Жанр: История
1917-Й. год побед и поражений
...е дамы с Невского положили
предел распространению этой стихии — сделали это
революционно-демократические силы, которые стояли за ЦИК. Но работать на
именинников 5 июля революционная демократия не могла. Оргия Невского
проспекта вырывала последнее оружие из наших рук и отдавала его в руки наших
противников слева.
День 5 июля запомнился мне как один из самых тяжелых дней революции. В
воздухе опять пахло погромом и кровью. Со всех сторон стеклись в Таврический
дворец тревожные вести. Хоть бы скорей прибыли с фронта наши войска! Но
эшелоны задержались где-то в окрестностях Петрограда в видах
предварительного сосредоточения. Несмотря на крайнюю усталость, я вновь
остался на ночь дежурить в Таврическом дворце. Около полуночи мне сообщили,
что где-то назначено тайное собрание представителей офицеров всех частей
гарнизона, созванное для выработки плана действий против ЦИК. Это было
крайне неприятно — не потому, что офицерство представляло собой
значительную контрреволюционную силу, а потому, что слухи о ночном совещании
должны были вызвать обострение антиофицерских настроений среди солдат и
грозили привести к кровавым эксцессам. Помешать собранию было невозможно,
оставалось объясниться начистоту с его участниками и этим путем изменить его
характер. Но место собрания мне не удалось узнать. Наконец, часа в три ночи
приехал в Таврический дворец незнакомый мне молодой офицер и спросил
кого-нибудь из членов Исполнительного комитета. Приехал он прямо с
офицерского собрания. По его словам, у большинства офицеров настроение было
мирное; таинственная обстановка, приданная совещанию его инициаторами, была
им не по душе, и они были бы рады, если бы представитель Исполнительного
комитета приехал к ним и дал бы объяснения по волнующим их вопросам.
Я немедленно отправился в Преображенский полк, где происходило
собрание. Присутствовало человек двести офицеров.
У большинства из них был вид людей, попавших в "историю" и не знающих,
как из нее выбраться. Но небольшая кучка руководителей была настроена весьма
воинственно. Со стороны этой кучки мне пришлось выдержать горячую атаку.
Почему исполнительный комитет покрывает большевиков? Почему терпит он в
своей среде заведомых немецких шпионов? Почему в дни беспорядков он
отказался от помощи военных училищ и казаков?
Отвечая на эти упреки, я квалифицировал по достоинству басню о шпионах
и старался обьяснить политику ЦИК. Особенно настаивал я на том, что в
петроградской обстановке было безумием пытаться усмирять солдат при помощи
юнкеров или пехотные полки при помощи казаков. Единственным результатом
такой попытки, доказывал я, явилась бы резня, первыми жертвами которой стали
бы офицеры.
Послышались голоса одобрения. Но инициаторы собрания не унимались.
Теперь они требовали от меня ответа на вопрос, что намерен делать
Исполнительный комитет, чтобы предупредить повторение беспорядков. Я
ответил, что комитет будет действовать, руководствуясь своим пониманием
интересов революции, и, со своей стороны, потребовал, чтобы собравшиеся
офицеры выразили полное доверие ЦИК и немедленно вернулись к своим частям,
где их отсутствие может произвести нежелательное впечатление на солдат.
Не знаю, как отнеслось бы собрание к моей речи, которой я придал
намеренно резкий тон, но в это время с улицы послышался странный шум.
Бросились к окнам: по улице двигались войска — спереди длинные редкие пешие
цепи, затем броневики, пехота, пушки, по сторонам орудий цепи всадников. Это
был отряд, предназначенный для "ликвидации" Петропавловской крепости, где
заперлись кронштадтцы, и дома Кшесинской.
Отряд производил внушительное впечатление. И для каждого, даже для
самого заклятого врага Советов, было ясно, что появление этой силы стало
возможно лишь благодаря ЦИК. Собрание почувствовало это. Раздались голоса:
Да здравствует Всероссийский исполнительный комитет!
Полное доверие ему!
Все по своим частям!
И офицеры разошлись, приняв единогласно краткую резолюцию доверия ЦИК.
Это ночное заседание убедило меня, что нет оснований опасаться
заговорщических попыток со стороны петроградского офицерства. Хуже были
контрреволюционные погромные настроения, разлитые в воздухе. А еще хуже было
то, что под влиянием этих настроений правительство начало проявлять "твердую
власть" мерами, которые, не устрашая солдатскую массу, вызывали в ее среде
раздражение и которых мы никак не могли защищать.
6 июля прибыл в Петроград "сводный отряд". Собственно,
ему уже нечего было делать — его роль была сыграна тем, что
он начал 4-го вечером грузиться в вагоны. Начальником от
ряда стал поручик Мазуренко, назначенный на этот пост Ви-
ленкиным. Это был человек толковый, работоспособный,
лояльный и, кажется, связанный с эсеровской партией. На
стаивая на его кандидатуре, Виленкин ссылался на работу,
выполненную им при формировании отряда, и еще на то, что
при отправке солдат им говорили, что командовать отрядом
будет "свой" комитетский офицер.
Прибывшие с фронта солдаты были крайне озлоблены против большевиков и
не отказались бы от расправы над ними. Но озлобление их было особое.
Мазуренко хорошо выразил их настроение в своем приказе о вступлении в
должность:
"Мы, пришедшие с боевого фронта, обязаны избавить столицу революционной
России от безответственных групп, которые вооруженной силой стараются
навязать свою волю большинству революционной демократии, а собственную
трусость и нежелание идти на боевой фронт прикрывают крайними лозунгами и
творят насилие, сея смуту в наших рядах и проливая кровь невинных на улицах
Петрограда... Мы будем действовать против тех, кто нарушает волю
революционного народа, согласуя свои действия с частями петроградского
гарнизона, оставшимися верными делу революции".
7 июля состоялось объединенное собрание представителей пет
роградского гарнизона и "сводного отряда". Фронтовики с нема
лым изумлением узнали от петроградских солдат, что те слышать
ничего не хотят о большевизме и готовы все сложить головы за
ЦИК, а кровавые дни 3 и 4 июля представляли собой какое-то
наваждение, так что "концы найти" в происшедшем нет возмож
ности.
Обмен клятвами в верности революции завершил это своеобразное
"братание" представителей бунтовавшего еще так недавно гарнизона и его
"усмирителей". Большевизм казался в эти дни сломленным навсегда. Массы
отвернулись от обманувшей их партии. Аресты участников июльского выступления
и бегство Ленина"sup"179 "/sup"еще более усилили развал в большевистских
рядах. Но поражение большевизма было временное и кажущееся: партия,
связавшая свою судьбу с развитием бунтарской стихии в стране, должна была
переживать подъемы и падения, соответсвовавшие приливам и отливам этой
стихии.
Дни, последовавшие за ликвидацией июльских беспорядков, были полны
тревог и волнений. В Таврическом дворце шли непрерывные совещания. Дни и
ночи сливались в какой-то серый клубок. Никогда не принималось столько
героических решений, не отмечалось на протяжении нескольких дней столько
"исторических" моментов. А вместе с тем никогда не были мы беспомощнее,
никогда не ощущали с большей остротой, что революция бьется в тенетах, как
птица с перебитыми крыльями.
Хотя я стоял близко к центру событий, присутствовал на всех
"исторических" заседаниях и совещаниях "звездной палаты", участвовал в
составлении большей части резолюций, деклараций, воззваний этого периода, но
мне трудно было бы в рамках воспоминаний восстановить связную картину этих
дней. Уже 7 июля выяснилась невозможность сохранить до созыва пленума ЦИК
прежний состав Временного правительства. Кн. Львов заявил о своем выходе в
отставку, и правительственный кризис вследствие этого углубился настолько,
что неизбежно стало безотлагательное расформирование кабинета. Единственным
кандидатом на пост председателя правительства был Керенский. Портфель
министра внутренних дел — не помню, по чьей инициативе, — предложили
Церетели, и он без колебаний принял на себя эту неблагодарную роль, меньше
всего соответствовавшую его наклонностям и способностям.
Намеченное преобразование правительства формально усиливало его
революционное, демократическое крыло за счет его правого сектора, уже
ослабленного уходом министров-кадетов"sup"180"/sup". Итак — новая победа
демократии, новый шаг революции вперед. Но как далеки были от ликования
советские круги!
С фронта ползли зловещие слухи: начатое три недели тому назад и
постепенно выдохшееся наступление закончилось разгромом нашей армии и ее
бегством.
Я не буду здесь останавливаться на причинах тарнопольского прорыва и
поражения"sup"181"/sup". Отмечу только, что едва ли можно ставить эти
события в "i"причинную"/i" связь с петроградскими волнениями 3--4 июля: "удар в
спину", нанесенный столичными большевиками доблестно сражавшейся на фронте
армии, — не более чем легенда, созданная для политических целей. Но
невозможно отрицать, что наше поражение на фронте имело тот же источник, что
и беспорядки в Петрограде. В основе ухода полков с позиций лежал тот же дух
бунта, что и в основе петроградского выступления. Армия бежала. Это было не
только военным поражением России, но и поражением революции.
В этот момент лишь величайшая сплоченность, полное самообладание
революционной демократии могли спасти положение. Но о какой сплоченности
можно было говорить, когда на улицах Петрограда еще не стерлись следы крови
и часть демократии втайне радовалась поражению и бегству нашей армии как
крушению ненавистной политики революционного оборончества! Между тем
правительственный кризис затягивался, формирование кабинета наталкивалось на
новые и новые трудности, шла министерская "чехарда", каждый министр считал
себя "калифом на час", управление вырождалось в истерику воззваний, угроз,
беспорядочных жестов. Правительства в стране не было. 9 июля собрался ЦИК.
Приняли резолюцию: "1) Страна и революция в опасности. 2) Временное
правительство объявляется правительством спасения революции" и т.д.
Как в ноябре 1905 г., мы повторяли слова, еще недавно бывшие
ослепительно яркими, но теперь выцветшие, поблекшие.
На следующий день та же резолюция о "правительстве спасения революции"
была принята, так же вяло и без подъема, в Петроградском совете.
Атмосфера в Петрограде становилась невыносимой. Черная сотня все больше
поднимала голову. Бунтарские настроения притаились, ушли в подполье.
Чувствовалось клокотание бессильной злобы и в рабочих районах, и в казармах.
Жуткая пустота росла вокруг ЦИК. Настроения этих черных дней разразились
кампанией по вопросу о восстановлении смертной казни"sup"182"/sup". Трудно
представить себе что-нибудь более безобразное, чем та истерика, которую
развели вокруг этого вопроса Савинков"sup"183"/sup" и его адъютанты
Гобечиа"sup"184"/sup" и Фило-ненко"sup"185"/sup".
Имея перед глазами ужас и позор тарнопольского поражения, мы готовы
были признать необходимость восстановления "высшей меры наказания" за
тягчайшие военные преступления. Но отвратительно было следить за
разыгравшейся вокруг этого вопроса рекламной шумихой, которая, в конечном
счете, была на руку лишь большевикам. Крайне тяжелое впечатление произвело в
советских кругах и выступление ген. Корнилова с его известными
"требованиями""sup"186"/sup". Иные из "требований" генерала были бесспорны,
другие вызывали серьезные возражения. Но в целом выступление главнокомандующего
было окрашено ненавистью к революционным орга-низациям, и
обращался он к правительству в непонятно вызывающем тоне, который был под
стать лишь военному вождю, наполнившему мир громом своих побед и метящему в
наполеоны. Было очевидно, что говорящий таким образом генерал станет кумиром
правых кругов, мечтающих о "твердой власти" и
диктатуре, но вызовет к себе ненависть солдат. А между тем в глазах
солдат и рабочих ЦИК нес всю тяжесть ответственности не только за действия
правительства, но и за выступления генералов, поставленных правительством во
главе армии.
Около этого времени перед руководящими кругами демократии вырисовалась
новая угрожающая российской демократии опасность, которой до сих пор они не
замечали. Приходило в движение "i"крестьянское"/i" море, на поверхности его уже
пенились первые валы, издали неся гул рождающейся бури.
На предыдущих страницах я не останавливался на "i"аграрном вопросе."/i" Не
касался я этого вопроса, который, вместе с вопросом о войне, составлял
основу всей русской революции, потому что за описываемый период вопрос о
земле занимал мало места в деятельности тех советских кругов, полем зрения
которых ограничены рамки моего рассказа. На Всероссийском совещании Советов
земельный вопрос был, правда, внесен в порядок дня. Но обсуждение его вышло
до странности вялым — что-то говорили, что-то голосовали, но никто не
придавал серьезного значения принятым решениям. И то обстоятельство, что
резолюция совещания оказалась проникнута эсеровским духом, не тревожило
меньшевиков, противников социализации: не стоило из-за клочка бумаги спорить
с эсерами!
В начале мая, при выработке коалиционного соглашения между советской
демократией и цензовыми кругами, вопрос о земле вновь выплыл на поверхность
и вновь был скомкан и смазан, в результате чего явился приведенный мною
пункт правительственной декларации;
"Представляя Учредительному собранию решить вопрос о переходе земли в
руки трудящихся и выполняя для этого подготовительные работы, Временное
правительство примет все необходимые меры, чтобы обеспечить наибольшее
производство хлеба для нуждающейся в нем страны и чтобы регулировать
землепользование в интересах народного хозяйства и трудящегося населения".
Теперь, задним числом, нетрудно видеть, что этот пункт выражал подход к
земельному вопросу не с точки зрения крестьянина, а с точки зрения
городского потребителя. Но в то время под приведенной формулировкой
подписались руководители крестьянского съезда, и партия
социалистов-революционеров не задумалась на почве этой формулировки послать
в правительство, на пост министра земледелия, своего лидера В.М. Чернова.
Вскоре внутри правительства завязалась вокруг вопроса о земле глу-
хая борьба. Цензовики старались ограничить министерство земледелия
рамками, намеченными в декларации: засевайте гуляющие земли, "регулируйте",
но ни шагу в сторону нарушения имущественных отношений, существовавших до
революции! Чтите права всенародного Учредительного собрания, чтите священную
собственность!
Министр земледелия, напротив, стремился связать работу своего ведомства
с аграрной революцией, которая начиналась в стране. Но это его стремление
противоречило декларации, которую он подписал вместе с цензовиками, вступая
в правительство, и потому в глазах правой части кабинета министерство
земледелия стало подозрительным очагом смуты и анархии — чем-то вроде
второго особняка Кшесинской или новой дачи Дурново. Министерство давало
обещания, рекламировало свои законопроекты, но все его мероприятия
парализовались кабинетом.
В результате поднималась волна земельных захватов. Деятели
крестьянского движения уже на крестьянском съезде в конце апреля — начале
мая столкнулись со стремлением крестьянских масс к немедленному разрешению
аграрного вопроса. Для деревни представлялось вопросом второстепенным,
получит ли она землю на основе торжественно изданного закона, или по
правительственному декрету, или в результате захвата. Но руководители
отдавали себе отчет, что для народного хозяйства в целом далеко не
безразлично, в каких формах произойдет грандиозное перемещение земельной
собственности. Все их усилия направлялись к тому, чтобы уговорить мужичков
подождать до Учредительного собрания.
Сперва эти уговоры имели успех, мужички ждали. Но уже в начале июля до
города дошли признаки того, что деревня дольше ждать не желает. На фронте --
развал, в городах задавленная бунтарская стихия, готовая подняться вновь под
влиянием эксцессов справа, и в это время новая волна анархии из деревни! С
трех концов горела Россия. И руководители демократии метались между трех
пожаров, не зная, где и как тушить огонь.
В "правительстве спасения революции", которое все еще находилось в
процессе образования, не было ни единства воли, ни даже внешнего единства
действий. В частности, наиболее ответственные министерства — военное и
иностранных дел — работали без должной связи с руководящими органами
революционной демократии. Формально господствуя в правительстве, фактически
демократия лишена была возможности подчинить его деятельность своим целям.
Ее силы были подорваны междоусобными, братоубийственными столкновениями
июльских дней, и обессиленная, не верившая в себя, она цеплялась за
"коалицию" с чуждыми ей
элементами, которые, при отсутствии прочих качеств, обладали завидной
способностью говорить от имени "всей России".
15 июля представители конституционно-демократической партии предъявили
Керенскому известный меморандум об условиях своего возвращения в
правительство. Этот документ почти не оставлял надежд на успех дальнейших
переговоров. Ибо смысл переговоров был в выработке платформы соглашения
между советской демократией и цензовыми элементами, а устами кадетов
цензовые элементы выставили как условие своего участия в правительстве
требование об устранении от государственного управления Советов и комитетов,
то есть органов, которые предотвратили вспышки анархии в мае и июне,
победили бунтарскую стихию в июле и одни только располагали авторитетом и
силой для сохранения порядка в государстве.
Впрочем, не буду останавливаться на перипетиях образования второго
коалиционного правительства. Другие рассказали уже эту невеселую историю. Я
лично не был свидетелем ее наиболее драматических эпизодов, разыгравшихся,
как известно, 18--19 июля: в это время я был уже в армии, куда отправился 16
июля в качестве помощника комиссара Северного фронта.
Мой отъезд на фронт не был неожиданностью для товарищей, так как в
Петрограде в течение четырех месяцев я работал преимущественно среди солдат
и, в известной мере, приобрел репутацию "специалиста" по военным вопросам.
Впрочем, сам я в полной мере сознавал свою некомпетентность в этих вопросах.
Поехал я на новую работу потому, что деятельность в ЦИК в последнее время
стала для меня невыносимо тяжела — угнетало сознание ее бесплодности. А с
фронтом были связаны еще кое-какие надежды: возрождение армии вдохнуло бы
новую жизнь в революцию, выпрямило бы ее линию — туда, на фронт, необходимо
было бросить все силы, которыми мы еще располагали. Эту мысль я не раз
высказывал в кругу товарищей — к большому неудовольствию Чхеидзе, который
боялся отвлечения сил из Петрограда.
Совершенно случайно я разговорился о петроградских делах с приехавшим в
Петроград комиссаром Северного фронта В.Б. Станкевичем. Тот предложил мне
поехать с ним в Псков и оттуда в Ригу. Я согласился. Станкевич — как будто
опасаясь, чтоб я не раздумал,-- принял на себя выполнение всех
формальностей, связанных с моим назначением на фронт. И на другой день
вечером я вместе с ним покинул Петроград, где мне пришлось пережить столько
незабываемо радостных волнений в первую революцию и столько тяжелого весной
и летом 1917 года.
Глава восьмая НА ФРОНТЕ
Северный фронт, на котором мне пришлось работать, п р а -вым флангом
упирался в Рижский залив (немного западнее устья Западной Двины), а левым
флангом, южнее Двинска, примыкал к армиям Западного фронта. На большей части
этого пространства наши позиции тянулись по правому берегу Двины, а
противник стоял за рекой. Но местами — у моря, у Двинска и в изгибах реки
— в наших руках были и участки правого берега.
В состав фронта входили 12-я армия (со штабом в Риге) и 5-я (со штабом
в Двинске). Позже на стыке их была создана еще отдельная 1-я армия. Кроме
того, к Северному фронту были причислены части, стоявшие в Финляндии,
Балтийский флот и позже весь петроградский гарнизон. Но связь с этими
частями была слабая, фактически приходилось иметь дело главным образом с
армиями.
Штаб фронта помещался в Пскове. Здесь Станкевич познакомил меня со
своими сотрудниками, служащими комиссариата — это были славные ребята,
изнывавшие от скуки и не знавшие, чем заполнить время. Затем мы поехали к
"Главкосеву" (Главнокомандующему Северным фронтом) ген.
Клембовско-му"sup"187"/sup". Нескладно высокая фигура, седая голова,
багрово-красное лицо, дрожащие, прыгающие по столу руки, бегающие по
сторонам глаза, несвязная речь, в каждом слове, в каждом жесте выражение
уязвленного самолюбия, в каждом взгляде недоверие и страх перед подвохом --
таков был этот генерал "защищавший подступы к Петрограду".
Станкевич развивал ему свои планы восстановления воинского духа армии
путем внесения оперативного начала в строевые занятия, пробуждения в
солдатах интереса к войне, поощрения личного усердия, омоложения командного
состава и т.д.
Генерал вяло соглашался, но был занят своими мыслями. Оживился он
только раз, ругая, не помню за что, какого-то другого генерала.
В тот же день в Пскове состоялось совещание с участием командующих
армий и представителей армейских комитетов. Командующий 5-й армией ген.
Данилов"sup"188"/sup" производил впечатление умного человека, с большой
силой воли и выдержкой. Вновь назначенный командующим 12-й армией ген.
Парский"sup"189"/sup", еще не вступивший в исполнение своих обязанностей,
был необычайно скромен, молчаливо жевал губами и внимательно слушал, что
говорят другие. Представители армейских комитетов держались спокойно и
уверенно. И на фоне их сжатых, деловых речей особенно неприятно выделялась
бестолковая болтливость "Главкосева".
Обсуждались планы Станкевича. Никто не возлагал на них больших надежд,
отмечали, что все это старо, все уже испробовано. Но по существу против
предложений комиссара никто не возражал, и его схемы принимались
единогласно.
В общем, от этого совещания, от беседы с ген. Клембовс-ким, от
ознакомления с отделами штаба фронта и с комиссариатом, от встреч с
представителями псковских фронтовых организаций у меня получилось
впечатление, что вся центральная фронтовая машина работает на холостой ход,
что настоящей жизни здесь нет. В первый же вечер я резюмировал Станкевичу
свое впечатление от псковской обстановки:
— Ради Пскова не стоило покидать Петрограда.
Впоследствии это впечатление лишь усилилось. Псков жил жизнью тылового
захолустья, почему-то переполненного солдатами. Штаб фронта делал вид, будто
управляет армиями, на которые в действительности почти не мог влиять.
Фронтовые организации занимались пустяками в уверенности, что помогают
интендантству в снабжении армий, хотя интендантство по-иному оценивало роль
своих непрошенных помощников. Острых конфликтов не было. Но была нудная,
мелочная склока*.
* Насколько помню, наиболее острое столкновение вышло здесь из-за
сапог. Какая-то солдатская комиссия обратилась к фронтовому интендантству с
требованием, чтобы ее членам были выданы сапоги, так как они, мол,
обносились, бегая по делам фронта. Интендантство обрадовалось и поспешило
раздуть дело. Члены комиссии, не разобрав сразу, что их провоцируют,
настаивали. Дело перешло ко мне, и я распорядился, чтобы члены комиссии
получали вещевое довольствие в своих частях, в обшей очереди.
Совершенно иная картина ждала меня в Риге, куда я поехал на следующий
день со Станкевичем и искосольцами. В Риге сразу чувствовалась близость
позиций. Долетали редкие раскаты пушечных выстрелов, и военные люди, и
вообще местные жители каждый раз по звуку могли определить, на каком участке
происходит стрельба. Над городом по нескольку раз в день появлялись
вражеские аэропланы. Держались они на значительной высоте и бомб не
сбрасывали, ограничиваясь разведкой. Но их появление каждый раз вызывало
стрельбу наших "зенитных" батарей. В воздухе рвались снаряды, оставлявшие на
месте разрыва медленно таявшие в синеве неба облачка — то белые, то
темно-бурые, то черные. Нельзя было без волнения следить, как лавируют между
этими облачками стальные птицы и как ловят их незримые орудия.
После визита к бывшему командующему армией знаменитому генералу
Радко-Димитриеву"sup"190"/sup", который не знал, как говорить с нами --
по-русски или по-французски, мы со Станкевичем расстались: он занялся штабом
армии, а я Искосолом.
Положение 12-й армии внушало военному министерству серьезную тревогу --
эта армия, непосредственно прикрывавшая путь к Петрограду, слыла самой
разложившейся частью фронта: здесь свил прочное гнездо "окопный большевизм",
продолжавший процветать, несмотря на закрытие "Окопной правды"; здесь не
проходило недели без
...Закладка в соц.сетях
