Жанр: История
Смерть в Киеве
...все вещи: те, которые
случились в глубочайшей древности, и те, которые произойдут в безбрежном
грядущем".
- Вот это и увидел, - пробормотал Иваница.
- Седлай коней, - спокойно велел Дулеб. - Для обид придется выбрать
другое время. Ныне же нужно предотвратить опасность.
- Искал я возле тебя спокойной жизни, лекарь, а нашел сплошные
опасности. С каждым днем их все больше. Не довольно ли? - Иваница соскочил
с желоба, чуть не задев плечо Дулеба.
- Не нам грозит опасность, - сказал тот.
- Кому же?
- Князю Юрию.
- Вот уж! - Иваница засмеялся с нескрываемым злорадством. - Князь в
Суздале, а опасность ему грозит в Киеве, где мы с тобой! Как же так?
- Опасность для нас с тобой - это угроза и для князя Юрия. Когда же
угрожают ему, угрожают и нам, давно бы уже пора тебе понять это, Иваница.
Однако ты нетерпелив, как и князь Ростислав. Никому недостает терпения.
Седлай да поедем.
- Я терпеливый, - вытаскивая седла, бормотал Иваница, - я терпеливый,
ого! Да уж как и не вытерплю!
Они выехали со двора, кони, привыкшие к дальним странствиям, а теперь
застоявшиеся в тесной конюшне, весело фыркали, терлись друг о друга,
нетерпеливо вытанцовывали в тихой, безлюдной еще предрассветной улице.
- Куда поедем? - сладко зевая, спросил Иваница, которому не
передалось беспокойство Дулеба, а бодрость коней казалась просто
возмутительной. - Н-ну, - гаркнул он на своего коня. - Ты у меня
попляшешь! Так куда поедем?
- Сам не ведаю, - с нескрываемой растерянностью промолвил Дулеб. -
Разве что к Кричку, так надоели мы ему изрядно. Да и Кричко-то - не весь
ведь Киев? Не дал мне Ростислав обзнакомиться. Нетерпелив, как все князья.
- Спасибо, что хоть заставил тебя сказать всю правду, - снова
вспомнил о своей обиде Иваница, - а то так бы и терся дурак дураком. Так
куда поедем?
По всему было видно, что Иваница, вопреки своему мягкому характеру,
сегодня во что бы то ни стало хочет вывести Дулеба из равновесия, вызвать
его на спор, бросить ему в лицо что-то обидное, злое, тяжкое. Однако Дулеб
то ли не замечал этих попыток Иваницы, то ли делал вид, что не замечает,
или же, будучи слишком обеспокоенным своими собственными мыслями, не очень
обращал внимание на то, что творится в душе его младшего товарища.
Он отпустил поводья своего коня, дал тому возможность идти куда
захочет, тем временем размышлял вслух, обращаясь то ли к самому себе, то
ли к Иванице, который все же не отставал от лекаря, быть может в надежде
задеть его своими въедливыми вопросами, а может, действовала здесь сила
привычки.
- Куда нам ехать, Иваница? - говорил словно бы с самим собою Дулеб. -
Куда же? Надо бы повсюду проникнуть, со всеми переговорить и в Киеве, и
вокруг Киева, не обходя самых неприметных людей, не минуя и самого важного
боярина. Кого уговаривать, а кого лишь спрашивать, а кого и вовсе не
задевать. Должны были бы мы с тобой рассказать про Суздаль, про ту землю,
про тот люд, про его князя...
- Как бросил он нас в поруб? - прервал Иваница, но Дулеб не обратил
на его слова внимания.
- Про князя, при котором каждый может говорить, что хочет, и сказать
так, как подумалось. Про неутомимость этого человека, неутомимость и
непостижимость его усилий. Только белые города среди безбрежных лесов,
дороги через непроходимые места и свободные люди обозначают годы его
забот, подвигов, изнурительного труда.
- Так куда же? - настаивал на своем Иваница. - Или так и будем
кружить по Киеву? Мне про князя Юрия можешь не говорить, сам все видел и
знаю, а кто не знает, тот и знать не захочет. Это уж так, и тут ты ничего
не поделаешь, лекарь. Прозван он Долгоруким - Долгорукий и есть. Ибо разве
не сграбастал нас с тобой из самого Киева и не затянул в поруб
суздальский?
- Сами поехали туда, потому как вела нас справедливость. Указал же
туда дорогу сам знаешь кто. Если хочешь - можем сейчас подъехать к двору
Войтишича и позвать Ойку.
- А что с нею делать на снегу да на морозе? Не привык я к такому. Не
ходил никогда к девкам - они сами ко мне шли.
И, словно спохватившись, что стал хвалиться тем, о чем никогда не
заводил речи, Иваница чуточку виновато сказал:
- Так давай поедем к гончарам, что ли? Знаю там кое-кого. А потом и к
Кричку или куда там нужно...
Самому же ему никто не был нужен, кроме той диковатой, непостижимой в
своих причудах и склонностях девушки, которая стала для Иваницы как бы
олицетворением всего Киева, должна была стать и вознаграждением ему за все
муки и страдания, испытанные им с тех пор, как впервые ее увидел, должна
была бы стать и могла бы, да, вишь, не стала. Привыкший к легким победам у
женщин, он сначала разъярился, теперь пытался вызвать в себе презрение к
девушке, однако сердце его болело от одного лишь воспоминания о ее имени,
видел следы босых ее ног на примерзшей траве, возле Почайны, с содроганием
представлял, как эти, быть может единственные на свете, ноги босиком
ступают по колючему снегу, ступают, подпрыгивают, бегут, торопятся - и
куда? Не к нему, Иванице, а к Дулебу или кому-то другому, и зачем, почему?
- Вот уж! - тяжело вздохнул он вслед своим горьким размышлениям,
бесконечным и безнадежным.
Сонная стража долго присвечивала и рассматривала княжескую гривну,
прежде чем открыть тяжелые ворота, чтобы выпустить из Киева Дулеба и
Иваницу. Выехали из Киева и въехали в Киев. Ибо ни валы, ни ворота, ни
сонная стража еще не были концом великого города, он продолжался и тут,
внизу, начинался сразу же за воротами, на крутом взвозе, темном и
нетерпеливом, с десятками, а то и с сотнями возов, которые сгрудились
перед воротами в ожидании того часа, когда они будут впущены на киевские
торговища. Тут были богатые купеческие повозы, прибывшие издалека,
запряженные сильными конями, покрытыми дорогими попонами. Их хозяева,
закутанные в меха, положив рядом с собой мечи, неподвижно сидели в уютных
убежищах-шалашах, охраняемые вооруженными всадниками, которые
вытанцовывали вокруг купеческого скарба на горячих скакунах в сбруях,
также богатых. Купцы меньшего достатка и более низкого положения не имели
при себе охраны, сами вытанцовывали вокруг своих повозов, мечей у них тоже
не было под рукой, потому что висели они на шее у коней, чтобы тем самым
указывать на готовность хозяина защитить себя и свое добро, когда нужно
будет. За купеческими повозами стояли возки простого люда из окрестных
сел, каждый вез на киевские торговища, что мог, неведомо как и добирались
сюда и спали ли когда-нибудь эти люди, которых с заходом солнца стража
выгоняла за ворота города, а уже на рассвете они снова появлялись тут,
будто и не исчезали никуда; и снова их хилые повозки нагружены были всякой
живностью, всем, чем богата была испокон веков эта щедрая земля: птицей,
зерном, медом, поросятами и свиньями, скорами, дровами, глиной, камнем,
коноплей, полотном, веревками, лыком, берестой, деревом и еще множеством
других вещей, которые невозможно даже перечислить.
Тут кони если и были покрыты попонами, то старыми и рваными, а
некоторые стояли и вовсе непокрытыми, мерзли, вздрагивая всей шкурой;
некоторые похрупывали сенцо, брошенное им прямо на снег, некоторые и того
не имели, покорно ждали, когда хозяин прикрикнет и нужно будет тянуть
возок выше, в город, туда, где шум, гам и клекот торговища и хоть
какое-нибудь тепло под низким зимним солнцем.
Ни Дулеб, ни Иваница, собственно, и не различали как следует богатых
повозов от убогих возков, сытых коней от жалчайших кляч; их прежде всего
поразила эта неожиданность, эта живая толпа перед воротами сонного еще,
будто вымершего Киева, мощная волна жизни подхватила их и как бы погнала
их коней вниз быстрее и быстрее; и чем ниже они спускались по взвозу, чем
больше углублялись в иной Киев, тот, который прижимался к подножью Киева
верхнего, тем шире, неудержимее разливалась перед ними живая волна; оба
они видели это с особой четкостью и силой, потому что они только что
оставили тот, верхний Киев, только что ехали по его тихим улицам, и лишь
скрип снега под копытами и фырканье их коней разбивали тишину. Покинув
один город, очутились они в городе другом, таком непохожем на тот первый,
странный, загадочный, невероятный. Тот на горе, насупленно неприступный за
высокими валами, сверкающий золотыми куполами церквей и монастырей, с
притаившимися недоверчивыми дворцами и дворами, равнодушный ко всему на
свете, еще спал, еще досматривал сны своего величия; еще храпели, сотрясая
на бездонных и безбрежных пуховиках неистовым, громоподобным храпом своих
пышнотелых жен, закисшие бояре; еще лишь продирали глаза, чтобы встать к
утренней молитве, рачительные иереи; еще дремала в теплых укрытиях ночная
обленившаяся стража, даже псы, всю ночь лаявшие на святыни, богатства и
тайны княжеского города, утомились и теперь спали вместе со своими
блохами, повизгивая в сладком изнеможении, - там все казалось мертвым,
ничто не указывало на пробуждение, становилось чуточку даже страшно за
такое странное состояние этого, казалось бы, вечно живого и неугомонного
города. Однако неутомимость суждена была не тому, что на горе, а нижнему,
неугомонному, безбрежному, который раскинулся в ярах, над Почайной, на
Оболони, жил словно бы вечно, не зная ни сна, ни отдыха. В этом нижнем
городе тут и там посверкивали огни, раздавались голоса людей, видно было,
как полыхает пламя в печах, как раздуваются горны в кузницах, слышно было,
как звенят кузнечные молоты, как весело стучат молотки бондарей,
прилаживающих обручи к первым кадушкам нового дня, приближавшегося к Киеву
из-за далеких днепровских пущ и плавней; Дулеб и Иваница ясно
представляли, как начинают работу сапожники, как месят глину гончары, как
кожевники ставят новые чаны, как пивовары и медовары нюхают первый вкусный
дымок.
И вот тут, свернув в одну из узких и крученых улочек Гончаровки, они
неожиданно столкнулись с Петрилой. Не узнали бы восьминника, потому что не
привыкли видеть его верхом, представлялся он Дулебу и Иванице почему-то
всегда неуклюже семенящим кривыми ногами, будто разгребал ими снег, - а
тут он ехал на черном коне, позади него следовали два мрачных помощника;
глаз у него, оказывается, был очень острым, потому что он сразу узнал
княжеского лекаря с его товарищем и вельми обрадовался, если не сказать,
что удивился.
- Ага! - почти обрадованно закричал Петрило. - А куда?
- К болящему, - мгновенно ответил Иваница.
- Тебя не спрашивают! Спрашиваю лекаря! - гаркнул на него Петрило.
- Ему надлежит знать, куда может ездить лекарь, - спокойно промолвил
Дулеб.
- Не мое дело угадывать. Меня знает Киев, я тоже должен знать в нем
все. Знать, а не догадываться. Вот так, лекарь.
- Не твой он лекарь, а княжий, - снова не выдержал Иваница.
- А какого князя? - зловеще засмеялся Петрило. - Как тот князь
называется, лекарь? Может, скажешь тут, пока еще все спят?
- Ведаешь вельми хорошо какого, - с прежним спокойствием сказал Дулеб
и дернул за правый повод, чтобы объехать Петрилу и его людей.
Восьминник попытался было поставить своего коня поперек улочки, но
замешкался, Дулеб уже проехал мимо, Иваница же бросился на Петрилу с такой
ненавистью, что тот попятился то ли с испугу, то ли решив поквитаться с
этим человеком в другой раз.
- Почему это он так рано? - спросил Дулеб Иваницу, когда тот догнал
его.
- На сонных нападает! - хмыкнул Иваница. - Глаза у него красные, как
у князя Изяслава. Такие люди не спят по ночам, норовят напасть на сонных.
- Грех молвить такое про князя. У него правда больны глаза.
- Да что мне до его глаз! Сказал: у Петрилы такие же, как и у князя,
- вот и все.
Сегодня все время получалось как-то так, что у Дулеба то и дело
возникали споры с Иваницей. Кто-то должен уступить. Более мудрый и
опытный?
- Так куда? - теперь спрашивал уже Дулеб, зная, что этим вопросом
ставит Иваницу над собой, отдает себя в его распоряжение. И парень сразу
стал мягче, стал обычным добрым Иваницей, верным товарищем своего
озабоченного старшего друга, он уже готов был извиниться перед Дулебом за
свою неуместную вспышку сегодняшнюю, но не делал этого, - что-то еще
сдерживало его, точнее же: поселилось в его сердце новое ощущение,
названия которому не мог подобрать, не умел даже определить как следует
этого чувства, оно не давало ему покоя, мешало приблизиться к Дулебу так,
как это было раньше, но уже ничего не мог поделать. Знал: теперь он должен
скрывать то, что родилось в нем прошлой ночью; быть может, с тревогой
станет наблюдать, как будет разрастаться это чувство; он изо всех сил
будет подавлять его в себе, прикрывать внешне улыбками, словами, добротой
и равнодушием, однако не исчезнет оно от всего этого, а, наоборот, будет
разрастаться и метаться в его сердце, подобно дикому пардусу в каменном
мешке в Кидекше, который, чуя сквозь камень людской дух, беснуясь от этого
духа, прорывается к этому духу, но не для соединения с ним, а для его
уничтожения!
Не следует думать, будто Иваница все уже постиг и увидел в себе
сразу. Это были какие-то смутные, неясные предчувствия чего-то зловещего в
себе; он хотел быть прежним Иваницей, другом и проводником Дулеба повсюду,
его глазами, руками, слухом, встрепенулся от простого Дулебова вопроса
"так куда?" и сразу же свернул коня в ближайший двор, словно бы хотел
показать лекарю, что для него доступно каждое жилище и знаком чуть ли не
каждый человек в Киеве.
- Есть тут знакомые? - удивился Дулеб.
- Вот уж! Всюду есть. А тут сапожники живут, братья Ребрины.
- Когда же узнал их?
- А когда про смерть Игоря расспрашивали здесь.
"Расспрашивали" должно было означать "расспрашивал", потому что Дулеб
сидел тогда в монастыре и записывал в свои пергамены все, что приносил ему
из Киева Иваница. Теперь, видно, вел лекаря по старым следам.
- А братья эти?
- Сказал же: сапожники. Обшивают сапогами всю княжескую дружину. С
деда-прадеда сапожники. Когда же скликается вече, бросают дратву - и айда
на гору или к Туровой божнице.
В хижине светилось, помигивал каганец, еле заметно горело в печи, это
не прибавляло света, зато дышало теплом под низкий потолок, хотя, кажется,
тепла там хватало и без того, тепло излучалось от четырех огромных мужчин,
которые сидели на низеньких стульчиках вокруг огромного круглого котла и
молча тянули дратву.
Из рассказов Иваницы про братьев Ребриных Дулеб почему-то представлял
их маленькими веселыми сапожниками, которые бодро выстукивают послушными
молоточками по подошвам и каблукам, а при первых звуках тревоги бросают
свою работу и бегут на вече, на пожар, на драку, на выпивку. Тут же сидели
чернявые великаны с разбойничьими лицами, молча тянули дратву, не смотрели
ни на свою работу, ни друг на друга, уставившись взглядами в круглый
котел, стоявший у их ног, затем все вдруг взглянули на гостей, узнали,
видно, Иваницу, потому что на их лицах появились улыбки, и это еще больше
поразило Дулеба, поскольку на неприветливых разбойничьих лицах улыбки
расцвели просто-таки ангельские.
- Здоровы будьте, швецы-молодцы! - бодро поздоровался Иваница. -
Ждали меня целым-невредимым аль нет? А это мой товарищ, лекарь княжеский
Дулеб. Всегда мы вместе во всем, - в беде и в радости. Беды больше,
радости меньше, но голову не вешаем, потому как голова не сумка, ее нужно
высоко держать! Вот так!
Таким разговорчивым Иваницу Дулеб никогда, кажется, и не слыхивал и
даже не представлял, что тот может выпускать из себя сразу столько слов,
начисто неприсущих ему. Но братья, видно, знали именно такого Иваницу.
Старший из сапожников сказал младшему:
- А ну, Пруня, зачерпни гостям пива.
Тот, кого назвали Пруней, взял берестяной ковшик, набрал из котла и
подал Дулебу, стоявшему первым, да и видно было по всему, что он старший.
Дулеб взял ковшик, но пить заколебался.
- Не рано ли? - сказал он.
- Выпить никогда не рано, - сказал старший из братьев. - Человек
должен смочить горло, дабы слова не застревали.
- Да вы все едино ведь молчите целый день! - засмеялся Иваница. -
Сидел рядом с вами, знаю.
- Почему бы и не помолчать, когда ты расскажешь, что на свете белом
творится, - сказал старший брат. - Ищите на чем сесть, да и посидите возле
нашего каганца.
- А тебе он зачем, свет? - хмыкнул Иваница. - Не все ли равно, что в
нем и на нем?
- Не все едино, потому как Пруню надобно женить.
- Разве ты уже?
- Я - нет. Да и никто из нас не женат. Надобно младшего женить: у
старших есть на это время.
Дулеб отпил немного из ковша, передал Иванице. Видно, эти сапожники
любили пошутить, а может, они любили Иваницу, которого любили всюду и все,
потому сразу и нарушили свое молчание, хотя, правда, говорил старший брат,
трое остальных лишь посмеивались молча. Но иногда молчание красноречивее
слов.
- Вот, лекарь, видишь братьев Ребриных, - сказал ему Иваница. -
Славные хлопцы. Шьют сапоги-вытяжки, обувают всю княжескую дружину,
воевод, тысяцких, Петрилу, а кто разувать их будет?
- Кто обувает, тот и разувает, - улыбнулся Дулеб.
- Можно, - поддержал его старший брат, - можно. Выпей еще, лекарь.
Пиво у нас славное. Есть солонина, но тебе, привыкшему к княжеским харчам,
придется не по вкусу...
- А мы в порубе княжеском сидели, - похвалился Иваница. - На хлебе
слезном да на воде.
- Где же это? - спросил Пруня.
- В Суздале. В Киеве и не слыхал ты про слезный хлеб, а там есть. Это
такой, что из него слезы текут. Не видал такого хлеба?
- Видел и в Киеве, - сказал старший брат. - У нас в Киеве все есть. А
порубы тут такие - нигде не сыщешь.
- Вот придет к вам новый князь - разметает эти порубы. - Дулебу
хотелось увидеть сразу лица всех четырех братьев при этих словах, но
сапожники словно бы спрятались от него, что ли, один лишь Пруня посмотрел
на лекаря недоверчиво как-то и спросил не без насмешки в голосе:
- А наделает таких, как у себя имеет? Потому как что же это за князь
- без порубов?
- Таких, как они сидели в Суздале, - сказал старший брат, а два
других молчали упрямо и настойчиво, будто были немые или же навсегда
отдали все слова самому старшему и самому младшему.
- Были мы у Юрия Суздальского, - спокойно продолжал Дулеб, попивая
пиво, - видели его земли, его люд. Хочет он объединить всех, чтобы Киев и
Суздаль, Чернигов и Новгород...
- А мы и не разъединялись, - бросил старший.
- Князь Юрий ведает про то. Однако боярство киевское да князь
Изяслав...
- Вот ты, лекарь, говоришь: князь Юрий, князь Изяслав. И все:
"князь", "князь". А что это такое? Князь - это тот, который ездит на
конязе, а мы сидим на своих сапожничьих стульчиках, да притягиваем дратву
в дырочки, да затягиваем ее изо всех сил. Так что же нам князь или конязь?
- Говорю про Юрия Суздальского. Забудьте, что он князь, принимайте
его как человека.
- И что же этот Юрий?
- Хочет прийти в Киев.
- Так пусть придет, а мы посмотрим.
- Должен для добра всей земли прийти сюда навсегда.
- Навсегда приходят умирать. Он же не собирается?
Теперь Дулеб увидел как-то сразу лица всех четверых сапожников и не
заметил на них больше ангельских улыбок, выражения их лиц были такими
жесткими и дерзкими, будто перед ним сидели те, которые убили князя Игоря,
а при случае убьют и всех других князей, ежели они ткнутся в Киев.
- Так почему же тогда терпите Изяслава в Киеве? - неожиданно спросил
он, словно бы продолжал свои молчаливые переговоры с ними еще с того
августовского дня, когда произошло в Киеве неотвратимое.
- А его никто здесь не терпит. Ты же его лекарь, - стало быть, видел:
Изяслав бегает, как заяц, вдали от Киева. Тут не сидит. Да ты пей, лекарь.
- Мы с Иваницей уже попили. Благодарю. Погрелись, поедем дальше.
На пороге Дулеба остановил старший брат:
- За добрые вести, лекарь, забыли поблагодарить тебя.
Дулеб от неожиданности остановился:
- За какие вести?
- Говорил ведь: новый князь идет на Киев.
- Хочет идти. А голоса киевлян не слышит.
- Дак пусть идет.
И замкнулись в своем молчании, усевшись вокруг котла с пивом,
которого им хватит на целый день.
Затем Иваница привел Дулеба к гончару Охтизу. Этот глиняный человек,
вместо предполагаемой неповоротливости, отличался суетливостью, которая
была бы к лицу сапожнику, ведь больше всего хлопот у него было не с глиной
и не с огнем, в котором обжигал свои изделия, а с женщинами, окружавшими
его, будто птицы небесные, и мешавшими спокойно делать свое дело.
- Не дают поговорить с людьми, - жаловался гончар Дулебу и Иванице,
которых остановил прямо возле небольшого глиняного замеса, считая, что это
самое лучшее место для гостей, да еще прибывших вон откуда: с самой
княжеской Горы. - Замучили женщины до смерти. Несколько дочерей у меня, да
племянниц, да жениных сестер, да золовка у меня, да еще... Одни женщины, а
мужчине - ведь не они в голове, а глина. Как ты ее замесишь, и как
вымесишь, и какой черепок получишь. Черепок в моем деле - все. Говорите -
князь? Князю ни до глины, ни до черепков нет дела. У князя дружина да
чистое поле, а у меня глина и черепок. Месишь, месишь, хитришь-мудришь,
мешаешь так и этак, прилаживаешься отсюда и оттуда, а все это - будто жену
для себя выбирать в темной темноте... Я тут сел в яру, имею хороший
черепок, а пересунь меня куда-нибудь с этой глины, что я получу? Князя
вашего? Эге-ей! Было их, да и еще будет, как собак. Да и не то сказал. Ибо
разве же князь мне товарищ? Или знает он обо мне? Или хочет ведать? А
собака знает. Еще когда бог слепил из глины первого человека и поставил
сушить, уже тогда послал собаку, чтобы она стерегла. С тех пор собака -
друг человека. Про собаку и речь моя. Не про князя, нет...
- А ты, дядя Охтиз, не бойся, - лениво прервал его Иваница. - Мы уже
не про князя Игоря спрашиваем, это забыто. Виновных нет. А ежели они есть,
то не нам за них приниматься. Заехали к тебе, как ты тут живешь,
посмотреть. Про князя же сказано тебе к слову. Вот, может, придет новый
князь в Киев, справедливый, добрый да великодушный, таких, мол, тут и не
видывал еще. Верно говорю, лекарь?
- Может, и не все это так, да, может, и так, - улыбнулся Дулеб. -
Князь Юрий не хотел бы идти сюда, не ведая, как посмотрят на это киевляне
и что скажут.
- Князья далеко, а глина - вот она, - показал гончар, - мягонькая да
теплая, ежели поместить ее да помять. Говоришь, князь Юрий, а ты его
прислужник?
- Я лекарь княжеский, да не у Юрия Суздальского, а тут, у Изяслава.
Охтиз то ли никак не мог взять в толк, то ли прикидывался забитым
человеком; он снова начал что-то говорить про глину, рассказал Дулебу, чем
и как разбавлять замес, чтобы черепок вышел крепким и гладким; затем
спохватился, что перед ним лекарь, да еще и княжеский, да еще и связанный
сразу с двумя князьями, с одним близким, а с другим вон каким далеким,
хотя и долгую руку имеет, - хотел было отнестись с подозрением к такому
странному и загадочному лекарю, да передумал.
- Скажу тебе, добрый человече, так. Хотя мы и в глине, а хворостей
нет. Ежели и нападут на кого, то у меня еще баба тут старая есть, она
знает молитву от всех болячек. К святому Юрию молитва, ежели хошь знать.
Не к князю твоему, а так - к Юрию, да еще и к святому. Дескать, ехал
святой Юрий на золотом коне, с золотым шестом, с золотым крестом, выгонять
золотым шестом и золотым крестом хворости киевские в камыши, в болота, где
колокола не звонят, где люди не ходят, где звери не бродят, где голоса не
слышно, где петухи не поют, где солнце не светит.
- Вот! - крякнул Иваница. - Такая молитва подойдет хоть кому. Лекарю
моему и то пригодится. А уж для князя Юрия - лучше и не сыскать.
Дулеб молча показал Иванице, что пора ехать дальше, но гончар
перехватил этот взгляд и вцепился в лекаря мертвой хваткой, тарахтел снова
про свою глину и про черепок, приглашал подождать, пока его женщины
напекут теплых лепешек, - он так прожужжал Дулебу уши, что тот начисто
очумел и долго еще не мог прийти в себя даже на морозе.
- Вот уж! - хохотал Иваница. - Будешь знать, лекарь, какие киевляне.
День был короткий, а разговоры длинные, затяжные и изнурительные.
Вряд ли стоило ждать откровенностей от людей, которых ты впервые встретил
и которые впервые увидели тебя, настроение приходилось улавливать между
словами. В одном месте их хотели побить, в другом - натравили на них
собаку, в третьем - приняли их за прислужников Петрилы, которые каждый
вечер таскали по Кожемякам мертвеца, требуя от каждого двора, в который
подбрасывали труп, огромный выкуп, они пили воду из киевских колодцев,
отведывали горемычный киевский хлеб, за день Дулеб помог нескольким
болящим, а Иваница приметил двух или трех молодиц и успел, кажется,
перемигнуться с ними, пока лекарь разговаривал о своем далеком князе; от
такой поездки утомился бы и сам сатана, да не таким был Дулеб, - он упрямо
шел от двора к двору, дальше и дальше от киевской Горы, ближе к бедности,
к убогости, веря, что там лишь найдет настоящую искренность и услышит тот
голос Киева, о котором говорил ему когда-то Кричко.
К Кричку они не добрались ни в первый, ни на второй день. Ночевать
возвращались к Стварнику, будто и впрямь выезжали куда-то к больным. Никто
бы и не догадался о подлинных намерениях Дулеба, ибо, кажется, еще и не
слыхано никогда в Кие
...Поділитися у соцмережах
