Жанр: История
Отважное сердце
...sh; отшумело побоище... и вот
подымается на стременах Александр Ярославич наш, снял перед войском шлем
свой и этак, с головой непокрытой возгласил во все стороны, ко всем
бойцам.
Спасибо вам, русские витязи! — кликнул. — Спасибо вам!
Доблестными явили себя все: и новгородцы, и владимирцы, и суздальцы, и
дружинник, и ополченец!.. Слава вам! — говорит. — Постояли за господина
Великий Новгород! Постояли и за всю русскую землю!.. Слава и вечная память
тем, кто жизнь свою сложил в этой сече за отечество! Из века в век не
забудет их народ русский!..
Вот как он сказал, Ярославич... Да, —
убеждённо заключил Гаврило Олексич, — заслужил он своё прозвание от
народа — Невской!
Произнеся эти слова, Гаврило Олексич вдруг сурово свёл брови. На лице
его изобразилась душевная борьба. Казалось, он раздумывает, можно ли перед
мальчишкой, перед отроком, сказать то, о чём он сейчас подумал... Наконец
он решился.
— Да! — сказал он жёстко и горестно. — Невской зовём. Всех врагов
победитель! Мы же за ним и в огонь и в воду пошли бы... Так пошто же он
перед татарами голову клонит?
Эти слова Олексича долго были для Гриньки словно заноза в сердце.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Ночной ужин воинов в самом разгаре. Лесной костёр гудит и ревёт.
Спать никому не хочется. Затевают борьбу. Тянутся на палке. Хохот. Шутки.
Смотришь, поодаль, в степенном кружке, какой-то бородач говорит сказку...
Вот поднимается с земли молодой, могучий дружинник. Потягивается
после сытного ужина и говорит:
— Эх, мёду бы крепкого, стоялого ковшик мне поднести!
В ответ ему слышатся шутливые возгласы.
— А эвон в ручеёчке мёд для тебя журчит! Медведь тебе поднесёт: он
здесь хозяин, в этакой глухомани! — слышится чей-то совет.
Дружинники громко хохочут.
Тот, кто пожелал мёду, ничуть не обижается на эти шутки. Напротив, он
подхватывает их. Вот подошёл к большому деревянному бочонку-лагуну с
длинным носком. Лагун полон ключевой, студёной воды. Парень, красуясь
своей силой, одной рукой поднимает лагун в уровень рта и принимается пить
из носка, закинув голову. Он пьёт долго.
Утолив жажду, он расправляет плечи и стучит кулаком в богатырскую
грудь.
— Ого-го-го! — весело орёт он на весь бор. — Ну, давай мне теперь
десяток татаринов — всех голыми руками раздеру! Даже и меча не выну...
— Храбёр больно! — ехидно осадил его другой воин. — Которые побольше
тебя в русской земле — князья-государи, да и то перед татарами голову
клонят!
— Ну, да то ведь князья!
— Им попы велят!.. Попы в церквах за татарского хана молятся! —
послышались голоса, исполненные горестной издёвки.
Молодой воин, что похвалился управиться с десятью татарами, гордо
вздёрнул голову, презрительно хмыкнул и сказал:
— То правильно! Старшаки наши, князья, все врозь. Оттого и гибель
земле. Дерутся меж собой. Народ губят. А когда бы да за одно сердце все
поднялись на этого Батыя, тогда бы из него и пар вон!
— Дожидайся, как же! — послышался тот же язвительный голос, что
осадил парня. — Станут тебе князья против татарина за едино сердце! Им бы
только в покое да в холе пожить. Уж все города под татарскую дань
подклонили!.. Больше всех наш Александр Ярославич старается. Что ни год —
всё в Орду с данью ездит, ханам подарки возит. Татар богатит, а своего
народа не жалко!
При этих словах, сказанных громко и открыто, у Настасьина кусок
застрял в горле. От горькой обиды за князя слёзы навернулись на глаза.
Гринька с жалобным ожиданием глянул на Гаврилу Олексича: чего же он-то на
них не прикрикнет, не устыдит их, не заступится за Александра Ярославича?
Гаврило Олексич сидел неподвижно. Он, правда, нахмурился, однако в
разговор не вмешался.
За князя. Александра заступился один старый воин богатырского вида, с
большой седой бородой, распахнутой на оба плеча.
— Полноте вам, ребята! — укоризненно и вразумляюще произнёс он. — Вы
Батыева приходу не помните: маленьки в ту пору были. А я воевал с ним. Так
я вам вот что скажу. Александр Ярославич мудро, строит: с татарами — мир!
Крови народной жалеет... Куда же нам сейчас с этакой силой схватиться, что
вы! Когда бы одни татары, а то ведь они сорок племён, сорок народов с
собой привели! Помню, где хан Батый прошёл со своими ордами конными, там и
лесочков зелёных не стало: всё как есть татарские кони сожрали. Где,
бывало, берёзовый лесок стоял-красовался, там после Орды словно бы голые
прутья из веника торчат, понатыканы... На одного на нашего десять
татаринов навалилось!.. Да что говорить: ужель воитель такой
победоносный — Александр наш Ярославич — да не знает, когда нам подняться
на татар? Знает! Погодите, придёт наш час: ударим мы на Орду...
Молодые воины горьким смехом ответили на эти вразумляющие слова.
— Дождёмся, когда наши косточки в могиле истлеют! — сказал один.
— Дань в Орду возить — оно куда спокойнее!
— Дорогу туда князь Александр запомнил, ему виднее! — выкрикнул
третий.
И тогда, как стрела, прянувшая с тугой тетивы, вскочил Гринька. Он
швырнул наземь кусок жаркого и лепёшку, данную ему Олексичем. Голос
мальчика зазвенел.
— Стыдно вам! — гневно выкрикнул он сквозь слёзы. — Да разве мало
Александр Ярославич поту кровавого утёр за землю русскую?! Эх, вы!
Голос ему перехватило. Он махнул рукой и кинулся прочь от костра — в
глухую тьму бора.
Кумыс — издревле священный татарский напиток. По закону Чингисхана
тот, кто пролил кумыс на землю, подлежал смертной казни.
— Повтори, повтори, собака, если не отсохнул твой мерзкий язык! —
неистово кричал Чаган, пиная в голову упавшего перед ним ничком
купца-мостовщика Чернобая. — Что сделали эти русские с кумысом?
Но где ж тому было повторить! Предатель-купчина и так трясся в
холодном поту, простёршись у ног Чагана.
А известие, с которым тайно пробрался Акиндин в ставку хана-царевича,
было и впрямь страшным для любого татарина: тот самый кумыс, который,
следуя своему обещанию, Чаган целыми ундырями* посылал во дворец великого
князя Владимирского для княгини Дубравки, Андрей Ярославич приказывал
выливать в помойку. Этот безумец ещё и похвалялся, что даже щенков своих
он не хочет, дескать, поганить татарским кобыльим молоком.
_______________
* У н д ы р ь, или т у р с у к, — особой выделки мехи для хранения
кумыса.
— Ундырь крови своей и своих родичей отдаст мне этот жалкий князь
Владимирский за каждый ундырь осквернённого им кумыса! — в ярости кричал
Чаган.
На самом же деле коварный татарин только этого и хотел: горячий и
неосторожный Андрей сам кинулся в расставленную для него западню.
В ту же ночь хан Чаган вызвал к себе главных военачальников татарских
орд, кочевавших на рубежах Владимирского княжества, — и трёхсоттысячная
армия конных дьяволов, алчущих добычи и русской крови, ринулась на
Владимирщину.
Случилось то, чего так страшился Александр.
Однако неверно было бы полагать, что лишь одно осквернение кумыса
привело к новому татарскому вторжению. Нет! Уж с полгода, как от
лазутчиков татарских, доносчиков и шпионов, среди которых главным был
купец Акиндин Чернобай, Батыю, Берке и Чагану стало известно, что князь
Андрей копит втайне войско — готовится восстать и перебить татар на
русской земле. Но вероломнейшие и хитрейшие из политиков тогдашнего мира —
ордынские ханы показывали вид, будто им ничего не известно.
Напрасно Невский наедине отговаривал брата от преждевременного
восстания, напрасно грозил ему, раскрывал перед его взором страшную
картину неминуемой кровавой резни, если только Андрей поднимется против
Орды, — всё, всё было напрасно!
Осквернение Андреем кумыса было только предлогом для татар, это была
хитро подстроенная ловушка.
Теперь даже Батый не посмел бы остановить кровавую кару. Да и его
потрясло совершённое князем Андреем — на глазах у всех! — поругание
священного напитка.
Со всеми ополченцами и дружиной, да ещё с тем небольшим отрядом, что
прислал ему третий брат — Ярослав, — Андрей упредил татарское войско на
реке Клязьме и не дал татарам совершить переправу там, где они замыслили.
Упорной и кровавой была эта битва на Клязьме. Но против тридцати
тысяч русских ополченцев двинуто было триста тысяч татарской конницы,
закалённой в сражениях.
Крепко билось русское войско. Ещё оставался под рукой у князя Андрея
свежий засадный полк. Но всё тот же предатель-мостовщик Чернобай провёл
тайным бродом татарское войско на окружение засадного русского полка. И
этот полк был окружён и уничтожен, даже ещё не будучи введён в битву.
Это ускорило несчастный исход сражения.
Поражение князя Андрея было полное. Князь Андрей и Дубравка бежали
сперва в Новгород, а оттуда — в Швецию.
Татары ринулись губить землю. Хан Чаган приказал: в тех селениях,
откуда хоть один ополченец пришёл ко князю Андрею, вырезать не только всех
мужчин, но и всех мальчиков,
кто успел дорасти до оси тележной
.
Однако не смогли защитить татары предателя Чернобая: вскоре настигла
его жестокая кара от руки народа.
Тёмной осенней ночью купчину выволокли на берег Клязьмы и, привязав
на шею жерновок, утопили.
— Давай-ка ещё пошарь броду для татар для своих! — прозвучал над
предателем приговор безвестных народных мстителей.
Ч А С Т Ь В Т О Р А Я
Прошло десять лет. Много воды утекло, а немало и крови. Русский
пахарь да горожанин-строитель своим богатырским трудом успели поднять из
пепла родные сёла и города. Однако иго тяжкое, истязующее, кровавое иго,
по-прежнему тяготело над народом.
Но уже тот, кто стоял сейчас во главе всей Северной и Восточной
Руси — человек могучий, бесстрашный, с глубоким умом и беззаветной любовью
к родине, — Александр Невский решил, что бьёт час, что пора наконец
шатануть Орду
.
После бегства брата Андрея в Швецию Невский получил в Орде ханский
ярлык на великое княжение Владимирское. В Новгороде он посадил князем
своего юного сына, почти мальчика. А по существу, и в Новгороде княжил сам
Александр.
Невзирая на ордынское иго, Невский всё больше и больше стягивал Русь
воедино, объединял её вокруг Владимира Суздальского.
От сего князя
Александра пошло великое княжение Московское!
— говорит летопись.
Александр был тогда в полном расцвете богатырских сил: ему
исполнилось сорок два года.
...Как никогда, в высшей степени благоприятно для всенародного
восстания против Орды складывалась внешняя политическая обстановка. В
Германии царила кровавая междоусобная смута: немецкие князья дрались за
императорскую корону. Поэтому немецкий рыцарский орден прекратил свои
нападения на Русь. Со Швецией же у Александра был подписан длительный мир.
Невский заключил союз и с королём Норвегии Гаконом Старым.
Миндовг Литовский, многократно разбитый Даниилом и Александром,
запросил мира и породнился с Даниилом Галицким, стали сватами.
В Грузии зрело восстание против татар. И Невский тайно сносился с
грузинами.
Но всего радостнее Невскому было то, что наконец-то пошёл развал и в
самой Орде. Между потомками Чингисхана — ханом Поволжской орды Берке и
ханом орды Персидской Хулагу — кипела вражда, готовая вот-вот разразиться
кровопролитием. Надо было готовить силы русского народа к внезапному удару
по врагу.
На протяжении целого ряда лет Невский создавал по всему северу Руси
под прикрытием непроходимых лесов и болот отборные тайные дружины.
Потому-то Александр и находился беспрестанно в пути между Новгородом и
Владимиром. По замыслам Невского, эти дружины его должны были только
начать восстание против татар, а там поднялся бы и весь народ.
Было несколько таких гнездовий: на озёрах Онежском, Белом, Кубенском
и Лаче; на реках Мологе, Онеге, на Сити, Сухоне, на Двине и на реке Юг.
В городе Великий Устюг у Александра было нечто вроде тайного
воеводства. Не зря сажал по северным рекам отряды свои Александр: реки
были главными дорогами Древней Руси. Князь рассчитывал, что когда ударит
набат восстания по городам и сёлам Владимирщины, то по этим рекам легче
всего, быстрее всего его отряды устремятся к Суздалю и Владимиру и
поднимут народ.
А ещё больше войска скопил он в Новгороде, вне досягаемости Орды.
Русский народ клокотал. И это клокотание народного гнева чуял своим
сердцем Александр.
— Да, Настасьин, пора, друг, пора! Время пришло ударить на ханов, —
говорил Невский своему юному спутнику, слегка натягивая поводья и переводя
коня на шаг.
То же сделал и его спутник.
Лесная тропа становилась всё теснее и теснее, так что стремя одного
из всадников время от времени позвякивало о стремя другого.
Прежнего Гриньку Настасьина было бы трудно узнать сейчас тому, кто
видывал его мальчонкой, на мосту через Клязьму. До чего возмужал и
похорошел парень! Это был статный, красивый юноша. Нежный пушок первоусья
оттенял его уста, гордые и мужественные. Только вот румянец на крепких
яблоках щёк был уж очень прозрачно-алый, словно девичий.
Они поехали рядом, конь о конь. Юноша с трепетом сердца слушал князя.
Уж давно не бывал Ярославич столь радостен, светел, давно не наслаждался
Настасьин высоким полётом его прозорливого ума, исполненного отваги.
— Да, Настасьин, — говорил Александр, — наконец-то и у них в Орде
началось то же самое, что и нас погубило: брат брату ножик между рёбер
сажает! Сколько лет, бываючи у Батыя и у этого гнуса, у Берке, я жадно —
ох, как жадно! — всматривался: где бы ту расщелину отыскать, в которую бы
хороший лом заложить, дабы этим ломом расшатать, развалить скорей
державное их строение, кочевое их, дикое царство! И вот он пришёл, этот
час! Скоро, на днях, хан Берке двинет все полки свои на братца своего, на
Хулагу. А тот уже послов мне засылал: помощи просит на волжского братца.
Что ж, помогу. Не умедлю. Пускай не сомневается! — И Александр Ярославич
многозначительно засмеялся. — Татарином татарина бить! — добавил он.
От Настасьина не было у него тайн.
Рассмеялся и Григорий. Грудь его задышала глубоко, он гордо расправил
плечи.
— Но только и свою, русскую руку дай же мне приложить, государь! —
полушутливо взмолился он к Ярославичу. — Ещё на того, на Чагана, рука у
меня горела!
— Ну, уж то-то был ты богатырь Илья Муромец в ту пору! Как сейчас,
тебя помню тогдашнего. Ох, время, время!
Невский погрузился в раздумье.
Некоторое время ехали молча. Еловый лес, сырой, тёмный, с космами
зелёного мха на деревьях, был как погреб.
Слышалось посапыванье лошадей, глухой топот копыт, позвякиванье
сбруи...
И снова заговорил Невский:
— Нет, Гриша, твоя битва не мечом. Твоя битва — со смертью. Ты врач,
целитель. Такого где мне сыскать? Нет, я уж тебя поберегу! — Он лукаво
прищурился на юношу и не без намёка проговорил, подражая ребячьему
голосу: — Я с тобой хочу!
Александр с Настасьиным и четверо телохранителей ехали гуськом — один
вслед другому. Вдруг откуда-то с дерева с шумом низринулась метко
брошенная петля, и в следующее мгновение один из воинов, сорванный ею с
седла, уже лежал навзничь.
В лесу раздался разбойничий посвист.
Настасьин выхватил меч. Охрана мигом нацелилась стрелами в чью-то
ногу в лапте, видневшуюся на суку.
Лишь один Ярославич остался спокоен, он даже и руку не оторвал от
повода. Он только взглядом рассерженного хозяина повёл по деревьям, и вот
громоподобный голос его, заглушавший бурю битв и шум новгородского веча,
зычно прокатился по бору:
— Эй, кто там озорует? Полно!
На миг всё смолкло. А затем могучий седой бородач в помятом татарском
шлеме вышел на дорогу. Сильной рукой, обнажённой по локоть, он схватил под
уздцы княжеского коня.
— Но-но! — предостерегающе зыкнул на него Александр.
Тот выпустил повод, вгляделся в лицо всадника и хотел упасть на
колени. Невский удержал его.
— Осударь? Олександр Ярославич? Прости! — проговорил старик.
— Не надо, не называй меня так. Зови Александр Фёдорович. Будто
боярин я.
— Понял, осударь... — И тотчас исправился: — Понял, Олександр
Фёдорович.
Тут и Александр узнал предводителя лесных жителей.
— Да это, никак, Мирон? Мирон Фёдорович? — воскликнул он изумлённо.
Мирон отвечал с какой-то торжественной скорбью:
— И звали и величали — и Мирон и Фёдорович! А ныне Гасилой кличут.
Теперь стал Гасило, как принялся татар проклятых вот этим самым гасить! У
нас попросту, по-хрестьянски, это орудие гасилом зовут.
На правой руке Мирона висел на сыромятном ремне тяжёлый, с шипами
железный шар.
— Кистень, — сказал Невский, — вещь в бою добрая! Но я ведь тебя
пахарем добрым в давние годы знавал. Видно, большая же беда над тобою
стряслась, коли с земли, с пашни тебя сорвала.
— Ох, князь, и не говори! — глухо и словно бы сквозь рыдание
вырвалось у старика.
Невского поразило, что в лесном стане народных мстителей —
гасиловцев
, как сами себя они называли, — не было никаких землянок, а
были крепкие, с двускатной крышей, из брёвен рубленные, настоящие избы.
Мирон-Гасило объяснил это князю очень просто:
— Да ведь не любит русский народ землянки эти! К чистоте привык: и
чтобы ему светёлка чистая, и чтобы в баньку сходить, хотя бы и в трущобе
лесной.
— Неужто и здесь баню срубили? — спросил Невский.
— А то как же! — отвечал, рассмеявшись, Мирон Фёдорович. — И для тебя
с твоими воинами, коли велишь, баньку истопим. Ино, сходи попарься с
дорожки, поразомни косточки...
После бани беседовали с Мироном на завалинке его избы. Вспомнили про
первую их давнюю встречу.
Невский впервые встретил этого крестьянина-богатыря десять лет назад
на его лесном починке земли, в Переславском княжестве. В ту пору Мирону
было лет шестьдесят. Александр тогда заночевал у него. Он и душою отдохнул
в те дни в трудовой семье пахаря. Всё ему нравилось там: и сам старик, и
его два молодых женатых сына, и обе невестки его, Милава и Настя, под
стать мужьям своим — красивые, работящие и сильные.
Вскоре после вторжения татар Невский снова проезжал теми же местами,
но увидел там одни лишь обуглившиеся брёвна да клыки каменных печей на
пожарище. Что случилось с Мироном и его семьёй, того никто не мог сказать
князю.
И вот от самого Мирона узнаёт он сейчас о страшной гибели всей его
семьи, зверски умерщвлённой татарами. А сам Мирон Фёдорович, этот
рассудительный и трудолюбивый старик, возделывавший в поте лица свой
клочок земли, нянчивший внучат, превратился в неуловимого и беспощадного
истребителя татар — в страшного Гасилу.
...Перед сном Гасило пришёл в избу, где расположился Александр
Ярославич. Он пришёл предупредить князя, чтобы тот ночью не встревожился,
если услышит крики и звон оружия близ лесного их обиталища.
— Поганые хочут этим лесом ехать с награбленным русским добром —
баскаки татарские. Разведали молодцы наши... Так вот, хочем встретить
злодеев! — сказал старик.
— В час добрый! — отвечал Александр. — А сон у меня крепок: не
тревожься, старина.
Однако известие, принесённое Мироном, встревожило Гришу Настасьина.
Он поделился тревогой своей с начальником стражи, и тот на всякий случай
усилил сторожевую охрану и велел держать коней под седлом.
Григорий лёг в эту ночь в одежде и при оружии. И когда сквозь чуткую
дремоту донеслись до его слуха отдалённые крики и звон оружия, Григорий
осторожно, чтобы не разбудить князя, вышел из избы. С крылечка виден был
сквозь деревья свет берестяных факелов. Настасьин сел на коня. Начальник
стражи послал с ним одного из воинов.
Ехать пришлось недолго. Густой, частый лес преграждал дорогу
всадникам. Они спешились, привязали коней и пошли прямо на свет. Уж
попахивало горьким дымком. Лязг и звон оружия и крики боевой схватки
слышались совсем близко.
Но когда Настасьин и сопровождавший его воин продрались наконец
сквозь лесную чащу и выбежали на озарённую багровым светом поляну, то всё
уже было кончено. Сопротивление татарского отряда прекратилось.
Захваченные в плен каратели сгрудились, окружённые мужиками, и похожи были
на отару* испуганных овец.
_______________
* О т а р а — стадо.
Один только их предводитель глядел на русских гордо и озлобленно. Это
был молодой, надменный, с жирным, лоснящимся лицом татарин в роскошной
одежде. Но оружие у него было уже отнято и валялось в общей куче при
дороге. Рядом лежали груды награбленных татарами драгоценностей.
Из татарского отряда было убито несколько человек. Но и из нападавших
гасиловцев один рослый и могучий парень лежал навзничь, раскинув руки и
без сознания. На голове у него сквозь русые кудри виднелся тёмный
кровоподтёк.
Настасьин, едва только оглядел место боя, сразу же быстрым шагом
подошёл к поверженному воину и опустился возле него на колени.
Старик Гасило молча посмотрел на княжего лекаря и затем властно
приказал:
— Огня дайте поближе... боярину!
Один из лесных бойцов тотчас же подбежал с пылающим факелом и стал
светить Настасьину. Григорий взял безжизненно лежавшую могучую руку
молодого воина и нащупал пульс.
— Жив, — сказал он. — Только зашиблен. Надо кровь пустить, а то худо
будет.
С этими словами он поднялся на ноги и направился к своему коню. Здесь
он раскрыл свои заседельные кожаные сумки и достал узенький ножичек в
кожаном чехле.
Снова склонился над бесчувственным телом воина. У того кровавая пена
стала выступать на губах. Грудь вздымалась с хриплым и тяжёлым дыханием...
Теперь все, кто стоял на поляне, даже и пленные татары, смотрели на
Григория.
Настасьин обнажил выше локтя мощную руку воина, перетянул тесьмой
предплечье — синие кровеносные жилы взбухли на руке.
Григорий вынул из чехла узенький ножичек и одним неуловимым движением
проколол набухшую вену. Показалась кровь... Он подставил под струйку крови
бронзовую чашечку. Кто-то из воинов удивился этому.
— К чему такое? В чашку-то зачем? — протяжно, неодобрительным голосом
сказал он. — Землица всё примет!
На него сурово прикрикнул старик Мирон:
— Мы не татары — хрестьянску кровь по земле расплёскивать! Боярин
молодой правильно делает. Умён.
Григорий услыхал это; ему сначала захотелось поправить Мирона,
сказать, что не боярин он, а такой же мужицкий сын, как и все они, но
затем решил, что ни к чему это.
Поверженный воин тем временем открыл глаза. Григорий Настасьин тотчас
же с помощью чистой тряпицы унял у него кровь и наложил повязку.
Раненый улыбнулся и, опираясь здоровой рукой о дерево, хотел было
встать. Настасьин строго запретил ему.
— Нет, нет, — сказал он, — вставать погоди! — А затем, обратясь к
Мирону, распорядился: — Домой на пологу* его отнесёте!
_______________
* П о л о г — широкое, прочное полотнище.
Гасило тотчас же приказал исполнить повеление лекаря.
— Стало быть, жив будет? — спросил он Григория.
— Будет жив, — уверенно отвечал юный лекарь.
— Это добро! Всю жизнь будет про тебя помнить! — одобрительно
произнёс старик. — Большая же, юноша, наука у тебя в руках: почитай,
мёртвого воскресил!.. А это вон тот его звезданул по голове, татарин
толсторожий! — чуть не скрипнув зубами от злобы и гнева, добавил Гасило и
указал при этом на предводителя татар.
Настасьин взглянул на татарина и вдруг узнал его: это был царевич
Чаган — тот самый, что с такой наглостью ворвался на свадебный пир
Дубравки и Андрея.
Гасило повёл рукою на груды награбленного русского добра, отнятого у
татар.
— Ишь ты, сколько награбили, сыроядцы! — ворчал Гасило. — Меха...
Чаши серебряны... Книги... Застёжки золотые — видать, с книг содраны...
Шитва золотая... Опять же книга: крышки в серебре кованом!.. Ох,
проклятые!
И, всё более разъяряясь, старик приказал подвести к нему поближе
предводителя татар. Но Чаган уже и сам рвался объясниться с Мироном.
Татарин был вне себя от гнева. Видно было, что этот жирнолицый молодой
татарский вельможа привык повелевать. Когда его со связанными позади
руками поставили перед Гасилой, он так закричал на старика, словно тот был
ему раб или слуга. Чаган кричал, что он кость царёва и кровь царёва и что
за каждый волос, упавший с его головы, виновные понесут лютые пытки и
казнь. Он требовал, чтобы его и охрану мужики тотчас же отпустили, вернули
всё отнятое, а сами у хвоста татарских коней последовали бы в Суздаль, на
грозный суд верховного баскака хана Китата.
— Я племянник его! Я царевич! — кричал он
...Закладка в соц.сетях
