Жанр: История
Смерть в Киеве
...мы для тебя куры! Хотя бы уж
петухи!
- Петухов не держим. Хоть раз вы слыхали, как тут петух поет! Воевода
не любит, чтобы у него во дворе кто-нибудь подавал голос. Ни песен, ни
крика.
- И соловьев не слыхали в Киеве. Вот весна! - Иваница промолвил это
так, будто во всем виновата была Ойка. Но девушка не растерялась.
- Когда людям есть нечего, - резко ответила она Иванице, - то не поют
и соловьи!
- Детей не видели здесь ни разу, - заметил Дулеб.
- И детей воевода не любит. Пока я была маленькой, меня не выпускали
на глаза воеводы. У него нет детей, и чужих не любит. Они бесплодны все:
Войтишич, и Анания, и сестра игумена, которая была женой воеводы. Умерла
несколько лет назад.
- А когда ты выросла, тебя стали выпускать? - спросил Иваница.
- Видел то, что показывала? Могу и еще показать! И всем, кто рвался
бы ко мне!
Она крутнулась, сверкнула своими дивными глазами то ли гневно, то ли
лукаво и исчезла из хижины, прикрыв за собою дверь с прибитыми извне для
видимости двумя досками накрест.
- Зачем ты досаждаешь девушке? - осуждающе спросил Дулеб. - Она
сделала для нас так много, как никто в этом городе. Ты не должен смотреть
на нее как на любую другую девушку.
- Вот уж! Каждая девушка-это неоткрытая земля, неоткрытая и
незавоеванная, она ждет, чтобы ее открыли и завоевали. Это уж так. Хочет
этого, но и борется против этого. Как бы ты это объяснил, лекарь?
- Потому что в женщине, если хочешь, таится бог. А бог соткан сплошь
из противоречий. Как сказано: десница не ведает, что делает шуйца. Так и
бог. Повелевает сушей, но и водами тоже. Зажигает огонь и гасит его
ветром. И все это - одновременно.
- Не знаю про бога ничего, - вздохнул Иваница. - Да и какое мне дело
до него? Не видел его никогда и не увижу, потому что никто не видел.
Женщинами же населена земля. И что есть слаще на свете? Я всегда был добр
к ним, и они были добры ко мне. Счастье само приходило ко мне, никогда я
не брал его силой.
- А ныне?
- Ныне взял бы и силой. Готов на все. Хочешь правду скажу? Мешаешь ты
мне, лекарь. Сдерживаешь, что ли. Да и сила - какая теперь у меня сила?
Вот здесь - в этой паршивой хижине? Когда ползу в кусты бузины по нужде,
тогда и жить перестает хотеться. Разве ты человек? Сидим, прячемся, ждем.
А чего?
- Нужно выждать, пока минует какое-то неблагоприятное время, - вот
все, что могу тебе сказать. Если бы могли вырваться из Киева, сократили бы
это время, а так сдались на его милость.
- Вот уж! Время. А что такое - время?
Время стало их злейшим врагом, потому что других врагов для них обоих
не существовало, пока никто не узнал об их укрытии. С временем надо было
бороться, его нужно было провести, истратить на какие-нибудь мелочи и
глупости; Иваница доставал из своего мешка ременную уздечку, прихваченную
с собой неведомо зачем; сидел, теребил ее, позвякивая удилами, напевал
себе что-то под нос. Дулеб разворачивал пергамены, перечитывал написанное,
пытался думать, но убеждался, что не в состоянии это делать то ли из-за
безвыходности, в которую попал, то ли из-за возни Иваницы с уздечкой, не
имевшей никакого смысла.
- Зачем ты взял эту уздечку? - спросил его Дулеб.
- Вот уж! Каждый берет, что может.
- И тебе охота возиться с ремешками да железом?
- А что же мне делать?
- Ну... Я не знаю... Но мог бы...
- Так буду лежать. Вот отвернусь к стене и буду лежать. Хочешь, чтобы
я отвернулся от тебя? Я отвернусь.
Он в самом деле лег, отвернулся к стене и затих.
- Иваница! - позвал через некоторое время Дулеб.
- Ну?
- Обиделся?
- Вот уж! Когда тебя обманули, весь свет не мил.
- Ты все еще о нашем суздальском заточении?
- Может, и о нем, а может, и нет. Снова сидим. А за что? За кого-то и
для кого-то?
- Там мы просто готовились к важному делу. Тут терпим уже ради дела,
которое пробовали делать. Подговаривали, стало быть, люд против князя
Изяслава. Изяслав мог нас заковать в железо, а то и убить.
- Вот уж! Когда-то я был просто Иваница и не знал никаких хлопот,
теперь стал тем, кого могут убить. Хотят убить. Ищут для этого, ловят. А
за что? Во имя задуманного князем Долгоруким? С одной стороны князь, с
другой стороны еще один князь. Иваница между ними. Один князь может убить
Иваницу во имя другого князя. Но не во имя самого Иваницы, получается. Был
ли кто-нибудь среди людей, кто просто защищал свое собственное имя, Дулеб?
И чтобы убивали его за то, что он есть он, а не чей-нибудь прислужник,
посланец, лазутчик, сторонник?
- Как на это посмотреть. Ежели ты проникнешься думами князя Юрия,
скажем, тогда ты...
- А не хочу проникаться чужими думами! Своими хочу!
- Тогда надобно их иметь. И такие, чтобы поднимали тебя над многими,
чтобы люди зажглись твоими думами, пошли за тобой.
- А ежели один?
- Один человек не может. Бессилен. И когда исчезает, то бесследно.
- Зато мертвым суждена вечность. Так говорят святые отцы?
- Мертвым суждена вечность, но живым она суждена еще больше, - вот о
чем надобно думать и печься, Иваница.
Иваница умолк, лежал тихо, быть может, даже уснул.
Ночи у них перепутались с днями. В хижине царила тьма. Ночью она
сгущалась, днем чуточку прояснялась, вот и все. А прояснится ли в их
душах? Еще слыхали иногда по ночам, как мрачно кричит неподалеку сыч,
предвещая кому-то скорую гибель. Но кому?
Снова бесшумно и незаметно появлялась Ойка по ночам, о ее посещениях
они догадывались лишь утром, когда видели еду, воду в деревянных ведерках
- и для мытья, и для питья, хотя вдоволь у них было пива и меду.
С того дня, когда они в последний раз видели Ойку, Иваница лежал
отвернувшись к стене лицом, так ел, так спал, если же не спал, все равно
молчал упорно и исступленно.
- Помылся бы ты, - посоветовал ему Дулеб. - Ойка таскает нам воду
целыми ведрами.
- Зачем?
- Ну, человеку приятно быть чистым.
- Кто это знает?
- Говорю тебе - стало быть, знаю. Разве забыл: я лекарь.
- А в Суздале и сам не мылся, когда сидели в порубе.
- Там не давали. Что бы это был за поруб, если бы мы с тобой купались
да прохлаждались? А тут Ойка старается. Воду носит. Хоть для нее помылся
бы.
- Вот уж! Девки любят, чтоб от мужика чем-нибудь пахло.
- Не свиньей же.
- Не свиньей - так боровом!
Дулеб промолчал. До некоторой степени он мог понять озлобление
Иваницы и даже не подумал как-то о том, что Иваница довольно неудачно
выбрал место для провозглашения своей самостоятельности, хотя до сих пор
тянулся к своему старшему товарищу, шел за ним всюду, потому что,
оставленный в одиночестве, казалось, не знал бы, как поступить, что
сказать, кому поклониться. Ему нужен был поводырь, как слепому Ойкиному
отцу, жить иначе этот добродушный парень не умел. Теперь же им владело
озлобление, и нужно сказать, что для этого никак не подходили ни время, ни
место. Да и может ли вообще подходить для этого какое-либо место на свете?
Бежишь от зла, а оно догоняет тебя всюду. Зачем же тогда бежать? Лучше уж
бороться! Если, конечно, ты умеешь и можешь...
Склонившись над пергаменом, Дулеб писал: "Свобода - это право на
разнообразие - она словно бы родная сестра головокружению. Одновременно
человек вынужден выбирать, ограничивая тем самым свою волю. Князья
выбирают своих подданных, подданные - князей. Князей выбирать - все едино
что богов. Когда-то в нашей земле было много богов. Они отличались мягким
равнодушием. Перед ними не приходилось сгибать колени, они
довольствовались простым почтением, не знали чувства зависти,
мстительности, как нынешний христианский бог. Тогда ты мог выбирать себе
бога, перебирать всех, пока не натолкнешься на того, который тебе
нравится, и это многобожие больше соответствовало разнообразию влечений и
склонностей человека. Ибо выбирал тогда не просто бога, который нравится,
а который нужен именно в этот момент. Теперь бог один, - следовательно, и
князь один. Кто хочет нравиться собственному князю, не может служить
другим. Тогда кто же свободен, а кто раб? Лучше называться рабом и быть
свободным в выборе, чем называться свободным, а по сути быть рабом, не
имея ничего, кроме одного, навсегда данного тебе повелителя. Свобода
оказывается каждый раз под угрозой, когда кто-нибудь хочет присвоить лишь
себе все правды и справедливости. Поэтому лучше погибать со многими
ласковыми богами, чем расцветать под властью тирана".
Он долго писал, потом оторвался от своего занятия, взглянул на
Иваницу. Тот по-прежнему лежал лицом к стене. Не шевелился, спал, или
думал, или просто злился, давно уже перемешав злость с тоскою.
Дулеб записал еще: "Между правом и прихотью, между обусловленностью и
случаем следует искать истоки веры. Истоки веры всегда неуловимы, но
только они истинны и достойны удивления".
Слово "удивление" насторожило лекаря. Он перечитал написанное, и ему
вдруг стало ясно, что думал он совершенно о другом. Старался оправдаться
неизвестно перед кем и неведомо в чем. Прятал между строк и между слов
что-то новое для себя, тревожное, может и греховное. Поэтому взял нож и
решительно соскоблил все написанное. А затем торопливо, так, будто хотел
скрыть малейшие следы, написал: "Войны не ведутся ради жалости".
И снова соскоблил пергамен, долго сидел, рука писала сама, когда же
всмотрелся в написанное, ужаснулся. Там стояло поверх всех следов недавно
написанного и стертого: "Из уст окаменевших разворошенная суть выйдет,
потому что знакомых ног порог дождался". А за ним: "Она - родная сестра
головокружению".
Дулеб встал, немного постоял, боясь взглянуть хотя бы на то, что
написал. Уже темнело, вскоре ни читать, ни писать не будет возможности, да
и хватит уже ему писать, если это граничит с сумасшествием. Он снова
присел над харатьями. Переворачивал их так и сяк. Это можно было бы
назвать и не просто безумием, а безумием беспорядочным, что ли. Рядом (а
может быть, сверху) "Что же можно поделать, имея лишь одного бога?"
прочитывалось: "Я твой дух люблю", а к словам "Тогда кто же свободен, а
кто раб?" дописана какая-то бессмыслица: "Расцветший соблазн, как это
видение поцеловать".
И из всех этих бессмысленно-легковесных палимпсестов высвечивались
лукавой синевой глаза, которые Дулеб увидел словно бы только что, в
которые заглянул и не испугался девушки, разбуженный от сна, девушки,
которая, казалось, и не ведала сна, да к тому же лишила его и других. И
его тоже?
Это было очень угрожающим. Что у него могло быть общего с Ойкой?
Думал лишь про Марию, в тягчайшие минуты одиночества возвращался в
воспоминаниях к тем, таким далеким теперь и словно бы даже ненастоящим
годам счастья, когда они пугливо-сладко укрывались от всех на свете; он
уносился в воспоминаниях к их незабываемым ночам, безжалостно разделяемых
благопристойностью дней, которые, увы, положили конец ночам, уничтожили их
навсегда и навеки.
До сих пор у него была Мария, одна, единственная... Но ведь сам он
написал: "Что можно поделать, имея лишь одного бога?" Нет, это не про
Марию, это про князей, про суету киевского Изяслава и его бояр, про то,
что за лесами поднимается новый человек, к которому должны тянуться
взгляды и сердца, потому что он стремится объединить все разъединенное так
противоестественно.
Ойка встала рядом с ними, а не между ними, здесь не шла речь о ней
как о девушке. Если бы Ойка не пришла в ту ночь в дом Стварника, если бы
не сказала: "К тебе пришла", - сердце Дулеба, быть может, и не
растревожилось бы. Да и теперь не должно было бы тревожиться. Ибо если и
не Мария, так Иваница. И как сказать, кто первый - Мария или Иваница?
Мария была давно, и ее уже никогда не будет. Боги тоже умирают, как люди,
иначе люди в них никогда бы не верили. На место умерших неминуемо приходят
новые. Ну, верно. А Иваница? А преданность делу князя Юрия? А твои годы?
Он уговаривал себя так, будто между ним и Ойкой в самом деле что-то
произошло, что-то началось неотвратимое. Хотел поскорее отделаться от
тревоги, беспощадно расправиться с нею, осмеять ее, отбросить, чтобы от
нее не осталось и следа.
Уже стемнело в хижине и на дворе; кажется, тот день должен был быть
воскресеньем, над Киевом медленно проплывали воскресные звоны, где-то в
золотой грусти церквей молилась чистота людская, за кого? А может, и не
чистота, а просто - покорность?
- Иваница, спишь? - спросил товарища, о котором хотелось думать
благожелательно и сочувственно.
Иваница молчал - то ли спал, то ли просто обижался.
Неистовство не давало Дулебу покоя. Оно толкало его на новые
бессмысленные поступки; мало было испорченных пергаменов, требовались
новые жертвы во вред здравому смыслу, и он не в силах был сопротивляться,
не мог дольше сидеть в этой темной, смрадной, убогой хижине; пренебрегая
осторожностью, не дожидаясь наступления ночи, он вышел за дверь.
Теплые сумерки окутали его мягкой тишиной, слегка кружилась голова.
На дворе был ветер, обжигающий, безжалостный, острый, веял, словно из ада.
Ветер несчастья, ветер голода. Вот здесь рядом лежал в голодной
безнадежности Киев, где-то умирали за кусок хлеба люди, изнуренные тяжелой
зимой, затапливаемые неистовыми водами Днепра и Десны, обобранные дотла
боярами и воеводами. А тем временем у Войтишича клетки до отказа забиты
жирными, откормленными, будто князья, курами; а дальше, за курятниками,
лежат и откармливаются, будто на зарез, двое сильных мужчин, которым
надлежало бы не сидеть, а действовать, чем-то помочь тому, что творится в
этой земле, в этом городе, под этим безжалостным небом.
Дулебу так хотелось укорить себя, что он совершенно забыл об
осторожности, не испугался, когда неожиданно рядом с ним появилась фигура,
возникла ниоткуда, бесшумная, словно привидение, да и кто бы мог
остерегаться такой гибкой белой фигуры, каждый изгиб которой был таким
манящим и привлекательным!
Это была Ойка. В каждой руке у нее было по ведру, наполненному,
видимо, до отказа, потому что несла осторожно, видно было, как упруго
извивается ее тело под просторной белой сорочкой: в эту пору она, кажется,
еще никогда не приходила; а может, в нем все перепуталось, он уже давно не
различал, когда день, когда ночь, когда утро, когда вечер, сон и явь
смешались для него в какую-то сплошную дремотность, из которой сегодня
отчетливо и болезненно родилось внезапно то, что было изгнано прочь.
- Дай помогу тебе, - тихо сказал Дулеб, и в темноте вслепую потянулся
к ее руке, и впервые пережил удар первого прикосновения к ее телу. Ойка не
выпустила своей ноши, и получилось так, что Дулеб просто держал ее за
руку, и больше ничего; бессмысленное положение, которое стало еще
бессмысленнее, когда девушка сделала вид, будто не узнала его и даже
испугалась.
- Ой! Кто здесь? - приглушенным голосом воскликнула она, однако не
пытаясь ни убегать, ни отталкивать руку Дулеба, ни, ясное дело, передать
ему то, что несла.
- Я, - сказал он растерянно.
- Кто? Не знаю.
- Дулеб.
- Это ты? - она продолжала делать вид, будто не верит, ей хотелось
вести эту игру бесконечно, но не могли же они так стоять: она - держа в
обеих руках тяжесть, а он - просто прикасаясь к мягкой коже ее запястья.
- Дай помогу тебе, - попросил он.
- А что тут помогать?! Сама внесу в хижину. А ты почему вышел?
Увидят!
- Кто же тут увидит? Разве лишь твой слепой отец?
- Отец и так знает.
- Мог бы прийти проведать нас, ежели знает.
- Не придет, потому что верит Войтишичу. О вас молчит ради меня.
Иначе выдал бы сразу. Отец не хочет знать никого на свете, кроме своего
воеводы.
- А тебя?
- И меня.
Она крутнулась, вырвала руку, прошмыгнула в хижину, поставила то, что
принесла, и сразу же вышла.
- Теперь, прячься, - велела сурово.
- Когда ты еще придешь?
- Когда нужно.
Он отважился на выходку, которая была к лицу разве лишь Иванице.
- Скажешь, так буду ждать тебя, - сказал он не столько с обещанием,
сколько с мольбой в голосе.
- Жди!
И она снова исчезла, сверкнув белой сорочкой.
Дулеб через силу поборол в себе желание броситься следом за Ойкой.
"За глазами моими пошло мое сердце". Долгое время считал себя
непогрешимым, теперь становился безвольным. Прикосновение к Ойкиной руке,
которого девушка, быть может, даже и не заметила, наполнило Дулеба таким
волнением, что он по-настоящему испугался собственного неистовства. Чтобы
не поддаться искушению и в самом деле не броситься за Ойкой, Дулеб
возвратился в хижину, беззвучно ощупал принесенное Ойкой, ибо оно должно
было бы еще сохранять на себе прикосновение ее рук, затем тихонько позвал:
- Иваница!
Хотел убедиться, что тот спит, что никто на белом свете не был
свидетелем того, что произошло за дверью, при первой встрече наедине, при
первом прикосновении, первых словах, собственно никаких, но все равно
исполненных каким-то очень уж высоким значением.
- Спишь, Иваница?
Иваница не отзывался. Лежал тихо, словно умер. Но он спал всегда
тихо, по-детски, во сне человек всегда выдает себя более всего: добрые и
щедрые душой спят тихо, заботясь о других даже в забытьи, зато
самовлюбленные, нахалы, забияки храпят, по-звериному рычат, чуть ли не
хрюкают, пугливые вскрикивают сквозь сон, склонные к страданиям стонут и
плачут, беззаботные - просто сопят и посвистывают, умудряясь иногда делать
это и в полусне, так что и сами слышат, как посвистывают и посапывают, как
одолевает их глубокий сон.
Дулеб улегся на свое ложе, зная, что не уснет теперь до самого утра,
но успокаивал себя тем, что не будет думать ни о себе, ни об Ойке, - будет
думать о чем-то значительном, о высоком, о делах государственных; если бы
у него была свеча, он записал бы в пергамены поверх бессмыслицы,
допущенной днем, несколько действительно важных мыслей и наблюдений, хотя
он и не был до конца уверен в их важности и первостепенности. Можно
записать, чтобы потом кто-нибудь прочел о том, как построено большое
сооружение, как умерло от голода или болезней столько-то и столько-то
людей, как убиты были в одной битве сто воинов, а в другой - тысяча, как
посажены безвинными в порубы юноши и старики, как... Написанное остается,
в этом его преимущество перед быстротечностью жизни, но все же ничто и
никогда не заменит настоящей жизни; и ощутит ужас голода лишь тот, кто
умирал голодной смертью, а доблесть битвы ведома лишь тому, кто,
пораженный копьем или стрелой, упал, засмеялся и умер.
Тогда кто же отважится отдать преимущество каким-то там размышлениям
перед исполненным таинственной силы прикосновением девичьей руки, первым
прикосновением, первым ощущением того поистине великого, ради которого и
приходит человек на свет?
Теперь Дулеб жил раздвоенной жизнью. Он перестал спать, потому что
каждый раз хотел встретить Ойку и прикоснуться к ее рукам; девушка же
появлялась то вечером, то поздней ночью, то на рассвете; она, наверное, не
знала, что такое сон, и хотела лишить сна и Дулеба, заметив его
взволнованность, которая могла бы считаться и запоздалой, если принять во
внимание зимние посещения Ойкой Стварникова дома.
Кроме того, лекарь боялся за Иваницу. Ослепленный своим неожиданным
чувством, он заботился лишь о том, чтобы Иваница ни о чем не узнал
преждевременно, словно этим мог помочь парню, спасти его от неизбежности,
обойти которую было просто невозможно.
Каждый раз перед тем, как выскользнуть из хижины, и после возвращения
Дулеб повторял один и тот же вопрос: "Спишь, Иваница?" - и каждый раз
ответом ему было молчание, Иваница лежал лицом к стене, неподвижный,
молчаливый, будто мертвый.
Осторожность осталась только для Иваницы. Все остальное для Дулеба и
Ойки было нипочем. Для них вполне достаточно было их странных встреч в
темноте, слепых прикосновений, короткого обмена ничего не значащими
словами. Каждый раз между ними возникал спор из-за того, что Дулеб пытался
помочь девушке, а она отказывалась, или же по другой причине: он просил,
чтобы она меньше носила им, с чем она тоже не соглашалась. Дулеб пробовал
расспрашивать ее о том, что с нею происходило до сих пор, она отделывалась
одним-двумя словами; когда же хотел узнать что-нибудь о Киеве, ответ был
еще короче: "Голод!" И истолковать это слово он мог как угодно: нет хлеба,
нет воли, нет мудрости, нет чести, нет любви. На все - голод, голод,
голод.
Однажды Дулеб вспомнил ее белый козий мех, который был чем-то
неотъемлемым от нее. Дулеб удивлялся, почему она рассталась с этим мехом.
Ведь в прошлом году носила его даже летом.
- Осенью здесь был, а не летом, - поправила она его.
- Но ведь было еще тепло.
- Днем, а не ночью.
- Хотел бы достать для тебя новый мех. Богатый и пышный.
- Зачем он мне? Козий ношу для отца. Он сохраняет свой запах. Отец
слышит меня издалека.
- Я подарю тебе мех с запахом воли, пронзительным и острым, в нем
будет чувствоваться лесное раздолье и неутолимая жажда свободы.
Он впервые поцеловал ей руку, и Ойка не отняла ее, не убежала, стояла
тихая и затаившаяся. Но вскоре в ней все же победила диковатость, девушка
увернулась из-под руки Дулеба и исчезла.
- Спишь, Иваница? - бросил он в темноту свое привычное, хотя голос у
него на этот раз был не такой, как всегда, голос выдавал его, так что
Иваница даже сквозь сон должен был бы почувствовать и встревожиться, хотя
и с опозданием.
Ветер не унимался, то усиливаясь, то немного затихая. Ойка выбирала
часы, когда ветер шумел с особой силой, она и сама была словно соткана из
ветра, возникала незаметно, будто прилетала, торопливо ставила свою ношу и
тотчас же улетала обратно, не было надежды задержать ее. С каждым днем
встречи с девушкой казались Дулебу все короче, все мимолетней, и от этого
невыносимо болело сердце, охватывало чувство нетерпения.
- Ты так быстро исчезаешь, - пожаловался ей Дулеб. - Не подумала ли,
как мне больно?
Она тихонько засмеялась в темноте, не приближаясь к нему. И тотчас же
убежала, будто не хотела признавать ни страданий, ни сочувствий.
Неукротимая или неуловимая - так и не мог он определить.
Но однажды она прибежала уже к исходу ночи. На дворе неистовствовала
буря, сорочка Ойки шелестела, будто ветрило, волосы девушки разлетались
так, что она не знала, за что раньше хвататься: собирать ли волосы,
придерживать ли на себе сорочку; тут можно было злиться и смеяться
одновременно, обрадованно отдаться на волю ветру или же плакать от
бессилия. Она же избрала другое, ей захотелось запутать в бурю еще и
Дулеба. Ойка приблизилась к нему на расстояние довольно опасное, но
держалась лишь столько, чтобы успеть промолвить: "Иди за мной". В самом
деле промолвила, или же ему послышалось в шуме и завывании бури, но Ойка
отскочила, и он пошел за нею, борясь с ветром и собственной
неуверенностью. Ветер отталкивал его, отбрасывал назад, колебания
раздирали душу, он готов был остановиться, вернуться, но именно в этот
момент услышал снова: "Иди за мной!" Услышал или почудилось?! И снова шел,
бежал, пробираясь сквозь какие-то кусты, забирался в заросли, где ветер
казался тише, он проносился где-то поверху в темноте, неистовствовал там,
гремел, хохотал, и в его многоголосье Дулебу слышалось снова и снова: "Иди
за мной! Иди за мной!"
Он догнал Ойку в непроходимой чаще, темной и пронзительно пахучей -
не поймешь, то ли сирень, то ли бузина, то ли побеги молодых кленов. Идти
дальше было некуда, оба видели это, но она еще повторила, будучи не в
силах остановиться: "Иди за мной!" Если же она и не произнесла этих слов,
он все равно их услышал, запыхавшийся, взял ее за руку, сказал совсем
бессмысленное:
- Не думал я...
Она молчала.
- Что теперь? - снова спросил он.
- Что? - спросила она.
- Вывела меня, выманила, а что теперь?
Она молчала, лишь вздрагивала всем телом, а может, это ветер?
- Как же Иваница? - растерянно спросил он, имея в виду не Иваницу, а
самого себя, и девушка, чтобы спасти его от этой беспомощности, пришла ему
на подмогу.
- А мне какое дело? - сказала она дерзко.
- Бредил тобою до Суздаля, и там, и на обратном пути, и тут...
Впервые с ним такое.
- И со мной впервые... Мужчины рвались ко мне, а я никого не хотела.
Все мне противны...
В отчаянье он поцеловал ее и задохнулся от этого поцелуя так, будто
это было впервые в его жизни.
Она все-таки сумела снова вырваться от него, отскочила, куда-то
исчезла, он погнался вдогонку, оба очутились под какими-то деревьями, на
маленькой, величиной с ладонь, полянке. Дулеб считал, что между ними
произошло самое главное, что Ойка уже не будет убегать от него, он
протянул руки и, казалось, уже держал девушку в объятиях, но она снова
вырвалась, отбежала, отпрыгнула, она рвалась к свободе, не решалась
распроститься с независимостью; между ними завязалась отчаянная схватка,
борьба, в которой каждый почти с ненавистью добивался своего, когда же
мужчина наконец победил, в ответ на это раздалось горькое рыдание впавшей
в беспредельное отчаяние девушки.
...И был вечер, и было утро - день первый.
Краски нового дня и далекий крик какой-то птицы оторвали их друг от
друга, они молча разошлись, но в этом молчании было так много слов, что их
и за всю жизнь не пересказать.
Было бы слишком жестоко еще и теперь убеждаться в том, что Иваница
спит. Дулеб украдкой п
...Поділитися у соцмережах
