Жанр: История
Салават юлаев
... насланной аллахом. Возвратились к домам с войны оба мужа живших
в ее доме женщин. Все вернулись, а Салавата все нет... Теперь Амина взяла к
себе в дом глухую старуху, да каждый день заходила к ней Гульбазир, с
которой вместе они гадали о возвращении Салавата. Амина вспоминала песни,
которые складывал Салават, пела их, и Гульбазир научилась по ним складывать
песни. Среди них была песня про ягоду и жаворонка:
Спеет ягода под листиком в лесу,
Жаворонку бережет свою красу.
Жаворонок запевает на заре
И до ночи не опустится в лесу.
Поутру слеза на ягоде блестит:
- Ай, высоко жаворонок мой свистит,
Для него я сладким соком налита,
Что ж ко мне мой непоседа не летит?!
Амина постоянно мурлыкала эту песню, представляя себя ягодой, а
Салавата жаворонком, когда вдруг ее поразила мысль, что песню о жаворонке
сложила про Салавата Гульбазир. И, охваченная ревностью, Амина холодно
встретила подругу.
- Бесстыдная ты! - сказала она. - Про кого ты сложила свою песню? Не к
тебе, не к тебе прилетит жаворонок! Ко мне прилетит!.. Почему ты не хочешь
идти за брата? Бухаир тебя возьмет в жены. А что ж из того, что хромой? Он
писарь, он грамотный, умный, богатый!..
Гульбазир перестала ходить к Амине. Маленькая жена Салавата осталась с
глухой, молчаливой старухой...
Еще спустя несколько дней возвратился в деревню и сын старухи, бывший,
как все, на войне. Старуха ушла жить к сыну, и Амина осталась совсем уж
одна.
Тогда к ней снова пришла Зейнаб, жена Бухаира.
Песенка, из-за которой поссорились Амина с Гульбазир, не сходила с уст
Амины.
- Все поешь да тоскуешь? - сказала Зейнаб. - Всю жизнь не сидеть
вдовой!
- Как вдовой?! Что ты слышала? Что? Кто сказал?! - вскинулась Амина,
схватив ее за руки.
- Кто мне сказал? Никто ничего не сказал. Говорю, что все знают.
- Что? Что знают?! - в отчаянии допытывалась Амина у невестки.
Зейнаб отняла у нее свои руки.
- Да кто чего знает? Никто ничего не знает! - успокоительно сказала
она.
- Ты сказала, что знают! - настаивала Амина.
- Все знают, что я. Я знаю, что все, да все ничего не знают... А что от
тебя-то скрывать, и тебе пора знать, что все знают, - хитро заключила она.
- Врешь ты, врешь! Никто ничего не знает, и ты ничего... Пришла мое
сердце терзать!..
- Я знаю, что ты уж два года сидишь без мужа, штопаешь старый бешмет
Салавата да песни поешь. А кому он нужен, старый бешмет? Шла бы к нам в дом.
У брата вон сколько в доме работы, а я всюду одна поспевай! Юлая схватили на
днях. Того и гляди - всю родню заберут солдаты. Все равно тебе никогда
Салавата не видеть. Пошла бы к нам в дом, и наветов бы не было никаких:
никто не сказал бы, что мы Салавату родня, - а так и живешь день и ночь под
страхом.
- Тебе что за страх? Муж твой дома!
- Нынче дома, а завтра скажут, что Салаваткин свояк, да схватят его в
тюрьму, ноздри вырвут да уши обрежут - того и жду!..
- Салават воротится с войском. Солдаты все разбегутся. Царь Салавата
любит! - воскликнула Амина.
- Дура ты, дура! - смиренно, с сожалением в голосе возразила Зейнаб. -
Ваш царь был не царь, а простой обманщик. Связали его и к царице теперь
повезли. Царя твоего самого-то повесят, и Салаватка того не минует. Всем,
кто был за царя, тем головы срубят, а вдовья-то доля, ты знаешь, какая?!
- Не зря говорят, что невестка золовке змея! - с жаром сказала Амина. -
Не с голоду, а со злости жалит! Никогда я к вам в дом не пойду, а пойду к
отцу.
- К Юлаю в дом ворвались солдаты, все перерыли, пограбили сколько!.. -
сказала Зейнаб. - Ты живешь - головой под подушку зарылась, не слышишь, не
видишь того, что вокруг. Затем я к тебе и пришла. Юлаевы жены с ребятами
сами попрятались по соседям. Солдаты в лесах всюду рыщут, в горах... К тебе
в дом придут, тебя схватят. Бросай все, иди к брату в дом. Он примет тебя.
Салавату ты все равно не нужна. У него теперь русская баба и сын.
- Как так - сын? Какой сын?! Откуда?! - жарче прежнего воскликнула
Амина.
Зейнаб поняла, что стрела угодила Амине в самое сердце.
Мысль о соперничестве с женщиной всегда привычна женщине-мусульманке. К
унижениям многоженства ее приучили века, но соперничать с чужим сыном ей,
бездетной и, как ей казалось, бесплодной, - это было и ново и страшно.
- Сын русской бабы, дочери самого Пугачева, - подтвердила Зейнаб.
И тут же, не зная сама, откуда брала эту ложь, она начала плести враки:
- Салават увез от нее мальчишку. Он думал его привезти домой, но
Пугачиха его догнала. Она не выпустит Салавата. Она зовет его снова идти за
русских, опять бунтовать. По русским законам бывает только одна жена.
Сегодня она увезет его к русским. Если бы ты не была бесплодна...
- Ты врешь! Врешь! Выдумка все. Нет никакой жены, никакого сына... -
перебила невестку Амина. И чем более страстны были ее уверения, тем больше
сама она верила в правоту Зейнаб. Ей уже рисовались и русская жена, и
ребенок ее, голубоглазый и белокурый, какие не раз проходили деревней, какие
жили на заводах... - Ты врешь! - заключила она со всем жаром и в то же
мгновение поверила до конца.
- О своих делах узнавай всегда у соседки, - с насмешкой заключила
Зейнаб. - Я вру, что Салават женился на дочери Пугача, вру, что сын родился,
что сын у бабая на пасеке, я вру, что по русским законам бывает только одна
жена, что Пугачиху ищут солдаты, что завтра она увезет Салавата с собой в
чужие края...
Амина бежала на пасеку, к старику, словно зажженная неугасимым огнем.
Ей казалось, что сами следы ее ног дымились. Если бы было в ту пору темно,
ее глаза светились бы, как волчьи, зеленым огнем.
- Русская баба? Какая русская баба? Нет русской жены, - уверял Амину
побитый старик, не впуская, однако, ее в избу.
- Все знают, все говорят, - настаивала Амина. - Чей сын у тебя в избе?
Старик потупясь молчал.
- Ну, что же - малайки нет? Нет малайки в избе у тебя?! - настойчиво
наступала она.
- Есть, - со вздохом признался старик.
- Чей сын? Салавата сын? - допрашивала Амина.
Старик опять промолчал, но молчание его было хуже ответа. Для Амины
молчание это означало, что есть сын, что есть русская баба, дочь самого
Пугача, что она увезет с собой Салавата и окрестит его, если еще не успела
крестить до сих пор... И она взмолилась, глаза ее увлажнились и голос
дрожал.
- Бабай, скажи мне, где Салават! Я ведь жена ему. Я - жена, не она, не
русская шлюха... Разве ты сам не веришь в единого бога, что отдаешь Салавата
в руки неверных?.. Она заставит его креститься... Скажи мне, дедушка...
- Ты пойдешь к нему - за тобою враги пойдут, найдут Салавата, убьют, -
возразил старик.
- Я не пойду, скажи, - страстно молила Амина. - Скажи, не пойду, хочу
только знать... только знать... мне нужно, как воздух...
- Нельзя, кыз... кыз...*
______________
* Кыз - девочка, девушка.
- Не скажешь? Проклятый старик, не скажешь? - холодно и бесстрастно
спросила она и вдруг из молящей смиренницы превратилась в разъяренную рысь.
- Тогда я сама пойду искать всюду, пойду по лесам, в пещеры, в ущелья, всюду
стану кричать, стану звать: "Салават! Салават! Салават!" Пусть за мной ходят
солдаты, пусть найдут его с русской поганкой, пусть их обоих удавят, посадят
на кол... Пусть сына их бросят свиньям, я готова сама задушить эту
пакость... Пусти - задушу! - рванулась она в избу.
Старик преградил ей путь.
- Кишкерма, к'зым...*
______________
* Тише, моя девочка...
- Задушу!! - закричала она. - Побегу кричать: "Салават! Здесь Салават!"
Побегу к солдатам, скажу оцепить леса, чтобы заяц не пробежал, чтобы мышь не
могла проскочить...
- Не шуми! Тише, тише! - взмолился старик. - Всюду уши. В лесу тоже
могут быть уши...
- Пусть уши! Пусть слышат! - кричала она, перебив его. - Я буду
кричать: "Тут, тут Салават со своей Пугачихой!.."
Голос Амины сорвался. Она захлебнулась собственным криком. Со
стеснением в груди, обессиленная, поникла, села на землю, заплакала
по-ребячьи.
- Бабай, не мучай, скажи мне... Я буду молчать, буду знать и молчать,
как рыба, и не пойду к нему, только ты не скрывай от меня, от жены, где мой
Салават... Нельзя от меня скрывать... Сердце кричит, не я... Скажи мне...
Старик закашлялся и отвернулся.
- Каменным надо быть, чтобы тебя не услышать, - признался он. - Мое
сердце не камень, я стар, потому и слаб, но мне нельзя уступить. Не за себя
- за Салавата страшусь... - говорил старик.
Амина слушала молча, поникнув к земле, как сломанный стебель. Речь
старика казалась ей бесконечной, мучительно длинной. Она поняла, что уже не
добьется его согласия, и молчала. Только горло ее сдавило и пальцы срывали и
комкали осеннюю бурую траву...
- Я скажу ему сам о твоих слезах. Нет никакой русской бабы, кыз... И
Салаватово сердце не камень, он любит тебя, он придет к тебе сам...
- Сам?! Ко мне?! - закричала она, с благодарностью обхватив ногу
пасечника и припав щекою к его сапогу.
- Кишкерма. Не кричи, девчонка!.. Придет твой муж... Я уже стар. Не мне
растить его сына. Его матери нет в живых, ее убили солдаты. Ты будешь
единственной матерью Салаватова сына, возьмешь его. Он сам принесет к
тебе... Молчи, к'зым... - остановил старик, заметив, что она хочет что-то
сказать, - сиди дома, ночью не зажигай огня. Он придет.
Она шла обратно в деревню счастливая. Тихо улыбалась она самой себе.
Только углы ее губ едва тронуло счастье, веки были опущены, но если бы
вскинула она вверх ресницы, теплая радость лучами брызнула бы из ее глаз и
озарила все...
Амина ждала Салавата, как жениха... Она побежала к соседям, чтобы сосед
пришел к ней зарезать барашка, сделала тесто для бишбармака, раскатывала
быстро и гладко трясущимися от волнения руками... Терла сыр для шурпы,
месила крутое тесто, бросала в кипящее сало с медом, готовя чекчак.
Соседки заглядывали в ее окно. Вдруг понадобилось каждой из них что-то
взаймы. Одной - соли, другой - муки, третьей - большой тухтак, четвертой -
корыто...
Самой Амине понадобилось занять чаю. Она зашла в один, в другой, в
третий дом... Чаю не было ни у кого.
- У муллы или у писаря есть - попроси, - посоветовали соседки. - Твой
брат всегда пьет чай. У него стоит русский начальник - наверно, есть чай.
Амина решила лучше остаться без чая, чем зайти к Бухаиру. Но Зейнаб
поймала ее на улице.
- Ищешь чаю, а не зайдешь ко мне, - сказала она. - Идем, я тебе дам
чаю. Дождалась? - шепотом значительно спросила она Амину.
- Кого? Что ты!.. Кого? - сделав вид, что не понимает, в испуге
воскликнула Амина.
Зейнаб ничего не ответила и хитро, понимающе засмеялась.
- Просто соскучилась, чаю давно не пила. Знаешь сама - все дома сижу,
все дома, - залепетала Амина, испугавшись, что сама себя выдала.
На огне в избе Бухаира кипела вода. Чай был заварен.
- Садись, - предложила жена Бухаира, - куда спешишь?
Чтобы не выдать себя, Амина села пить чай. Как отказаться, когда
сказала, что хочет чаю... Зейнаб догадается!.. Жена Бухаира была щедра. Она
наливала одну за другой полные чашки.
- Пей, пей, сестра, - угощала она, подставляя сливки и подвигая мед и
чекчак.
- Битты, джатяр... Исьме*, - отнекивалась Амина, но жена Бухаира была
все ласковей с каждой минутой.
______________
* Хватит, не пью больше.
Вырвавшись наконец, Амина вернулась домой с драгоценной щепоткой
зеленого душистого чая. Все было готово к встрече желанного гостя...
Но вдруг ей стало тревожно. В избе скреблась мышь или крыса, все время
казалось, что кто-то глядит за ней, кто-то ходит вокруг избы, кто-то дышит с
ней рядом... В сомнении она даже переложила подушки, ковры и паласы, чтобы
увериться в том, что никто не забрался в избу, пока ее не было дома.
Смешно! Кому было забраться?!
Она насурьмила брови. Румянить щеки? Она поглядела в зеркало. Щеки
пылали огнем - сама кипучая кровь нарумянила их. Глаза сияли, как звезды...
Амина еще никогда но видала себя такой красивой, как в этот вечер. Она
надела старинное монисто. В нем были персидские тамуны, индийские рупии,
турецкие и арабские серебряные и золотые деньги. Они поблескивали и тихонько
звенели при каждом дыхании. Серьги из любимой Салаватом бирюзы, какие носит
всегда Гульбазир, украсили ее маленькие уши... Она подразнила себя языком...
Старик сказал - ожидать без огня. Нет, это немыслимо! Как угасить огонь
и укрыть от любимого всю свою красоту?! Разве может быть русская, дочь
Пугача, так красива?!
Занавесить окна!
Два плотных паласа она повесила, чтобы никто не увидел из окон света.
Бишбармак клокотал на очаге, наполняя избу душистым и вкусным паром.
Салавата все не было.
Уже наступила глубокая ночь. Амина не раз выглядывала на улицу. В окнах
соседей повсюду меркли огни пучины. Наконец погас и последний свет в окне
Бухаира...
Салават не пришел. Старик обманул ее...
Она схватила полный кувшин воды и плеснула в очаг - дрова зашипели, и
свет погас в очаге, она погасила трескучий сальный светец, сорвала с груди
алмизю... Золотые кружочки старинных монет покатились со звоном по всем
углам.
Старик обманул... Русская увезла Салавата, и она больше уж никогда его
не увидит. Амина упала на урн'дык и заплакала молча, без вздоха, без крика.
Она лежала, и слезы лились и лились на подушку...
Вдруг, без шороха, без звука чьих-либо шагов, без стука, дверь словно
сама собой распахнулась. Она вскочила. Мертвая тьма стояла в избе.
- Салават! - вскричала она, в темноте бросаясь к нему на грудь.
Он обнял ее. Она повисла на шее.
- Ты мой, Салават... Салават!.. Салават... Ты не уйдешь от меня? Зачем
железная грудь? Убери... - Она помогла в темноте снять кольчугу. Сама
отложила в сторону пистолет. Сняла с него саблю, лаская его. Он, поддаваясь
ласке, позволил убрать оружие. - Окна закрыты, - шепнула она. - Я зажгу
только маленький огонек. Я хочу видеть твое лицо...
- Ласточка, белогрудка моя, радость моя, - шептал он, лаская ее...
Они зажгли огонек. Крошечный огонек, который позволял только видеть
отблеск их глаз...
- Что же ты так долго не шел? Она не пускала тебя?
- Старик мне сказал... Откуда взяла ты басню про Пугачиху?
- От Бухаира... Он...
Вдруг с грохотом разлетелись доски урн'дыка. Восемь человек казаков и
солдат, толкаясь и тискаясь, вскочили в избу. Салават бросился к двери, но в
двери с ружьем появился еще солдат.
Амина только теперь поняла, зачем жена Бухаира держала ее так долго в
гостях...
Она закрыла собой Салавата, но с криком: "Изменница!" - он ударил ее
кинжалом. Амина упала и осталась лежать неподвижной. Салават бросился в
схватку. Вылезшие из-под урн'дыка враги, как щенята вокруг медведя, повисли
на нем, однако, ухватив одного под мышки, Салават ударил наотмашь его же
ногами, свалил сразу троих, размахнулся и бросил его в открытую дверь, где
стоял солдат. Грянул выстрел, вскрикнул невольно раненный солдатом казак, и
сам солдат упал в сени. Четверо оставшихся наступали на Салавата с саблями.
Тогда Салават схватил в одну руку седло, лежавшее с краю урн'дыка, в другую
- перину, перину бросил на саблю одного казака, седлом швырнул в голову
другого, и тот без стона свалился, а Салават выскочил вон. Двое казаков
помчались за ним. Салават кинулся к берегу, и бурливая ночная река открыла
ему свои воды. Сзади, словно издалека, услыхал он выстрел... Никто не
решился пуститься за ним в ледяную воду.
Беглец выбрался на противоположный берег и залег в кустах. Там он
лежал, дрожа, пока все не утихло в деревне. С рассветом он подошел к чужой
деревне и постучался у крайней избы.
Заспанный голос окликнул:
- Кто там?
- Я, батыр Салават Юлаев-углы.
- Что тебе? - испуганно спросил хозяин.
- Я бежал от врагов раздетым, дай мне во что одеться, дай лук со
стрелами и коня.
Хозяин открыл дверь.
- Входи скорее, одевайся, вот мое платье. Бери коня тут налево. Вот
узда, вот лук и стрелы, седло, - торопился хозяин. - Теперь свяжи меня и
заткни мне рот: я скажу, что ты ограбил меня.
Салават засмеялся.
- Не смейся. У меня десять ртов и ни одного помощника. Как стану я
бунтовать?
Салават связал хозяина полотенцем и в рот ему заткнул тюбетейку.
- Рахмат. Пусть хранит аллах все десять ртов и скорее пошлет тебе
одиннадцатый. Хош!
Салават вышел. В табуне он поймал жеребца. Жеребец взвился на дыбы.
- Тор, сукры!* - крикнул ему Салават. - Будешь товарищем батыру... Мне
не надо твоих кобыл - даже на лучшую женщину нельзя положиться.
______________
* Стой, проклятый!
Приарканив к дереву, Салават с трудом оседлал коня. Айгир не хотел
стать невольником, много потребовалось труда взнуздать его, но когда железо,
пенясь, захрустело в его зубах, Салават засмеялся.
- Ну теперь-то мы будем друзьями.
Он вскочил в седло и натянул поводья. Айгир взлетел в воздух и хотел
упасть на спину, но Салават ударил его рукоятью лука меж глаз.
- Поборемся, - проговорил он и пустил жеребца скакать без дороги.
Едва рассвело, над водой еще ползал туман, когда запененный конь
остановился на берегу.
По ту сторону реки лежала деревня, там был дом Салавата.
И он запел:
Кто родился в месяц рамазан,
Тот будет большим батыром, -
Так говорят старики.
Аллах дает ему силу.
Кто родился в месяц рамазан,
Будет одинок всегда,
И его любимая жена
Предаст его в руки врагов.
Чтобы был он вереи войне,
Аллах посылает ему неверную любовь,
А батыр всегда в ответ на измену
Изменнице посылает верную смерть.
Салават молча смотрел на деревню, на дом, где лежала убитая им Амина.
Он въехал в реку и на виду всей деревни напоил коня. Повернув обратно в лес,
он помчался рысью. Проехав так, пока жеребец устал и покрылся пеной, он
опустил повод и снова запел:
Самая горячая любовь
Всегда приносит измену.
Больше всех девушек, желающих меня,
Я любил ту, которую предал смерти...
Салават прискакал к старику на пасеку. Избитый солдатами пасечник,
казалось, постарел еще больше, но глаза его радостно сияли. Он только что
покормил мальчишку козьим парным молоком и разговаривал с ним, словно тот
мог что-то понять:
- Глядишь, Салават-углы, смотришь на старого деда?! Атай придет скоро.
Новую мамку даст. Погоди, придет. Что моргаешь? Молчишь? А когда не нужно
было - кричал, на отца накликал беду, на старого деда беду... Эй ты,
воробейка! Чего засопел? Сыт, значит, спать захотел?.. Ну, спи, коли так...
Напасите, пчелки, меду,
Меду полную колоду,
Я вам дыму напущу,
Внука медом угощу...
- Поешь, бабай? - окликнул его Салават.
Мысль об изменнице Амине терзала его, но при виде сына он все-таки
улыбнулся.
- Тише, спит! - остерег старик.
И оба они, старый и молодой, молча стояли над спящим младенцем,
сдерживая дыхание, словно самый слабый вздох мог нарушить безмятежность его
сна.
- Твоя жена примет его, Салават? - чуть слышным шепотом спросил старый
пасечник.
- Она хотела меня предать в руки врагов. Я убил ее, - сказал Салават, и
в голосе его послышалась скорбь...
Старик только тут увидел мрачную тень на его лице.
- Велик аллах! Изменник всегда получает возмездие. Не сокрушайся о ней.
Твоею рукой покарал ее бог. Куда же ты денешь сына?
- Я отвезу его к другу Клыч-Нуру, к урман-кудейцам, - сказал Салават.
Старик промышлял на горностаев и соболей. Из собольих и горностаевых
шкурок он сам сшил теплое одеяло и завернул в него мальчика. Салават
пустился с ним в путь...
- Воспитай его башкирином, - сказал Салават Клыч-Нуру. - Пусть будет
батыром не хуже отца.
- Моя жена кормит сына грудью. Хватит у нее молока на двух братьев, -
сказал Клыч-Нур, - а все то, что нужно, чтобы сын твой вырос батыром, ты
вложил в него сам... А ты куда же? - спросил Клыч-Нур.
- Мне не стало здесь места. Надену лыжи - да в степи. Летом приду назад
и кликну к народу клич...
- Опять на войну? Народ устал от войны, - возразил Клыч-Нур. - Разве
мало мы пролили крови?!
- Кровь, пролитая бесплодно, заливает меня. Я захлебнусь в ней, и после
смерти душа моя будет вечно захлебываться в крови, если я не завоюю свободы
для всех. Наш народ будет вольным, - уверенно сказал Салават. - Я вернусь и
снова всех призову к оружию...
Простившись с другом и с маленьким сыном, Салават возвращался в родные
края. Здесь ждали его в камнях пятьдесят жягетов. Кто знает, кем и когда
были сложены в круг громадные камни, которых не сдвинула бы с места и сотня
людей. В незапамятные времена сама природа построила эту крепость.
Салаватовы воины вырыли здесь землянки и отсюда выезжали в набеги на
солдатские команды. Здесь было у них довольно пороху и свинца, здесь было у
них вдоволь мяса, муки и сыру. Можно было бы тут зимовать, но выпавший снег
мог выдать врагам следы воинов. Салават совсем не вернулся бы к своим
удальцам, он ушел бы в степь через земли бурзян и катайцев, но он не хотел
оставить в тревоге Кинзю.
Снег лежал всюду белою пеленой. Каждого всадника было издалека видно до
поздних сумерек, и Салават возвращался медленно, таясь от солдатских
разъездов и от случайных встречных, которые могли предать его в руки врагов.
Теперь, когда не стало царя и война утихла, когда солдаты, врываясь в
деревни, хватали и виноватых и невиновных, - мало ли было слабых людей,
которые выдачей Салавата захотели бы заслужить прощение себе и избавление от
наказания своим ближним.
"Верные" баи, купцы, которые и раньше не хотели войны, давно бы выдали
всех пугачевцев. Они боялись лишь Салавата, потому что он карал за
предательство смертью. Но кто покарает их, если будет схвачен по их указанию
сам Салават?!
Кинзя радостно встретил возвратившегося друга.
- Я боялся, что ты попал на команду. Всюду вокруг солдаты! - сказал
Кинзя. - Пора менять место. Я знаю в горах пещеру, мы там сможем держаться
всю зиму. Давай уходить, пока сюда не пришли солдаты.
Салават в это время смотрел меж камней.
- Поздно идти в горы, Кинзя, - ответил он. - Бухаирка проведал. Он
купит свободу ценой нашей жизни.
Острый взор Салавата узнал Бухаира в едва заметном вдали всаднике.
- Убьем его, - предложил Кинзя.
- Прежде нужно узнать, с чем он едет, - возразил Салават.
Всадник приблизился к крепости Салавата.
- Гей! - крикнул издалека Бухаир. - Кто там, люди! Слушайте доброе
слово!
- Я здесь. Что тебе надо? - откликнулся Салават, выйдя к нему из-за
камня.
- Тебя-то и нужно. Офицер-поручик велел сказать, чтобы ты пришел сам,
подобру. А если ты сам побоишься, то жягетам твоим приказал связать тебя и
выдать начальству. Не то он вас всех перебьет и нашу деревню сожжет. Меня
старики прислали к тебе. Говорят, что ты храбрый жягет, не захочешь губить
деревню и сам к офицеру придешь.
- Старики из ума, что ли, выжили? - спросил Салават. - В какой это
сказке батыры сами ходили в руки врагов? Пусть твой офицер меня прежде
поймает.
- Я так и сказал старикам, что тебе своя шкура дороже деревни. Они не
поверили мне! Я сам не хотел к тебе ехать, - откликнулся Бухаир. - Все равно
не уйдешь - повсюду вокруг солдаты!
- Ты за смертью приехал! - крикнул Кинзя. Он вскинул ружье и выстрелил
в Бухаира.
Бухаир хлестнул свою лошадь и бросился прочь. Лошадь его завязла в
глубоком снегу. Бухаир соскочил с нее и пустился бегом. Кинзя еще раз
зарядил ружье, приложился и выстрелил снова.
Весь отряд Салавата выскочил из камней. Вслед Бухаиру летели стрелы и
пули. Лошадь его теперь упала, раненная, в сугроб и била ногами, вздымая
снежную пыль, но писарь, то на четвереньках, то просто катясь под уклон с
боку на бок, то снова вскочив и пускаясь бегом, каким-то чудом ушел от
выстрелов. И стрелы и пули его уже не могли достать.
- Догнать его, Салават? - спросил юный Мурат, брат Гульбазир. - Я на
лыжах...
- Не нужно, Мурат. Пусть изменник уходит. Воину нет славы в том, чтобы
убить беглеца и труса.
Салават оставил дозорных и спустился в землянку, чтобы заснуть после
долгой дороги.
Грустная песня слагалась и звучала в его мыслях:
Поскакал бы я вперед, да вокруг болото,
Я стрелял бы, да в колчане стрел осталось мало,
Окружила мой аул солдатская рота,
Кликнул клич я, да друзей надежных не стало...
И с этой печальной песней в душе Салават заснул.
Его разбудил Кинзя.
- Салават, измена родит измену: слова Бухаира запали в сердце Айтугану.
Он сговаривает жягетов, чтобы выдать тебя солдатам. Он хочет тебя связать,
как казаки связали царя Пугача. Айтуган говорит - пусть лучше один погибнет,
чем все. Он говорит, что нам все равно не прорваться - вокруг солдаты...
- Что ты думаешь делать? - спросил Салават.
- Я убью Айтугана, - ответил Кинзя решительно.
- Зачем убивать? Он прав.
- Как прав?
- Разве можно губить деревню и воинов за одного Салавата?
- Ты говоришь, будто тебе не в привычку война, - гневно обрезал Кинзя.
- Сколько человек ты убил? Сколько человек ты послал на смерть? Неужто
отдашься солдатам?! Сам на смерть пойдешь, как баран?!
- Чудак ты, мешок. Разве на войне были битвы за Салавата? За свободу,
за Башкирию я убью еще тысячу, а за Салавата даже ты, даже лучший друг, не
должен пропасть... Война кончена, дорогой тургек. Понимаешь ты, пузырь
бычий, прошла война... Брось оружие и спасайся...
- А ты? - в голосе Кинзи была тревога.
- Я тоже бегу... Я побегу к киргизам... У меня много денег, ты знаешь
где. Ты бери, когда надо. Я захвачу только из крайней борти. Киргизы любят
деньги.
- Один побежишь?
- Не знаю... Один... Прощай.
- Ты когда же бежишь? Жеребец не кормлен. Надо дать ему овса.
- Дай овса... Я сейчас схожу в лес за деньгами на лыжах, к вечеру
вернусь, а ночью поедем в разные стороны. Пока покорми коней.
Салават в темноте стал искать ружье.
Когда меткие стрелы сразят самку и неокрепшего теленка, от охотничьей
своры в глубь снегов, в глубь лесов уходит сохатый. Остановится с сердцем,
готовым к битве, услышав хруст сучьев, - нет, то не люди, это вороны
передрались и обрушили сверху сухой морозный хворост или рысь промчалась по
деревьям, играя с самцом.
Так уходил в леса Салават. Лыжи ходко скользили. Он был разбит и бежал
в изгнание. В тишине леса за шорохом лыж ему послышался хруст сучьев...
Человек или зверь?.. Прервав свой бег, он удержал дыхание... Сучья затрещали
громче... Послышалась досадли
...Закладка в соц.сетях
