Жанр: История
Отважное сердце
...злым и надменным голосом.
Гасило угрюмо слушал его угрозы и гневно щурился.
— Так... так... Ну, што ещё повелит нам кость царёва? — спросил он,
еле сдерживая свой гнев.
— Видели мы этого царевича, как своими руками он мальчонку нашего
зарезал!.. Видели мы этого царевича, как он живых людей в избах велел
сжигать! — закричали, вглядевшись в лицо татарина, мужики.
Старик Гасило побагровел от гнева.
— Вот што: довольно тебе вякать*, кость царёва! — заорал он. — Тут, в
лесу, наша правда, наш суд! Зверь ты, хитник*, и звериная тебе участь! Што
нам твой царь? Придёт время — мы и до царя вашего доберёмся. А ты —
хватит, повеличался!
_______________
* В я к а т ь — отрывисто лаять (обл.). Здесь: болтать вздор,
пустяки.
* Х и т н и к — хищник.
И, шагнув к татарскому предводителю, Гасило изо всех сил ударил его
кистенём в голову. Чаган упал...
Тяжело дыша, страшно сверкая глазами из-под седых косматых бровей,
Мирон сказал, обращаясь к Настасьину:
— Этого уж и твоя сила, лекарь, не подымет: богатырска рука дважды не
бьёт!
...Утром, беседуя с Невским, Мирон-Гасило похвалил перед ним
врачебное искусство Настасьина.
— Да-а... — сказал он со вздохом. — Нам бы такого лекаря, в лесной
наш стан. А то ведь, Олександр Ярославич, сам знаешь, какие мы здеся
пахари: когда сохой пашешь, а когда и рогатиной; когда топором тешешь, а
когда и мечом!
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
В конце июля 1262 года Невский получил наконец то самое долгожданное
известие, о котором он говорил Настасьину: хан Золотой Орды Берке понёс на
реке Куре, у стен Тбилиси, неслыханное поражение от хана Персидской орды —
Хулагу. Одновременно двинулись на войско Берке грузины и отряд греков,
пришедший им на помощь.
Берке едва спасся. Опомнившись от разгрома и позора у себя на Волге,
понукаемый знатными, старый хан собрал новую трёхсоттысячную армию и вновь
ринулся на Кавказ.
Великому князю Владимирскому Александру Невскому он послал грозное
ордынское требование:
Дай мне русских воинов в моё войско!
Народ русский содрогнулся от гнева и ужаса: на такие ещё ни разу не
посягала Орда! Другие народы давали своих сынов в татарское войско, но
русских татары боялись ожесточать до предела.
— Пора! — сказал Александр.
И давно подготовляемое восстание забушевало, как буря. В один день
горожане ударили в колокол — и в Устюге Великом, и в Угличе, и в Ростове,
и в Суздале, и в Ярославле, и в Переславле, и во Владимире, и в Рязани, и
в Москве, и в Муроме, и в Нижнем Новгороде...
Народ повсюду избивал татарские гарнизоны, татарских наместников —
баскаков и бухарских купцов — бессерменов, что взяли на откуп взимание
дани на Руси.
В иных городах баскаков и их телохранителей выводили на площадь и
здесь рубили им головы.
Широко прокатилось по всем городам и сёлам известие, что сам Невский
велит татар бить
.
— Ишь, кровопийцы, разъелися, что хомяки!.. А всё вам мало: ещё и
наших парней на войну задумали гнать с собой? Нет, не будет вам русского
воина в татарское войско! Бей их!..
Такие крики слышались из разъярённых толп горожан и крестьян, когда
они волочили татар на казнь.
Восстание ширилось.
Испуганные ордынские послы поспешили на поклон к Александру. Они
привезли ему отмену мобилизации. Но Александр сказал им, что ему не
совладать теперь со стихией народного гнева.
— Вы сами видите, послы царёвы, — говорил Невский татарам, — что вся
чернь восстала. Они и бояр убивают своих, русских, если они Орде верно
служили. Что им сейчас князья!.. Вы сами виноваты зверством своим. До
самых глубин взбурлили народ!..
А между тем в своей могучей руке Александр держал весь ход грозного
восстания.
— Когда так пойдёт, — говорил он Настасьину наедине, — то нагрянем и
на самоё Орду! Тряхнём Берку и в самом его поганом логове.
У Настасьина в эти дни словно два огромных крыла выросли за плечами и
несли его. Он дивился спокойствию и мужеству Невского.
Но, управляя восстанием, Невский всё же решил показать татарам, будто
он старается усмирить народ. На глазах ордынских послов он вышел однажды
на крыльцо своего терема к народу и стал было призывать людей к миру с
татарами и к повиновению.
Но в ответ Александру раздались такие угрозы и ругательства, такой
грянул град камней в окна княжеского терема, что ордынские послы
принуждены были спрятаться внутрь здания и стали просить Александра, чтобы
он под надёжной охраной ночью вывез их поскорее из города.
Он так и сделал. Без татарского надзора ему было легче действовать.
Его дружины возглавили восстание. Оно разрасталось.
...И вдруг от вдовы Батыя Баракчины и от своих тайных разведчиков в
Орде Невский получил страшное известие: на этот раз до нового сражения
между армиями Хулагу и Берке дело не дошло. Берке, устрашённый размахом
русского восстания, заключил поспешный мир с Хулагу. Хан Берке пошёл на
всяческие уступки, даже на унижения перед братом-врагом. Он убедил его,
что им немедленно надо объединить свои силы против русских. И теперь, уже
союзные, орды Берке и Хулагу каждый миг могли обрушиться на Русь...
И ещё одно тяжкое известие получил Александр.
Отец Дубравки — Даниил Романович, начавший, по тайному уговору с ним,
стремительное движение против татар и уже разгромивший хана Маучи под
Киевом, вдруг заворотил свои войска обратно: в тыл князю Даниилу ударил
литовский король Миндовг, а Даниил-то полагался на него, как на
родственника и союзника!
Так рушился великий замысел Невского — поднять разом против
татарского ига и Северо-Восточную и Юго-Западную Русь.
— Худо, Настасьин, худо! Лучше бы я живым в могилу лёг!.. Всё
пропало!.. Теперь только бы... только бы как-нибудь людей русских спасти
от резни, от расправы! — говорил Невский.
Ещё никогда верный друг и воспитанник Невского не видел его в таком
глубоком отчаянии.
И даже ему, Настасьину, страшно было в тот первый миг подступиться к
Александру Ярославичу с каким бы то ни было словом.
Тяжкие думы терзали Александра. Он понимал, что теперь, когда орды
хана Берке и хана Хулагу объединились, война против татар будет не под
силу истерзанной, опустошённой Руси. Удельные русские князья враждовали
между собою. Татары подстрекали их друг против друга. Александр знал, что
и под него всячески подкапываются в Орде его двоюродные братья.
На западе и севере снова зашевелились немцы и шведы. Снова вместе с
татарами они готовились вторгнуться на русскую землю. Нет, никакой надежды
не было устоять в столь неравной борьбе! Невский понимал, что даже и его
полководческое искусство и самоотверженная отвага тех, кто станет под его
знамя, на этот раз будут бессильны спасти от гибели русский народ...
Что же остаётся делать? — размышлял Невский. — Послать кого-либо из
своих верных, испытанных советников с богатыми дарами в Орду, к хану
Берке, чтобы отвести беду, успокоить хана? Нет! Не поверит теперь Берке
никакому посольству, никаким хитрым речам, не примет никакую повинную. А
почему, — скажет, — сам князь Александр не прибыл ко мне с повинной?
Ведь, — скажет, — он отвечает за народ свой... А почему, — скажет, — князь
Александр лучшее войско своё держит в Новгороде?
И чем больше размышлял наедине Александр, тем яснее становилось ему,
что если сейчас бессилен меч, то вся надежда остаётся на его собственное
государственное разумение, на его умение беседовать, как должно, с
татарскими ханами и умиротворять их.
Никто другой, кроме него самого, не сможет отвратить на сей раз новое
татарское нашествие. И детей вырежут — кто дорос до оси тележной, —
скорбно подумал Невский, и сердце его облилось кровью. — Да! Уж тогда и
вовек не подняться Руси. По всем городам татарских баскаков насажают
заместо русских князей. А другую половину рыцари да шведы захватят... К
чему же тогда и народ русский трудился — и мечом и сохою?
И Александр принял крутое решение.
— Еду! — сказал он. — Еду перехватить Берке — там, в степях, на Дону.
Опять хитрить, молить да задаривать! А когда уже сюда нагрянут, то тогда
будет поздно. Тогда сколько ни вали даров в чёрную эту ордынскую прорву,
не поможет, покуда кровью русской досыта не упьются. Ну, а если уж суждено
мне и вовсе не вернуться оттуда, то... что ж, авось смертью моей и
утолятся, а народ не тронут...
С приехавшим в Орду Невским на этот раз обошлись, как с преступником,
чья вина ещё не расследована. Его томили и томили в Орде, не разрешая
отъехать на Русь.
В порыве злобного неистовства хан Берке хотел предать смерти Невского
тотчас же, как тот прибыл в его кочевую ставку. И всё ж таки не посмел!
Совет татарских вельмож указал ему на три чрезвычайных и грозных
обстоятельства.
Во-первых, полномочные послы великого хана Хубилая — Китат и
Улавчий, — те самые, что в испуге умоляли Невского остановить восстание, —
выдали Александру от имени великого хана особую грамоту. В этой грамоте
ханские послы отменяли навечно угон русских юношей в татарское войско;
затем они подтверждали снова ярлык Александра на великое княжение
Владимирское. И, наконец, в грамоте той самому князю Александру доверялось
собирать ордынскую дань.
Казнить после всего этого самовольно князя Александра — означало бы
тяжко оскорбить великого хана Хубилая. А в теперешних стеснённых
обстоятельствах Берке не мог отважиться на новую ссору — да ещё с самим
великим ханом!
Второе: открытым убийством Александра в Орде русский народ не
запугаешь, а только ожесточишь.
И, наконец, третье: ведь Новгород-то всё ещё не покорён. Новгородцы
строптивы. И как раз в эти дни там собирают войска сын и зять
Александра...
Разве покойный отец князя Александра — Ярослав — был казнён в Великой
Орде? Нет, но он умер по выезде из неё, в пустыне, ровно через шесть дней
после того, как старая ханша Туракина поднесла ему прощальную чашу с
вином...
Итак, решено было явной казни Александра Ярославича не подвергать. Но
и надо было беспримерно покарать этого могучего и опасного русского князя.
...Совещание об этом, созванное в шатре Берке, длилось уже много
времени.
Берке такими словами закончил свою вступительную речь:
— Он мог бы бежать из своей страны подобно брату своему Андрею. Он
мог бы укрыться в Новгороде. И вот этот гордый воитель ничего такого не
делает, но приходит к нам просить за народ свой. Он сам вкладывает голову
в силок! Что заставляет его поступить так?.. Прошу вас: думайте!
Первой высказалась старшая жена Берке — Тахтагань. Это была пожилая
монголка с большим и плоским лицом, с которого так и сыпались белила.
Ханша уже с утра была пьяной от водки из риса, ячменя и мёду.
— Сделай ему тулуп из бараньих хвостов, — сказала Тахтагань. — И
пусть этот князь Александр до самой смерти своей седлает тебе коня и
отворяет дверь перед тобою!
Она злобно хихикнула и протянула руку за чашкой кумыса.
Старейший из советников хана — князь Егу, сморщенный, с
подслеповатыми, больными глазами, — присоединился к мнению ханши.
— Тахтагань-хатунь говорила правильно, — закончил он, — привяжи ему
на шею цепь повиновения!
— Да, надо оборвать Александру крылья! — прохрипел князь Бурсултай.
— Это не дело — дать ему возвратиться и оставить вину русских, не
покарав его! — поддержал их третий князь — Чухурху.
И только один-единственный голос в совете послышался в пользу
Невского. Это был седой, девяностолетний полководец на покое — Огелай. Он
участвовал ещё в самых первых походах Чингисхана, и за это татары особенно
почитали его.
Вот что сказал Огелай:
— Искандер Грозные Очи — это человек, который имеет сильное войско и
хорошо управляет своим народом. Тебе он исправно бы платил дань, если бы
мы сами не озлобили народ русский чрезмерными поборами и требованием
русских воинов в наше войско. Александр считает самыми главными врагами
своего народа немецких и шведских рыцарей. Так не мешай ему сокрушать
государей Запада! Дед твой никогда не убивал сильных государей, если они
чтили его. Я кончил...
Чухурху злобно зашипел и долго с насмешкой щёлкал языком в ответ на
речь Огелая.
— Какие жалкие слова я сейчас слышал! — вскричал он. — Словно старая
баба говорила! Ты недостоин доить кобылицу, Огелай, — тебе только корову
доить!
Князья и вельможи захохотали. Оскалил зубы и сам Берке.
Тогда, ободрённый этим, злобный Чухурху закончил так:
— И не верь, Берке, тем советникам, которые хотят запугать тебя
недоступностью Новгорода. Он лишь в пору дождей недоступен. А как только
стужа зимы скуёт льдом реки, озёра и болота — наши кони легко достигнут
этого города, и ты овладеешь им. А рыцари-немцы помогут тебе с Запада.
— Да, мы поможем тебе, великий государь! — послышался голос с
чужестранным выговором.
Все посмотрели в ту сторону.
Заговоривший иностранец был ростом великан. У него было лицо
европейца, но только непомерно большой казалась и выступала вперёд нижняя
челюсть. Он был рыжий, кудрявый, с плешью. На затылке лежала шапочка.
Облачён он был, как знатный татарин.
Это был тот самый английский рыцарь ордена Тамплиеров, по имени Пэта,
который в нашествие Батыя предводил правым крылом татарских войск, что
вторглись в Чехию. Пэта тогда потерпел от чехов поражение. Другого Батый
казнил бы немедля на глазах войска, но англичанин был нужен татарам для
других дел. Его только отстранили от командования войсками, и он сделался
главным советником ханов по делам Руси и Европы.
Берке кивнул головой; сэр Джон Урдюй Пэта заговорил:
— Для могучей шеи князя Александра цепи и колодка будут самым лучшим
ожерельем. Но вперёд ослепи его. А тогда заставь приковать его к ручному
жёрнову, и пусть он будет одним из рабов твоих, которые мелют муку для
шатров твоих!
Видно было, что совет рыцаря Урдюя Пэты пришёлся по вкусу Берке.
Однако он молчал. Тогда, чтобы усилить в нём гнев против Александра,
рыцарь добавил:
— Братья-рыцари уведомляют меня, что Александр поднимал на тебя
грузин.
Лицо Берке сразу покрылось синеватыми пятнами — от гнева.
Казалось, ещё мгновение — и старый хан даст соизволение ослепить
Александра. И всё же предостережения Огелая взяли в нём верх.
— Нет, Урдюй, — ответил он со вздохом, — нельзя этого сделать над
Александром: это дурно отразится на готовности всех прочих подвластных нам
царей и князей приезжать к нам в Орду. Все станут страшиться, что их в
нашей благословенной Орде также может постигнуть немилость и внезапная
казнь.
Рыцаря не смутил ответ хана.
— Тогда, — сказал сэр Урдюй Пэта, — возьми пример с твоей мудрой
бабки — Туракины. Она отравила князя Ярослава медленным ядом, подсыпав его
в прощальную чашу вина. Это была чаша почёта — он обязан был её принять. А
умер он, как ты хорошо знаешь, через шесть дней после выезда из Большой
Орды. И вот гостеприимство осталось ничем не запятнанным...
Надвигалась глубокая осень. Шли беспрерывные дожди. Вся степь смолкла
и потемнела. Берке поворотил свои кочевые орды к Волге — на зимовку.
Но Александра всё ещё не отпускали. Правда, ему не мешали в своём
отдельном русском стане принимать гонцов из Владимира и Новгорода и вообще
управлять княжествами, ему подвластными. Ему не запрещали выезжать на
соколиную охоту в окрестные степи, причём никто из татар в это время не
надзирал за Александром. Кругом на десятки вёрст были только свои,
русские, и все — на лихих конях.
И вот однажды, когда выехали на соколиную охоту, Григорий Настасьин
стал умолять Невского бежать из Орды.
— Александр Ярославич! — взмолился он и голосом и взором, полным
слёз. — Погубят они тебя здесь! Беги! Коней у нас много. Кони — сильные.
Пока татары хватятся нас, а мы уж далеко будем. Ведь тебя же и народ весь
заждался! Бежать надо, Александр Ярославич, бежать!..
— Замолчи! — пылая гневом, закричал на него Александр и резко
остановил коня. (Остановил и Настасьин. Они были вдвоём с князем: свита
ехала в отдалении.) — И никогда не смей оскорблять и гневать меня такими
речами, — продолжал Невский. — Чтобы я бежал? Да они и преследовать меня
не станут, татары! Они только этого и ждут. Ещё след коня моего не
остынет, а уж триста тысяч этих дьяволов снова начнут резню на
Владимирщине... Нет, наводить поганых на землю русскую, на народ свой, не
стану... Да что я с тобой говорю про это! — всё ещё гневно воскликнул
князь. — Не твоего ума дело! Знай своё. Ты — врач, ну и врачуй!
Но юношу не запугал гнев князя.
Настасьин обуреваем был страшными подозрениями: он, как врач, стал
замечать в лице Александра Ярославича признаки, по которым определил, что
татары медленно отравляют его.
— Прости, государь! — возразил Настасьин. — Потому и осмелился
заговорить с тобой, что ведь врач я... Знал заранее, что огневаешься, но я
должен сказать тебе.
Невский пристально глянул на своего лейб-медика*, на друга души
своей:
— Что худого случилось? Говори!
_______________
* Л е й б-м е д и к — придворный врач.
— Помнишь, государь, — начал Настасьин, — как-то я сказал тебе, что у
тебя под глазами опух стал делаться?
— Помню, помню... Так ведь и прошло всё: попил твоих травок каких-то,
и как рукой сняло. Должно быть, поясницу простудил на ветру: эти кибитки
ихние проклятые...
— Нет, государь, то не простуда была: яд они начали подсыпать тебе в
пищу...
Александр Ярославич вздрогнул. Нахмурился. А затем сказал спокойно и
презрительно:
— Весьма возможно. Это у них, у татар, в ходу. Ведь знаешь сам:
родителя моего покойного зельем опоили в Большой Орде. Теперь за меня
принялись... А ведь и как тут убережёшься? Кумысничать-то с ними то и дело
приходится, — продолжал Александр. — То у князя Егу, то у князя Чухурху —
у того, у другого: без этого в Орде русскому князю нельзя и дня прожить.
— Эх, Александр Ярославич... — удручённым голосом произнёс Настасьин.
Оба задумались.
— Ну, а что делать будем, Григорий? — спросил Невский.
— Государь, ты должен дать обещание, — умоляюще произнёс Настасьин, —
что ежедневно, и утром и на ночь, будешь принимать из моих рук
противоядие. Оно, — пояснил Григорий, — способно уничтожить многие яды!
Затем условились, что если Александра Ярославича позовут на пир к
кому-либо из татарских вельмож и придётся поехать к ним, то чтобы всякий
раз перед выездом князь принимал из рук своего врача чёрный
предохранительный порошок и выпивал болтушку из сырого яичного белка.
С тех пор такой обычай и утвердился между ними.
— А похоже, друг Настасьин, что ты угольком меня угощаешь, —
благосклонно сказал однажды Невский, рассматривая разболтанный в кубке
чёрный порошок.
И это почему-то вдруг разобидело юношу.
— Государь, — отвечал он важно и гордо, — уж в моём-то деле дозволь
мне...
Он не договорил.
Невский рассмеялся.
— Полно, полно, Гриша! — сказал он ему, ласково кладя руку на
плечо. — Я тобою, лекарем моим, свыше всякой меры доволен. Ты воистину у
меня Гиппократ!*
_______________
* Г и п п о к р а т — знаменитый древнегреческий врач V — IV вв. до
н. э.; его называют
отцом медицины
.
Однако в какой мере доволен был своим врачом Александр, в той же мере
злился и гневался на своего медика Берке. Личным врачом хана Берке был
старик из племени тангутов. О нём ходили легенды. Рассказывали, что старик
знает целебные и ядовитые свойства всех трав и минералов. Говорили, что
ещё сам Чингисхан некогда, после победы над тангутами, отнял этого
лейб-медика у тангутского царя и за это отказался от всякой другой дани с
побеждённых. Потом от Чингисхана этот придворный лекарь перешёл по
наследству к любимому внуку Чингиса — к Батыю. А уж после кончины Батыя —
к Берке. Берке не расставался даже и в походах со своим лейб-медиком. Но
ценил он в нём вовсе не лекаря, а... отравителя...
Когда Берке хотел, не прибегая к явному убийству, убрать опасного
врага или кого-либо из знатных, кто подвергся ханской опале, он отдавал
тайное повеление старому тангуту, и ханский приговор совершался.
У этого тангута были яды, которыми он мог умертвить свою жертву на
любой день — и через неделю, и через две, и даже через полгода: как только
повелит хан.
И вот впервые старый отравитель обманул доверие Берке — впервые
замедленная отрава не действовала на того, над кем прозвучал тайный
приговор хана.
Наедине, в спальном шатре своём, разъярённый Берке схватил лекаря за
его длинную острую бородёнку и рванул её.
— Ты, старый ишак! Ты лжец и самозванец! — визгливым, злобным голосом
кричал хан. — Ты обещал мне, что уже через месяц Александр не сможет сесть
на коня. Так знай же, невежда и обманщик: вчера этому князю Александру, в
его русский стан, привели бешеного коня, ещё не знавшего подков, и
Александр собственной рукой укротил скакуна и умчался на нём в степь... Я
прогоню тебя! Я тебя пастухом овец сделаю!..
Голова перепугавшегося старика моталась из стороны в сторону.
Наконец Берке отпустил его бороду. И старый отравитель с низким
поклоном заговорил:
— Прелестный повелитель, нет, я не обманывал тебя. Я видел сам — уже
болезнь стала показывать ему своё лицо. Быть может, и ты заметил, хан,
когда призывал к себе русского князя, что под глазами его виднелась уже
припухлость. И вдруг всё это бесследно исчезло!.. Напрасно я умножал яды —
они не оказывали действия... Хан, прости твоего раба, но разве есть на
свете такие яды, против которых природа и мудрость медика не нашли бы
противоядия? Князя Александра спасли!
— Как?! — в злобном удивлении прошипел Берке. — Кто же осмелился? И
кто же смог это сделать?
Оглянувшись, хотя в шатре они были одни, отравитель прошептал едва не
на ухо хану какое-то имя.
Тот в изумлении отшатнулся.
— Ты бредишь, старик! — вскричал он. — Как?! Этот русский юноша, едва
вышедший из поры отрочества, — и это он смог сделать всю твою
прославленную мудрость бессильной?! Стыдись! И это говоришь мне ты,
которого чтил сам дед мой — великий воитель?!
Отравитель удручённо покачал головой.
— Нет, мне не стыдно, великий хан, потерпеть поражение от такого
соперника, — отвечал старик. — Никто другой из медиков не нашёл бы — и
столь быстро! — средства против отравы, которою я отравил князя
Александра. Но этот — нашёл! И отсюда я сделал вывод, что если этот юный
медик русского князя войдёт в зрелые годы, то он станет вторым Авиценной!*
Только этот великий врач знал в юности столь много!..
_______________
* А в и ц е н н а — таджикский учёный, философ и врач X — XI вв.
Невского изнуряла в Орде не только чёрная ханская неволя, не только
то, что он был оторван от всего родного, русского, но ещё и неизбежные
татарские гости. Душу выматывали, а не только одни подарки все эти батыри
и вельможи.
А прогнать их было никак нельзя: тот —
князь правой руки
, тот —
князь левой руки
, третий же — царевич, а четвёртый —
дышит в самое ухо
повелителя
.
И приходилось, ради блага и пользы своего народа, не только принимать
незваных, но и подчас самому зазывать на угощение, одаривать и терпеть их
гнусные беседы.
Как изнуряли они князя!
Вот хан Чухурху, лютый и явный враг русских, только что советовавший
Берке предать Невского самой ужасной казни, тут, сидя на коврах в шатре
Александра, целует его в плечо и, якобы сочувствуя, говорит:
— Ай, ай, князь! Когда я услыхал, сердце и печень мои стеснились:
Берке хочет приказать тебе умереть, не показав крови!
Это означало, что Александра задушат тетивою лука.
Приходит другой гость — князь Егу. Вот он жрёт жирный плов,
захватывая его двумя китайскими костяными палочками, пьёт кумыс, рыгает и
говорит Александру:
— Всё хорошо, Искандер, всё хорошо: ты вынес душу свою из бездны
гибели на берег спасения! Хан простил тебя — ты будешь в ряду царевичей
посажен!
Но через день-другой снова является тот же самый Егу и с
таинственностью, с оглядкой шепчет Александру:
— Ой, князь Искандер, совсем худо! — и закрывает глаза и долго
молчит — нарочно, чтобы помучить Александра. — Совсем худо: над всеми над
нами взял верх этот злой рыцарь Урдюй Пэта. Он вложил в уши хана совет
погубить тебя навеки. Берке решил не убивать тебя, но тебя ослепят, и ты
будешь до ко
...Закладка в соц.сетях
