум. Челны лежат... Полночи я челн
тащил с песку в море. Парусок на рассвете поставил. Ветер дул с берега.
Уноси, мол, дружок! Куды понесешь, там и ладно!.. Три дыньки с собой с
огорода унес, то мне было и пищи... Знать, бог пособлял - принесло к тебе...
Как в Волгу вошел - не помню и сам не знаю. Рыбаки-астраханцы поймали челн,
отходили меня, приветили, накормили...
Весла замерли в руках казаков, слушавших Дрона на атаманской ладье, и
течение относило ее. Не смея обгонять атамана, казаки на прочих челнах
осушили весла, чуть приотстали, но крики и песни не умолкали по берегу и на
реке.
Степан сидел, опустив голову, держа в руке шапку. Упрямый большой лоб
его, с двумя шишками по бокам, потемнел и покрылся каплями пота; брови
сдвинулись близко. Он мрачно молчал, и никто на ладье не решался вымолвить
слова...
Разин встал. Лицо его сделалось черным от бешенства.
- В воду! В воду! Топи всех к чертя-ам! - не крикнул, а прямо-таки
взревел атаман. И весь шум над Волгой мгновенно затих. - Атаманы! Топи
персиянский ясырь, к черту, в Волге! Топи-и, не жалей! - продолжал
выкрикивать Разин, охваченный яростью.
Но никто не двинулся на челнах. Внезапная перемена решения Разина была
казакам непонятна...
- Ты вперед, атаман, свою кралю топи, а уж мы не отстанем! - в общем
молчанье задорно выкрикнул из широкой ладьи немолодой казак, брат Черноярца.
Дружный казацкий хохот раздался с челнов, окружавших ладью атамана.
- Ай да Гурка! Что брякнул, то брякнул! Всегда так отмочит! - раздались
одобрительные восклицания.
- А ну, батька, батька! Кажи, как топить! - загудели веселые голоса.
Степан удивленно окинул всех взглядом, перевел глаза на Зейнаб, словно
не понимая, чего от него потребовали казаки, и встретился взором с Дроном,
который тоже смотрел на него, как показалось Степану, с вызовом и
ожиданием... Разин скрипнул зубами, налитые кровью глаза его помутнели. Он
нагнулся, схватил персинянку и поднял над головой...
- Примай, Волга-мать...
Пронзительный визг Зейнаб оборвался в волжской волне. Вода всплеснула
вокруг голубой парчи и сомкнулась над ней... И в тот же миг раздирающий
вопль вырвался из груди царевниной мамки. Хохот, поднятый выкриком Гурки,
словно запнувшись, оборвался. Сам веселый и дерзкий Гурка в страхе прятался
за спины казаков... По волне, слегка вздутая ветром, как пена, билась о борт
атаманской ладьи фата ханской дочери...
- Ждете? Ждете чего еще, чертово семя?! Топи! Всех топи! - заорал в
неистовстве Разин и в наступившей тиши с лязгом выдернул саблю, будто
готовый ринуться по челнам, чтобы искрошить на куски своих казаков...
- Менедышка-хан полоняников наших замучил, братцы! - крикнул Наумов. -
На колья садили их, шкуры с живых снимали!..
И в ответ на страшную весть в разных местах с челнов стали падать в
Волгу тела связанных пленников.
Поднялся вопль, возня, раздавались крики персов, падавших на колени
перед казаками и умолявших их пощадить... Но разгул беспощадной свирепости
охватил уже всех разинцев... В этой возне опрокинулся чей-то челн.
Оказавшихся в воде казаков дружно спасали, тащили в другие челны...
Разин, словно без сил, опустился назад на скамью. Наумов поднял со дна
ладьи, заботливо отряхнул ладонью и молча подал Степану оброненную шапку.
Атаман надел ее. Сдвинув на самые брови, сидел, опустив глаза...
Наумов налил вина, протянул Разину полную кружку. Степан оттолкнул его
руку.
- Пей сам, сатана!..
- И выпью, - твердо сказал Наумов. - За добрую память товарищей наших,
за путь хороший к донским станицам, за казацкую дружбу, за волю и за твое
здоровье, Степан Тимофеич!
Он поднял кружку и выпил.
- Правь назад ко стругам! - приказал Разин.
Казаки гуляют
Услышав о потоплении персидского ясыря, все купцы-персияне позаперли
лавки, а сами попрятались. Закрывали лавки и многие из русских купцов.
Торговали только царские кабаки. Улицы и площади города, как в большой
праздник, были полны хмельной толпой. Разин платил в кабаках за всех
астраханцев. Казаки с каждым часом чувствовали себя все больше хозяевами
Астрахани.
В большой кабак, возле площади, где чинились торговые казни, таща за
ручонки двоих ребятишек, вбежала растрепанная заплаканная женщина. Оглядев
толпу хмельных казаков, она бросилась к русобородому кудрявому разинцу,
которого признала за старшего.
- Осударь атаман! Пожалей ребятишек! Голодуем, бог видит!..
Еремеев сгреб со стола едва початый каравай хлеба и щедрый кус сала.
- А ну, подставляй подол! - с добродушным весельем воскликнул он.
- Кормилец, родимый, прошу не об том! Мужа вызволь из казни. Палач
батожьем его мучит за доимки. А где нам их взять?! Сами без хлеба!..
- Где муж?! - готовно спросил какой-то казак.
- На площади, братцы. Вот тут, у столба, его бьют...
- Пошли, что ль, робята? - мигнул Еремеев.
Казаки дружно поднялись от стола. Кабатчик кинулся к ним.
- Постой, атаманы! А кто же заплатит?!
Еремеев молча его оттолкнул с дороги, и все казаки потянулись из кабака
на улицу...
Казаки перешли торговую площадь. Возле столба стояла гурьба зевак.
Палач бил батогами правежного недоимщика.
- Стой, палач! - грозно выкрикнул Еремеев.
- За постой деньги платят, - огрызнулся тот.
- Стой, сказали! - воскликнул второй казак, ухватив палача за ворот.
- Поди-ка ты прочь, пьяна харя! - огрызнулся палач, отшвырнув казака
сильным, ловким ударом в зубы.
Другие казаки вмиг скрутили за спину обе руки палача.
- Батожья ему, - спокойно сказал Митяй Еремеев.
- Вяжи ко столбу его, братцы! Пусть сам все муки спытает! - выкрикнул
кто-то в толпе.
Приказный подьячий, стоявший за пристава у правежа, кинулся наутек.
- Стой, стой, собачий корм, и ты свою долю у нас заслужил! - проворчал
здоровенный посадский детина, поймав его, как мальчишку, в охапку.
Воеводский сыщик, случившийся тут, ударил в тулумбас, призывая на
помощь. Его тоже схватили...
Дюжая, рослая баба, в слезах, обнимая, уводила с площади побитого
палачом мужика.
- Эй, кума, погоди. Ты куды ж волочешь-то чужого мужа? - окликнул один
из разинцев. Пошарив глазами в толпе, он увидел растерянную женщину,
прибежавшую с плачем в кабак. - Ты чего же зеваешь! Гляди, уведет твоего
мужика! - воскликнул он, подтолкнув ее к битому.
- Да муж-то не мой!.. Где же мой-то?.. Куды ж мой девался? - жалобно
бормотала она.
- Знать, ранее бит. Вот гляди - на рогожке, - сказал казак, указав на
другого, лежавшего мужика. - Забирай да веди...
- Да тоже не мой!..
- Не твой да не твой!.. Разборчива дюже!.. Бери да веди, коли хозяйка
ему не нашлась! Вишь, сам-то не может, забили...
Молодой казак от души хлестал палача батожьем.
- У-у, комарик плюгащий, и жахнуть добром-то не в силах! Ручонки жидки!
За палаческо дело схватился, кутенок слепой! - в бессильной злобе бранился
палач.
- Пусти-ка, Петрунь, может, я ему пуще по нраву, - вызвался ражий
казак, выбирая из кучи батог.
У другого столба, рядом, тонко визжал приказный подьячий, червяком
извиваясь под гибкой лозой. Связанный воеводский сыщик скулил и просил
прощения у казаков.
Подошедшая гурьба астраханских стрельцов зубоскалила, стоя в сторонке,
не смея вмешаться.
- Добралась и пчелка до меду, не все-то людям! - с издевкой заметил
один из стрельцов.
- Терпи, палач, воеводой станешь! - поддержал второй.
- Погодите, стрельцы, доберусь. Вот казаки на Дон сойдут, я над вами
тогда натешусь! - прохрипел палач.
Из кабака притащили вина на площадь.
Битых недоимщиков отпаивали вином. Уже и стрельцы смешались с толпой
казаков. Кто-то дал для потехи стакан вина привязанному к столбу палачу.
- Заткнись на одну духовинку, не лайся, - сказали ему.
- Закуска, товарищи, братцы! - крикнул ярыжный, снимая с плеча тяжелый
бочонок.
Все знали здесь эти бочонки по виду - бочонки с заветной боярской
снедью, которой самим рыбакам не приходилось касаться: с душистой и нежной
зернистой икрой.
- На бую целу бусу монашью разбили! У кого каблуки с подковой,
наддай-ка по донцу - во славу господню закусим.
Стрелец долбанул каблуком, выбивая дощечки.
Народ суетливо искал под платьем, за опоясками, за голенищами ложек.
Теснились к бочонку. Палач у столба, с бородой, обмазанной драгоценной
закуской, кричал разгулявшейся толпе:
- Смаку не чуете, деревенщина, дьяволы! Как кашу, собачье отродье! Как
кашу! Да кто ж ее так-то... Вас за одну икру по три дня на торгу бить,
несмыслены души, бродяги!..
Сам Разин в тот день с десятком людей гулял по городу в чинном
спокойствии. Он проходил по торгам, расспрашивал купцов, как торгуют; заходя
в кабаки, платил за всех пьющих; где слышал шум, подходил, наблюдал, ни во
что не вмешиваясь, со злой усмешкой шел дальше...
Он видел, как Федор Каторжный с казаками сбивали замки с тюрьмы,
наблюдал, как Сергей Кривой снимал с астраханских стен какую-то пушку, как
Еремеев чинил расправу над палачом, как Наумов, споив допьяна монахов, купил
у них целую бусу митрополичьей зернистой икры, приготовленной в дар
патриарху...
Стрелецкий пятидесятник, нагоняя его на коне, окликнул:
- Эй, атаман!
Разин не оглянулся. Он слышал, как за спиной клацнули вырванные из
ножен казацкие сабли.
- С кем говоришь, боярский холоп! - загудели казаки.
- Шапку долой, невежа! Слезай с коня! - крикнул Тимошка.
Атаман не повел и ухом, словно его ничто не касалось. Он по-прежнему
шел спокойно вперед.
- Здоров будь, честной атаман! Здрав будь, Степан Тимофеич! -
воскликнул пятидесятник, пешком забежав наперед и низко ему поклонившись.
- Здоров, воевода, здоров! Как жена, детишки? - с усмешкой отозвался
Степан.
- Осударь, атаман великий! Боярин и воевода Иван Семенович князь
Прозоровский велел тебя кликать в Приказну палату, - сказал пятидесятник.
- Скажи, мол, поклон прислал, да сейчас недосуг. Попоздней улучу для
беседы часок и зайду на возвратной дороге...
Боярин Иван Семенович, раздраженный и злой, сидел один в Приказной
палате, час от ч
...Закладка в соц.сетях
