Жанр: История
1917-Й. год побед и поражений
... солдатских эксцессов; здесь стояли латышские стрелковые
батальоны, считавшиеся рассадниками смуты; здесь шли непрерывные трения
между армейским комитетом и штабом, причем комитет обвинял штабных в
контрреволюции, а штабные видели в искосольцах тайных большевиков.
Мы должны были заняться улаживанием этих трений. Станкевич предупредил
меня, что нам не приходится рассчитывать на помощь комиссара 12-й армии А.Э.
Дюбуа"sup"191"/sup", против которого в военном министерстве было большое
недовольство, так как во всех конфликтах армейского комитета с командованием
он поддерживал искосольцев. В министерстве было даже решено — по
предложениею Станкевича — отчислить неблагонамеренного комиссара от
должности. Но, с одной стороны, это вызвало конфликт с Искосолом, а, с
другой стороны, Дюбуа заявил, что он назначен на свой пост не министерством,
а Исполнительным комитетом и уйдет лишь тогда, когда комитет отзовет его.
В Искосол я шел, почти как в львиное логово. Но мои опасения быстро
рассеялись. В смысле политическом в Искосоле
царили те же настроения и взгляды, что и в руководящей группе
Петроградского совета и ЦИК — быть может, еще с большим заострением
оборончества. Но здесь не было петроградской подавленности, безнадежности.
Работали бодро, весело, чувствовалась какая-то особенная подтянутость
"i"военных"/i" людей. Контраст с "военной секцией" Таврического дворца, где солдат
представляли помощники присяжных поверенных в гимнастерках защитного цвета,
был поразительный. А в неблагонамеренном Дюбуа я с большим удовольствием
узнал тов. "Александра Васильевича", с которым работал в 1905--1906 гг. в
социал-демократической организации в Петербурге.
Познакомившись с искосольцами, с их деятельностью и с отношением к ним
солдатской массы, я убедился, что здесь — единственная возможная точка
опоры для работы в армии. Станкевич против моего плана действовать в тесном
контакте с армейской организацией не возражал. Но у него лично отношения с
Искосо-лом были несколько натянутые: искосольцы дулись на него за Дюбуа, да
и вообще он был для революционной организации недостаточно левым. Ко мне,
напротив, искосольцы сразу отнеслись дружественно. Мы сговорились поэтому со
Станкевичем поделить работу: я, в качестве помощника комиссара фронта,
остаюсь в Риге и работаю в 12-й армии; а Станкевич возвращается в Псков,
откуда будет вести работу в 5-й армии и при штабе фронта, а также сноситься
с Петроградом. Такое разделение труда устраивало нас обоих: Станкевич
избавлялся от встреч с Искосолом, а я был рад, что мне не придется иметь
дело с ген. Клембовским.
Перед отъездом из Риги Станкевич вместе со мной объехал корпуса 12-й
армии, устраивая при корпусных штабах собрания начальников дивизий для
выяснения положения в частях и обсуждения мер к поднятию боеспособности
армии.
Строевые командиры жаловались на упадок дисциплины, на своеволие
солдатской массы, упоминали о повторяющихся случаях братания с неприятелем,
отмечали развращающее влияние, оказываемое на фронт тыловыми пополнениями.
Тон жалоб был фаталистически-унылый: люди стали негодовать, решили, что на
все святая воля Господня, и теперь рассказывают безучастно о том, что
творится вокруг них.
Такому фатализму соответствовало особое деление полков и дивизий на два
разряда: на "больные" и "здоровые" части. С этим делением я столкнулся здесь
впервые. "Болезнь" была всегда одна
и та же — большевизм. Но проявления этой болезни были разнообразные;
отказ от строевых занятий, от поддержки окопов и расчистки ходов сообщения;
самовольные отлучки, братание, смещение офицеров; резолюции с требованием
власти Советов, опубликования тайных договоров, улучшения пищи и раздела
полковых сумм между солдатами; отказ от уборки казарм, от мытья нар, от
вынесения нечистот, от прививки оспы, от допущения в полк дезинфекторов и
т.д., и т.д.
Полк, охваченный "большевизмом", в течение некоторого времени "дурил"
подобным образом. Затем это надоедало солдатам, внешний порядок более или
менее налаживался — полк признавался "выздоровевшим". Порой единственным
следом "болезни" оставались загаженные казармы, осыпавшиеся ходы сообщения
да высыпанные в ближайший пруд патроны; порой дело доходило до покушений на
офицеров, до убийств.
Если на солдат "находило" во время пребывания полка в резерве, полк
отказывался выходить на позиции. Если "болезнь" заставала полк в окопах,
начинались братания с неприятелем и конфликты с собственной артиллерией.
Многие офицеры и генералы считали, что пережитая полком или дивизией
"болезнь" избавляет данную часть от опасности вторичного заболевания. К
частям, в которых "i"пока"/i" все шло гладко, относились с опаской, ждали от них
самого худшего. Наоборот, полки, на всю Россию нашумевшие своим
большевизмом, несли службу сравнительно сносно: Новоладожский полк
(основавший "Окопную правду") считался — при невысоких требованиях — чуть
ли не образцовым, а среди латышских батальонов были такие, где солдаты
отдавали честь офицерам, как при "старом режиме".
В "больной" части всегда можно было отметить "зачинщиков", которые
"мутили" темную массу; они называли себя большевиками и охотно пользовались
большевистскими лозунгами и терминами при агитации. Но среди них я не помню
людей с партийно-революционным прошлым. Наоборот, все это были люди,
неведомым путем пришедшие к своей "крайне левой" идеологии. Заметную роль
играли среди них офицеры-бурбоны, до революции отличавшиеся
рукоприкладством, унтер-офицеры, опасавшиеся мести солдат за "старое", и в
особенности бывшие городовые и жандармы.
Это не значит, что "окопный большевизм" был всецело результатом
провокационной работы этих людей. Нет, описанные настроения носились среди
солдат в воздухе, и черносотенные элементы лишь подыгрывали под них в целях
самосохранения или из
других видов. Источник этих настроений был двойной: с одной стороны,
солдат, чувствуя винтовку в руках, не чувствовал больше палки над головой; с
другой стороны, армия не хотела воевать.
Начало принуждения в армии было разрушено не происками революционных
организаций, не кознями агитаторов, не слабостью Временного правительства, а
самым фактом революции: ведь революция в том — в значительной мере — и
состояла, что в известный момент армия вышла из повиновения тем, в чьих
руках она была до того времени послушным орудием. Восстановление павшей
дисциплины было вопросом новой кристаллизации всех элементов армии, да и
всего государства.
Что касается до нежелания солдат воевать, то в наличии такого
настроения, и при том весьма устойчивого и решительного, не могло быть ни
малейших сомнений. Но люди опытные объясняли, что это на так уже страшно:
солдаты, мол, "i"никогда"/i" не хотят воевать; в нашей армии это наблюдалось чуть
ли не с самою начала войны — а армия все же держалась и даже порой шла
вперед. Да и летом 1917 года, на пятый месяц революции, принуждения не было,
и воевать солдаты не хотели, а фронт все же держался.
Какие же силы удерживали солдат на позициях? Отчасти — сила инерции,
привычка, отсутствие чувствительного давления со стороны противника*;
отчасти — чувство долга. Да, чувство долга еще было живо в солдате, даже в
наиболее разложившихся частях! И уж, конечно, не правым кругам, упорно
отказывавшимся от каких бы то ни было жертв ради спасения родины и ведшим в
защиту своих привилегий безумную борьбу против своего народа, не правым
кругам было обвинять солдатскую массу в забвении долга.
Солдат, проклиная войну, нарушая дисциплину, "бунтуясь", все же в
глубине души сознавал, что бросить винтовку и уйти с фронта "i"нельзя."/i"
Авторитет командного состава в армии был в значительной мере подорван
еще "i"до"/i" революции. Падение царской власти, основы всей старой военной
идеологии, нанесло этому авторитету последний сокрушительный удар. Положение
офицеров было тяжелое: кругом атмосфера недоверия, озлобленная толпа, зре-
* Редкая артиллерийская перестрелка, при которой армия чуть ли не
полумиллионного состава имела 5--6 человек убитых или раненых в неделю, само
собой разумеется, не могла считаться "чувствительным давлением".
юший кровавый бунт, оскорбления, угрозы, вечная опасность насилия,
самосуда. В этой обстановке многие падали духом, утрачивали способность
приказывать, ограничиваясь тем, что "i"лично"/i" исполняли, как могли, свои
обязанности. Некоторые, преимущественно из прапорщиков военного времени, в
видах самосохранения перекинулись в лагерь бунтующей солдатчины и,
подстраиваясь под ее настроения, добивались продвижения по служебной
лестнице на началах "выборности". Но были также строевые начальники, активно
боровшиеся с разложением армии, с неутомимой энергией работавшие над
укреплением своих частей.
Из числа этих энергичных и сохранивших присутствие духа начальников
одни ладили с комитетами, другие находились в открытой вражде с ними, тянули
к "старому режиму". Главой "старорежимников" был генерал
Балтийский"sup"192"/sup", убежденный черносотенец, антисемит, позже
уволенный по требованию Иско-сола и... ставший правой рукой Троцкого при
создании Красной армии. Из генералов, умевших согласовать свою работу с
новыми условиями жизни в армии, наиболее яркие фигуры представляли собой
командующий армией Парский и командир 43-го корпуса Болдырев"sup"193"/sup".
Ген. Парский, посреди поражений, в обстановке разложения армии,
сохранял неизменную пламенную веру в русского солдата. Эта вера мирила его
со всем — даже с комитетами.
— Русский солдат, — говорил он, — изумительный солдат, он боевую
обстановку сметкой, чутьем схватывает лучше, чем любой генерал. Военачальник
у солдата должен учиться. Я так и делал, когда ротой, а потом полком
командовал. Получу задание, изучу местность, а прежде, чем приказ отдавать,
позову своего денщика и с ним посоветуюсь. И не помню случая, чтобы денщик
дельного совета мне не подал. Земляки всегда все знают лучше, чем в штабе: и
где у противника пулемет припрятан, и с какой стороны у него части покрепче
стоят, с какой стороны — послабее. В эту войну, уже корпусом командуя, я и
то всегда денщика выспрашивал: "Как ты, Гаврила, думаешь, будет ли на этой
неделе немец наступать или нет?" А Гаврила отвечает: "Никак нет, Ваше
Превосходительство, раньше чем через 10 дней ему наступать невозможно". --
"Почему ты так думаешь?" — "А потому-то и потому-то..." Я и спокоен. А то
Гаврила сам мне докладывает: "Ваше Превосходительство, не иначе, как немец
ударить хочет", — я сразу в армию доношу, что по полученным сведениям
ожидаю, мол, наступления неприятеля, и сам меры принимаю..."
Для Парского решающим фактором в войне была психология солдат и
офицеров и прежде всего их взаимное доверие и спайка. Одной из причин наших
военных неудач он считал рознь между различными видами оружия, особенно
пехотой и артиллерией, и рекомендовал бороться с этим злом, устраивая общие
батарейно-полковые праздники и гулянья для офицеров и солдат. Так же
заботливо относился он к сплочению различных национальных элементов армии.
Как-то, собираясь в украинский армейский комитет, я пригласил Парского
ехать со мною. Генерал согласился, но уже в дверях остановился и сказал:
— Знаете, что, Владимир Савельевич? Отправляйтесь одни.
А я к ним на будущей неделе пойду, когда ко мне жена при
едет-- она из Полтавской губернии, по-украински говорит. Я
им скажу, что надо, а потом жена по-ихнему несколько слов
прибавит — выйдет сердечнее, теплее, хохлы это любят...
О военных талантах генерала Парского судить я не берусь, но в прошлом
за ним были крупные заслуги, и в обстановке фронта он разбирался, как мне
казалось, неплохо. Во всяком случае, это был человек с оригинальным,
самостоятельным умом. Политикой он мало интересовался, признаваясь
простодушно:
— Этих дел я не знаю.
В спасительность репрессий он не верил:
— Русского человека, если он забрал себе что в голову, нака
занием не испугаешь.
Но верил в здравый смысл и совесть солдата, и потому все настроения в
армии считал явлением временным, преходящим.
Болдырев, бравый генерал, гордившийся тем, что отец его сам пахал
землю, был человеком другого склада. Он не философствовал, не рассуждал, а
старался с размаху, напряжением воли брать все препятствия. Его решительные
манеры, смелость, прямота, в сочетании с его своеобразным красноречием,
внушали уважение солдатам. К комитетам сперва он относился недоверчиво, но
потом, приглядевшись к их работе, понял, что они не являются помехой
укреплению фронта. Искосол, со своей стороны, вначале считал негнущегося,
резкого на язык генерала завзятым контрреволюционером и даже добивался его
увольнения. Но позже искосольцы оценили прямоту, лояльность и энергию
Болдырева и искренне жалели о его уходе, когда — после отставки ген.
Данилова — ему пришлось покинуть корпус, чтобы принять командование
соседней 5-й армией.
Не буду здесь останавливаться на других представителях командного
состава. Перейду к комитетам.
Душой армии был Искосол. Председателем его состоял Г.Д. Кучин
(Оранский)"sup"194"/sup", видный деятель социал-демократической партии, в
начале войны призванный в армию, прошедший всю военную страду рядовым, в
окопах, и на фронте произведенный в прапорщики. Старый революционер, глубоко
убежденный социалист, он ненавидел войну, но вместе с тем любил армию,
считал оборону величайшей задачей революции и относился с увлечением к
военному делу. Вокруг него группировались люди, подобно ему, прошедшие
партийную школу и в окопах проведшие войну: Я. Хараш"sup"195"/sup", Л.
Тумаркин, Б. Рабинович. Им удалось подобрать себе помощников, политически
менее подготовленных, но искренних, энергичных, преданных революции и
обороне.
В Искосоле царила атмосфера безграничного взаимного доверия и тесного
товарищества. Это была одна дружная семья. Любимым членом ее был и А. Дюбуа.
Войну он провел рядовым на фронте, разделяя политические позиции крайнего
оборончества. Но, в отличие от Кучина, во время революции он потерял интерес
к военному делу, по-видимому, увлекшись открывшимися перед социалистами
широкими возможностями морального и интеллектуального воспитания масс. Он
энергично работал в рижской партийной организации, редактировал местную
социал-демократическую газету, поддерживал связи с профессиональными
союзами, руководил стачками (в частности, когда я приехал в Ригу, внимание
его было поглощено забастовкой прачек). Эти его занятия, по правде, имевшие
мало общего с обязанностями комиссара армии, вызывали негодование штаба. Но
дело от этого не страдало, так как свои официальные обязанности Дюбуа
передал своему помощнику, некоему Минцу, и тот, будучи совершенным нулем в
смысле политики и общественности, но обладая большой трудоспособностью и
некоторым административным талантом, недурно справлялся со своими функциями.
Понемногу Минц прибрал к рукам весь армейский комиссариат, отобрав у Дюбуа
все атрибуты его должности: печати, бланки, квартиру и автомобиль. В штабе к
Минцу относились с уважением, в Искосоле его презирали.
Со штабом Искосол, как я упоминал уже, был на ножах. Трения между ними
начались с первых дней революции, и с тех пор каждый день приносил новые
недоразумения. Дюбуа и Минц, которые едва разговаривали друг с другом и из
которых один всегда поддерживал генералов, а другой во всем соглашал-
ся с Искосолом, не могли быть посредниками для улаживания этих
столкновений. За это дело и принялись мы с ген. Парс-ким, и к началу августа
нам удалось, кажется, достичь некоторых результатов — машина 12-й армии
стала работать ровнее, без перебоев.
Характеристику состояния 12-й армии, данную на предыдущих страницах, я
хотел бы дополнить здесь несколькими замечаниями о 5-й армии, составлявшей
левое крыло Северного фронта. С этой армией я познакомился несколько позже,
чем с 12-й, в конце августа. Но в дальнейшем мне приходилось делить внимание
и время между обеими армиями.
Обстановка здесь и там была различная. 5-я армия считалась одной из
наименее разложившихся на всем пространстве от Рижского залива до Черного
моря. Репутация "опоры порядка" особенно упрочилась за ней благодаря той
роли, какую сыграл в июльские дни отправленный ею в Петроград "сводный
отряд". Забегая несколько вперед, отмечу, впрочем, что позже именно 5-я
армия первой оказалась в руках большевиков.
Особенностью этой армии, по сравнению с 12-й, была бедность
политической жизни, преобладание инерции старых отношений, что объяснялось
расположением армии в стороне от больших промышленных городов. Но не
оставалось без влияния и то обстоятельство, что командовал 5-й армией
энергичный и умный ген. Данилов, умевший со всеми ладить и всех в конечном
счете подчинять своей воле.
Армейский комитет в 5-й армии был по составу не столь блестящ, как
Искосол. Но во главе его стоял талантливый и смелый человек, гусар и
георгиевский кавалер Виленкин. При царизме он был правоверным кадетом, а во
время революции примкнул к народно-социалистической партии"sup"196"/sup". Я
думаю, что это было с его стороны действительным "i"полевением,"/i" а не
приспособлением к обстановке: Виленкин был человеком негнущимся, не умеющим
льстить толпе — эти свои качества он доказал своей смертью*.
Станкевич приводит в своих "Воспоминаниях" отзыв Вилен-кина о роли
армейских организаций: "Задача нашего комитета довести армию до того
состояния, чтобы по приказу командующего армией любая часть арестовала без
колебаний комитет. Тогда
* Он был расстрелян большевиками в 1919 г.
мы, деятели комитета, скажем: наш долг перед родиной выполнен"*. Это не
была бутада: Виленкин действительно "i"так"/i" смотрел на дело. Но его точка зрения
не разделялась его сотрудниками; он занимал в комитете крайний правый фланг,
что не мешало ему пользоваться среди товарищей огромным влиянием.
Крупную роль играл в комитете полковник Куропаткин — кадровый офицер,
искренно отдавшийся революции и сумевший привить товарищам по работе свои
навыки специалиста. Политическим руководителем, идеологом оборончества был в
армии социалист-революционер Евгений Колосов. Весьма энергичную деятельность
проявлял армейский комиссар Ходоров. Но о нем у меня осталось неприятное
воспоминание: он пытался упрятать в сумасшедший дом какого-то солдата --
лазаретного служителя, уличавшего его в том, что он, Ходоров, до революции,
пользуясь родственными связями, "окопался" в лазарете.
У этого армейского комиссара был еще помощник — человек огромного
роста, с университетским значком, вечно выпученными глазами, широко
раскрытым ртом и феноменальным голосом. Командный состав в 5-й армии был
сравнительно ровный. Офицеры держались увереннее, чем в 12-й армии.
Эксцессов со стороны солдатской массы здесь было меньше. Но и здесь были
"больные" полки и дивизии, и здесь строевые занятия производились лишь
кое-где да кое-как, и здесь окопы и ходы сообщения осыпались из-за отказа
солдат заниматься их укреплением и расчисткой.
Но вернусь к 12-й армии, в которой главным образом протекала моя
работа.
Согласно директивам, полученным из Петрограда, я должен был особенное
внимание обратить на латышские стрелковые батальоны. Таких батальонов в
составе 12-й армии было, насколько помню, 10 или 12, силой всего в 20--30
тысяч штыков. Они были созданы еще в первый период войны, в 1915 году, --
кажется, на основе добровольчества. Привыкшие к дисциплине, упорные в бою,
как и в работе, латышские стрелки оказались превосходным боевым материалом.
И даже летом 1917 года в них все еще чувствовался военный дух, которого не
было и в помине в соседних расхлябанных, опустившихся "рассийских" дивизиях.
Но в первые годы войны латышские батальоны понесли огромные потери
людьми. Зависело ли это от слепого случая или
* "i"Станкевич."/i" Воспоминания, с. 145.
от вины командного состава, я не знаю. Но в головах стрелков крепко
засело подозрение, что их посылали на бой умышленно — потому, мол, что в
штабах сидят бароны, которые рады избавиться от латышей.
К этому присоединилась глубокая рознь между солдатами и офицерами:
среди офицеров-латышей преобладали представители местной интеллигенции, дети
крестьян-помещиков ("серых баронов"), а стрелки набирались главным образом
из батраков, городских рабочих, голытьбы. Офицеры были настроены воинственно
и патриотично, в кадетском смысле этих слов. У стрелков же ненависть против
своих "внутренних немцев-баронов" была сильнее, чем против Германии.
На этой почве создалось такое положение: офицеры-латыши обвиняли
стрелков в готовности перейти на сторону врага; солдаты в том же самом
подозревали своих командиров; а в воинских частях, стоявших на соседних
боевых участках, ходили слухи, что в латышских батальонах и офицеры, и
стрелки готовы открыть фронт.
Мне передавали, что разложение началось в латышских частях задолго до
революции, но судить, насколько верно это утверждение, я не могу. Во всяком
случае, к концу июля положение достигло крайнего напряжения. К тому же,
центральный орган латышских стрелковых батальонов --
Исколастрел"sup"197"/sup" — был целиком под влиянием латышской
социал-демократии, занимавшей в то время довольно двусмысленную позицию
между интернационалистическим крылом меньшевизма и чистым большевизмом*. У
Искосола отношения с Исколастрелом были настолько натянутые, что Кучин и его
товарищи избегали всяких сношений со стрелками. С тем большим сочувствием
отнеслись они к моему намерению выяснить до конца отношение Исколастрела к
обороне и объехать батальоны.
Переговоры с Исколастрелом убедили меня, что, несмотря на свой
"интернационализм", эта организация готова встать на оборонческую позицию,
но только не в применении к России в целом, а по отношению к родной Латвии.
Это не был еще ясно выраженный сепаратизм, но проявление
подсознательно-сепаратистского настроения.
Что следовало делать? Бороться с этим настроением, доказывать латышам
нецелесообразность отделения их страны от России? Но вопрос об отделении
никем практически не ставился, а
* Еще в середине мая Исколастрел послал приветственные телеграммы
петроградской "Правде" и Ленину, "действительному вождю революционной
борьбы, выразителю нашей мысли".
возражать против готовности людей оборонять свою губернию, свой город
значило отталкивать их вообще от дел обороны.
Я встал на другой путь.
— В настоящее время удар занесен над "i"вашим"/i" краем. Скажите прямо,
намерены ли вы отдать Ригу? Да или нет?
Ответом были жалобы на клевету, распространяемую правыми кругами против
стрелков. Я обещал употребить все усилия, чтобы положить конец
распространению этой клеветы и вернуть латышам доверие Временного
правительства. Обещал даже поддержать старое желание стрелков о сведении их
батальонов в особый корпус, с собственной артиллерией и техническими
частями. Со своей стороны, Исколастрел принял обязательство поддерживать
дисциплину в батальонах, прекратить братания и сделать все для повышения
боеспособности латышских частей. Удалось сговориться и с офицерами латышских
батальонов: хоть и не сразу, но они поняли, что своими воплями о готовности
стрелков перейти на сторону врага они вредят обороне как общероссийского
фронта, так и, в частности, Латвии*.
Покончив с объездом латышских батальонов, я принялся за работу по
устранению бьющих в глаза настроений в других частях 12-й армии — точнее,
впрягся в общую работу с Искосолом, внося в дело преимущества моего
положения как представителя Временного правительства и Всероссийского ЦИК.
Прежде всего мы собрали представителей всех местных революционных
организаций — не исключая ни Исколастрела, ни латышской социал-демократии и
рижского Совета рабочих депутатов, ни большевиков. Сделав доклад о решениях,
принятых ЦИК в связи с образованием правительства спасения революции, я
предложил присутствующим создать "единый фронт" на платформе укрепления
боеспособности армии и выпустить общее воззвание к солдатам. Проект такого
воззвания был заранее составлен мною совместно с искосольцами. Оканчивался
он такими словами:
'Товарищи солдаты! В час грозной опасности мы, "i"все без исключения"/i"
революционные организации рижского фронта, заявляем вам:
* Особенно ревностно помогал мне в улаживании недоразумений с
латышскими стрелками полковник генерального штаба Вацетис"sup"198"/sup".
Когда я познакомился с ним, он был в непримиримой оппозиции против
Временного правительства. Но его настроение переменилось после моего
обещания выхлопотать ему производство в генералы. Получив генеральский чин,
Вацетис окончательно постиг истину революционного оборончества. Позже он был
одно время "главковерхом" у большевиков.
В настоящее время братания недопустимы.
...Закладка в соц.сетях
