Жанр: История
Павел II
...усские люди, конечно,
знать ничего не знали. Из их подарков Никсон выделил потом Рампалю шубу. А
вторую бутылку Рампаль выставлять, кстати, не собирался: как все французы,
он привык к экономии.
Но что-то в его личности было Синельскому все же подозрительно. Едва ли
не излишняя для русского человека волосистость, прямо как Татьяна говорит,
"чтоб из рубашки торчало"; так тут торчало не только из рубашки, но даже,
кажется, из ботинок. И все-таки так уж, для порядку, полагалось теперь его
по обычной программе отвести к Тоньке. Хотя по степени волосистости - скорее
к Таньке. А то пусть обе пользуются. Им обеим самый смак, что не молодой, и
полковник за блядство в служебное время квартальную не снимет, - так,
считай, пробное задание выполняли.
Рампаль, оборотень, не был телепатом, не был даже в той степени, в
какой был им Джеймс ("умел в крайнем случае"), - оттого, кстати, продолжал
считать Аксентовича поляком и ни за что ни про что ненавидеть Польшу.
Рампаль не сумел бы прочесть ни чьих мыслей даже в случае смертельной
опасности, но интуиция по сей день не подвела его ни разу, и он сейчас, хотя
поил неведомо кого, попавшегося ему на учуянных следах Джеймса, знал
все-таки, что попал за его столик этот хмырь и алкаш неспроста. И он не
собирался с ним особенно скоро расставаться. А Михаил тем временем побежал к
телефону-автомату. Тот, кстати, не работал. Наконец, из четвертого по счету
автомата Тонька расслышалась, хотя к разговору все время присоединялся
человек, ультимативно требовавший у кого-то неслышимого, чтобы тот,
неслышимый, задешево купил у него крест чугунный намогильный и еще большую
гирю, тоже чугунную, но желтую. Тонька угрюмо буркнула: "Бутылку возьми,
портвагена хотя бы, огнетушитель". Танька, кстати, уже сидела у нее.
Полковнику о визите очередного гостя решили пока не докладывать.
Взяли "огнетушитель" и пошли молчановскими переулками к Тоньке. Рампаль
все тем же своим природным чутьем почти физически ощущал, что где-то здесь
недавно прошел Джеймс. Пожалуй, даже метки какие-то свои оставил, только
искать их недосуг. Наконец пришли.
Тонька отворила дверь - мрачная и похмельная, вовсе без следов той
красоты, что обольстила Джеймса. Пить у нее было совершенно нечего. Особо
грустно было то, что в буфете в ряд стояли пять бутылок представительского
коньяку, которые и пальцем тронуть нельзя без письменного потом за них
отчета. Нечего было и думать распить хоть одну из них с этим
лопухом-командировочным. Но, увидев под мышкой Михаила "огнетушитель", а у
его лысенького и симпатичного спутника Геры - еще один, Тонька смягчилась.
Даже свет зажгла в коридоре. Тусклая коридорная лампочка выхватила из
темноты старого испанского коммуниста на стремянке - видимо, уже списав со
счетчика цифры, он что-то подсчитывал в уме.
Проигрыватель не работал: по словам Тоньки, какой-то Марик пролил на
него бутылку ликера "Бехер". Однако невообразимо пьяная Татьяна, немедленно
оценившая волосистость Рампаля - правда, с сожалением вздохнув о его лысине
и маленьком росте, - стала требовать музыки и песен ("А цветов и любви?" -
грозно спросила куда более трезвая Тонька, но Татьяна сказала, что цветов
сейчас не надо, а любовь потом) и предложила исполнить любимую песню "Если
долго мучиться - что-нибудь получится", даже что-то насчет "доли лучшей".
Рампалю показалось странным услышать из уст этой пьяной девицы текст явно
духовного содержания, но Тонька оборвала сей негритянский спиричуэл грубым и
совершенно уже негритянским тычком под вздох, от которого Татьяна рухнула в
приоконное кресло и как бы задремала, из-под век поглядывая на Рампаля и на
открываемые бутылки. Рампаль выпил и вздрогнул: в России пить полагалось
залпом, до дна стакана, в котором напиток сочетал в себе очень гармонично
цвет мочи нефритного больного, вкус гашеной извести и запах несвежего
скунса. Обнаружил он, что на языке москвичей напиток этот называется
"ядреный портваген", а не "бормотуха", как было несколько лет назад, и
запомнил это.
Михаил и Тонька сидели на кровати, и Рампаль волей-неволей оказался
кавалером Татьяны, да к тому же и виночерпием. Вторую бутылку прикончили
махом, и, ясное дело, не хватило. Тонька предложила сходить в Смоленский,
Михаил объяснил, что у него пусто, как во сне младенца, денег, то есть, нет,
и раскошеливаться пришлось Рампалю, но сделал он это с такой искренней
неохотой, что и тут никаких подозрений не возбудил. Идти пришлось Михаилу в
единственном числе: Татьяна потребовала, чтобы Рампаль рассказывал анекдоты.
Он и рассказал десятка полтора, не особо свежих, но смешных, особенно ржали
над анекдотом про говорящую жопу, они его не знали, и, увы, надежды на
казенный коньяк исчезали; никаким шпионом этот самый Гера быть не мог, чтоб
такое знать, надо в СССР жить всю жизнь. На чем, кстати, угасли остатки
сексуального интереса к нему со стороны Тоньки. Танькины же секс-интересы с
политикой связаны не были, разве что начальство распорядилось бы. Она по
должности значилась всего лишь "подругой", обязана была находиться в седьмой
алкогольной форме и вообще не встревать без надобности. Что ее и устраивало.
Она, кстати, имела бы право выписать из буфета одну бутылку коньяка для
поддержания своей седьмой формы, но волосатость Рампаля помутила ее разум
начисто. И вообще она портваген больше любила.
Вернулся Михаил, злобно истративший из врученных Рампалем десяти рублей
девять: в Смоленском перед закрытием ничего достойного, кроме белого
крымского портвейна по четыре пятьдесят, не оказалось. Оставшийся рубль
Рампаль с него стребовал, пришлось отдать; тут и последние Михайловы
подозрения вовсе отпали - на что шпиону рубль? Выпили и эти две. Потом
оказалось вдруг уже очень поздно, Рампаль заторопился к себе в гостиницу
"Дом туриста". Татьяна сказала, что это к чертовой бабушке, а у нее в
квартире тут внизу комната свободная есть и в ней койка. Рампаль согласился,
от Татьяны шел слабый звериный запах, который почему-то его тревожил,
видимо, остатки гориллы проявлялись в нем не одной только волосатостью.
Попрощались, с трудом доползли к Татьяне. В коридоре было темно, брошенный
посреди него детский велосипед слабо хрустнул под Татьяной, потом она
сказала, что покатается утром и уволокла Рампаля к себе.
Звериный запах по мере развития событий усиливался и тревожил Рампаля
все больше. Бурный восторг Татьяны, наконец-то запустившей пальцы в
волосяные дебри на пояснице и прочих местах Рампаля, подвигнул ее на добытие
из буфета бутылки казенной водки, - по рангу ей ничего другого не
причиталось, - хлопнули по полстакана, после чего Татьяна несколько
поутратила интерес даже к волосьям, их после водки стало меньше, кстати, но
она не заметила, а проявила его уже больше к конкретным действиям. Рампаль
пошел ей навстречу. Не обманул ожиданий.
Среди ночи события стали разворачиваться по второму разу, заодно и
водку допили. С непривычки к водке Рампаль занятие затянул необычайно долго.
Татьяна тихо рычала, Рампаль, впрочем, нутром чувствовал, что она не
оборотень, но это ему тоже мешало, даже больше, чем водка.
В коридоре раздался грохот, и чья-то громадная фигура возникла на
пороге двери, которую, оказывается, Татьяна не заперла даже, так увлечена
была волосьями. Фигура застыла, чуть покачиваясь, но Татьяна словно бы даже
ничего и не заметила. Рампаль почувствовал вероятность, что сейчас будут
бить, а в своем природном облике он большой силой не отличался. Сделав еще
несколько движений он, не сходя с Татьяны, дотянулся зубами до стоявшего
рядом стула, рванул с него будильник и яростно сожрал. Стремительный ветер
возник в комнате, Татьяна вскрикнула, а бросившийся было в комнату Винцас во
вспышке какого-то загробного, матового света увидел, как огромный лебедь
сорвался с тела Татьяны, ухватил в лапу свой рюкзачок, крылом вышиб оконное
стекло и растаял в ночном небе.
- Дурак, - сказала голая и протрезвевшая Татьяна, зябко ища на стуле
сигарету, - сам что ли не видишь, что лебедятня у меня тут теперь?
Литовец мешком опустился на пол.
11
Значит, ты истратил столько времени и сил на дело, которое считаешь
бесполезным?
УМБЕРТО ЭКО. ИМЯ РОЗЫ
Сознание еще не возвратилось к нему, Джеймс еще не проснулся. Но уже
понял, что лежит в постели с женщиной - и все вспомнил. Все, что могло
произойти между ним и этой женщиной - уже произошло ко взаимному
удовольствию. Женщиной была Катя Романова, а часы показывали без четверти
одиннадцать.
Уже неделю Джеймс жил в доме Павла и Кати. Жил, не выходя на улицу, жил
на деньги Павла, спал на раскладушке в его комнате, жил, ежечасно и
ежеминутно перевоспитывая грядущего императора, инструктируя и обучая на все
случаи жизни: учил хорошим манерам, дипломатическому протоколу, борьбе
каратэ, основам прикладной телепатии и телекинеза, - последнее, впрочем,
удавалось меньше всего, способности к телепатии обнаружились у Павла
минимальные, дальше чтения общих эмоций дело не пошло. Павел же, понемногу
увлекаясь предложенной ролью, в которую, правда, еще не до конца поверил,
показывал Джеймсу записки отца - и на рисовых зернах, и уже расшифрованные,
сложенные в толстую голубую папку с тесемками. Однако в ответ на прямые
вопросы Павла - как же все-таки чисто практически откроется перед ним
возможность взойти на российский престол - Джеймс замыкался и отказывался
отвечать до тех пор, пока оба они находятся в Свердловске. Из этого
явствовало, что в не очень отдаленном времени Джеймс Павла собирается из
родного города увезти. И возникали совсем уж обычные советские вопросы: куда
тогда деть квартиру, работу, Митьку, особенно Катю. Здесь Павел оказался
непреклонен: на российский престол он желал взойти только рука об руку со
своей женой Екатериной и никак иначе, пусть она и происходит от совсем
незнатных прибалтийских переселенцев. Джеймс немедленно взялся гарантировать
исполнение этого условия, хотя оно как-то отсутствовало в предварительных
инструкциях, впрочем, немецкое происхождение, обычное для русских
императриц, позволяло думать, что тут просто все само собой разумелось и
введено в документацию поэтому не было. Во всех случаях лучше уж
государь-семьянин, чем любой другой вариант.
Все перечисленное, кроме занятий каратэ, происходило на глазах у ничего
не понимающей Кати; каратэ начиналось, когда она уходила в школу. Павел не
скрывал от жены, что томский краевед, Роман Денисович, приехал сюда пока еще
только для составления сметы на покупку всех без исключения рисовых шедевров
Федора Михайловича: сумма ведь требовалась очень и очень большая,
краеведческий музей должен будет испросить ее у министерства культуры и даже
лично у министра культуры Устина Кирпичникова,- хотя, конечно,
предварительное согласие этой инстанции уже есть. Поэтому Роман Денисович
Федулов и приехал пока только предварительно. Роман Денисович произвел на
Катю впечатление откровенно хорошее: красивый и высокий, по-французски
неплохо разговаривающий, только с сибирским каким-то акцентом, он напоминал
ей покойного отца, по которому в свое время все девки в родном алтайском
селе с ума сходили. Она даже отважилась подать голос вечером, когда они на
кухне чай пили, на шести квадратных метрах. Роман Денисович увлеченно
рассказывал как раз о жизни и деяниях легендарного томского врача Сибирцева,
а она перебила и спросила, не немец ли он, не из меннонитов ли, как ее
родители. Томич не удивился, а только с сожалением развел руками - нет, мол,
увы, пять поколений его предков жило на берегах родной Ушайки, да и сам он
старается даже не покидать родного города, так, мол, его любит - это все
сплетни чистые, что жрать совсем нечего, кедровые орехи всегда есть, сибиряк
при них ни в жисть с голоду не умрет, и рыбу на Томи иногда продают тоже,
никуда он из Томска не ездит - так привык, но тут уж такое сокровище,
микрографика умельца Федора Романова... Катя все никак в толк взять не
могла, отчего это покойный Федор Михайлович интересовал именно томских
краеведов, но деньги были обещаны большие, вел себя гость на редкость
порядочно, да и Павел ему доверял, лучше уж не затрагивать неудобных
вопросов, почему да кому... Присутствие гостя в доме принесло Кате еще одну
приятность, весьма неожиданную. Гость ночевал на раскладушке в комнате Павла
и во время сна выдающимся образом храпел. Это почти ежедневно выгоняло Павла
в Катину комнату со своей подушкой. Коль скоро будущий император выразил
желание, чтобы императрицей была Катя, Джеймс считал просто необходимым,
чтобы Павел чаще посещал супружеское ложе.
А Джеймс попросту ждал. Он использовал свободное время для обучения
Павла. В одну из прошлых ночей он выпил залпом бутылку коньяку, купленную на
последнюю десятку, выждал появления в его сознании Джексона со знаменитым
вопросом и истерическим усилием воли заставил индейца выслушать краткий и
сжатый, заранее продуманный монолог, в котором доложил Форбсу и центру
управления в недрах Элберта об успешном завершении первой части операции, о
полной готовности ко второй фазе, задерживаемой лишь безденежьем. Джексон
тут же отключился. Отключился и Джеймс, коньяк был все-таки очень плохой,
грузинский, три звездочки, бобруйского розлива, со ржавыми хлопьями по всему
полулитровому объему.
А сегодня утром Павел пошел к первым урокам, Катя же до второй смены
была свободна. Джеймс проснулся и ощутил настоятельную потребность посетить
туалет. Меньше всего ему хотелось бы разбудить Катю, не дай Бог остаться с
ней наедине и снова до бесконечности плести томско-краеведческую байку.
Поэтому Джеймс не стал вставать с постели, а вылетел из нее, проплыл под
самым потолком в коридор, нырнул в туалет. И только собравшись скользнуть
обратно, открыл дверь и увидал, что на пороге другой комнаты в ночной
рубашке стоит Катя и смотрит на него расширенными от ужаса глазами.
Несомненно, она все видела, Джеймс выдал себя самым позорным образом.
Инструкция всепредусматривающего Мэрчента гласила на такой случай
однозначно: женщина, ставшая свидетельницей любых паранормальных
способностей разведчика, будь она хоть девяностолетней старухой, немедленно
должна стать любовницей разведчика. Джеймс подумал, как редко
беспрекословное исполнение инструкции может действительно доставить радость,
- тем более, что Кате было еще далеко не девяносто! - и прыжком, не касаясь
пола, бросился к Кате.
Катя кинулась к себе в комнату, не вскрикнув и не успев запереть дверь.
На изнасилование Джеймс разрешения не имел, все должно было происходить на
его мужском обаянии, а при нарушении такового правила из его жалования
начинались дикие вычеты. Но на обаянии все и устроилось. Тревога насчет
возможного отказа во взаимности у разведчика прошла, едва только обхватил он
будущую императрицу за плечи и закрыл ей рот поцелуем. Она и не думала
сопротивляться, так что, наблюдай за этой сценой какой-нибудь
инструктор-полковник, он бы и поцелуй-то записал как излишний. Ласки,
лавиной рухнувшие на Катю, ошеломили ее и озадачили: Роман Денисович не
повалил ее, не пытался сорвать рубашку, даже под подол не полез. Его сильные
и жадные руки скользили поверх фланели, словно им и не требовалась нагота.
Это продолжалось так долго, что Катя сдалась сама.
Время распалось на короткие отрезки, запульсировало, стало горячим и
вязким. В сердце Джеймса клокотал восторг - одновременно от хрустальной
точности, с которой было исполнено распоряжение Мэрчента, от шелковой кожи
Кати, и все время подступал еще и главный восторг человеческой жизни,
который непрерывно приходилось сдерживать. И поэтому все кончилось очень
внезапно, ибо не имел права Джеймс Найпл становиться отцом еще одного
возможного наследника престола, хватало Форбсу и законных. Любовь перешла в
сон. Павел, по счастью, раньше часа дня вернуться не мог. Поспать полчаса
они вполне имели право. И поспали.
Джеймс успел только на локте приподняться, когда в прихожей зазвенел
звонок. Даже не чмокнув Катю, вылетел он из ее постели и скрылся за дверью
бывшего кабинета Федора Михайловича. Перепуганная и недовольная Катя
накинула халатик и пошла к двери.
- Кто там? - спросила она необычайно низким голосом.
- Дезинфекция! - ответил из-за двери мужчина. - Катя накинула на дверь
цепочку и приоткрыла. За ней стоял средних лет человек с бакенбардами, очень
бедно одетый, с чемоданчиком вроде балетного. Катя как будто видела его
где-то раньше, да и выглядел он как-то безопасно. - Муравьи, тараканы
черные, тараканы рыжие, клопы, блохи земляные, мухи, мыши, крысы, мокрицы,
жучок мучной? Чем страдаете?
- Тараканы есть, рыжие. Боракс не помогает, кстати, и нельзя, собака у
нас, так что если безвредного чего, - так же на нижней октаве сообщила Катя
и дверь все-таки открыла. - Роман Денисович, вы проводите товарища на кухню,
он там отравы посыплет, я как раз в школу тороплюсь очень. - И нырнула за
свою дверь.
Джеймс выглянул. Человек, стоявший на пороге, был ему хорошо знаком.
Счастью Джеймса не было предела, ликуя, он чуть пожал запястье незнакомца,
провел его, слова не говоря, на кухню, взял из его рук чемоданчик, высыпал в
угол полбанки муки и проводил незнакомца, ему столь знакомого, снова к
выходу. Закрыв дверь, он, наконец, обратил внимание на Митьку, который у
себя на подстилке не выл даже, а как-то стонал по-собачьи. Он и вообще-то
рычал на любого гостя, а здесь вся шерсть встала на нем дыбом, ужас читался
в его круглых спаниельных очах: он выл вослед дезинфектору. Удивляться не
приходилось: поди успокой собаку в подобном случае. Этого и Бустаманте не
сумеет.
Павел сегодня освободился раньше и шел домой не к часу, а к половине
двенадцатого. Класс, которому он должен был на последнем уроке первой смены
рассказывать об исторической неизбежности падения семейства, с коим состоял
в недальнем родстве, - класс этот директор экспроприировал на нужды
демонстрации седьмого ноября и отправил клеить пудовые макеты книг
"Капитал", "Нищета философии", "Материализм и эмпириокритицизм", "Целина",
которые школьники понесут вместо - и помимо, впрочем,- красных знамен.
Отбарабанив подряд утренние уроки, должен он был сегодня провести еще только
один во второй смене, в половине четвертого, но и тот класс был тоже под
угрозой картонажной экспроприации. Поднимаясь по лестнице к себе домой,
мурлыкая все ту же прицепившуюся "Маэстру", повстречал он между вторым и
третьим этажом кого-то, кто, невзирая на не юношеский возраст, прыгал
навстречу через две ступеньки, заложив руки в карманы, тоже, как и Павел,
легкомысленно мурлыча, хоть и не "Маэстру", но чуть ли не "Марсельезу".
Через секунду, когда незнакомец скрылся за изгибом перил, Павел понял, что,
кажется, переутомился до галлюцинаций: на лестнице повстречался ему в
советском партикулярном платье, да еще поношенном, не кто иной, как родной
прапрадедушка, император Александр Романов.
Джеймс дожидался почти одетый, лежа на раскладушке, отчего-то
самодовольный. Катя, похоже, только что выбравшаяся из постели, что-то
жарила на кухне. Митька, не по возрасту оживленный, носился вокруг хозяина и
пытался поведать ему какую-то важную историю, но Павел собачьего языка не
понимал, хотя Митьку и любил. Очень, видимо, важная и страшная история это
была, судя по интонации гавков, несколько зазывательных, необычных. Но
перевести ее с собачьего на русский для Павла было некому. Самодовольный
Джеймс, не вставая, пожал Павлу руку.
- Вот, Павел Федорович, мы и можем наконец-то обсудить последние
подробности сметы... - Павел, понимающе кивнув, выглянул в коридор, а на
кухне у Кати сжалось сердце: неужто Роман Денисович, который, оказывается,
такой замечательный, и летает тоже хорошо, уже уезжать собрался? В глубокой
тревоге потянулась она за подсолнечным маслом.
- Нет такого коньяка, дорогой Павел Федорович, которым мы могли бы
отпраздновать сегодняшний день, - начал Джеймс, но Павел прервал его:
- Коньяк я как раз сегодня купил... К седьмому ноября...
Мертвое молчание повисло в кабинете. Джеймс крайне недоверчиво
посмотрел на Павла. Тот очень смутился.
- Ну да, сила привычки, понимаю вас, - усмехнулся наконец Джеймс. -
Седьмого ноября мы ждать не будем, давайте бутылку. Бобруйский, наверное?
Сойдет. И супругу, пожалуйста, тоже зовите. Скажите, что я получил из Москвы
"добро" на покупку наследства Федора Михайловича.
- Так уж прямо из Москвы, - буркнул Павел, но Катю позвал. Та пить
отказалась, на уроки ей вот-вот, но внутренне успокоилась: раз мужчины
выпивают, грозы, стало быть, не предвидится. Даже пообещала заскочить с
работы взять вторую. Павлу тоже нужно было к трем опять в школу, но Джеймс
сказал, что сегодня у Павла Федоровича будут уважительные причины на работу
не выходить. Павел усомнился, что после коньяка сможет получить бюллетень,
но Джеймс клятвенно заверил его, что все будет в порядке и бюллетень не
понадобится. Катя принесла им, что пожарила, ушла, и мужчины выпили по сто.
И повторили сразу.
- Благодарю вас, государь, за гостеприимство, за хлеб-соль, - начал
Джеймс. - Вы ведь поиздержались, меня-то откармливая. Примите уж в
компенсацию. - Он достал из необъятного бокового кармана толстую пачку
сторублевок и положил перед Павлом. - Самые настоящие, не волнуйтесь. И
гораздо больше, чем у вас на сберкнижке. А надо будет, найдем еще. Эти лучше
оставьте супруге на первое время.
Павел весьма небрежно сгреб пачку и сунул в письменный стол. Джеймс
невольно восхитился: если Павел начинал принимать такие вещи как должное,
значит, царские гены уже взяли верх над советскими. Самый раз, стало быть,
начать действовать согласно новым инструкциям.
- Вы хотите меня увезти? А квартира?
- Вот уже это вас как-то не должно заботить, государь. Купите другую, в
крайнем случае. А насчет работы... - Джеймс вытащил из кармана, на этот раз
нагрудного, бланк заверенной телеграммы, которым секретарь Кировоградского
обкома тов. Грибащук О.О. удостоверивал подпись Романовой Екатерины
Алексеевны, а последняя с глубоким прискорбием извещала о смерти своего
незабвенного мужа Петра, последовавшей после тяжкой геморроидальной колики,
и требовала присутствия внука Павла на похоронах. Павел в ужасе поглядел на
Джеймса.
- Вы думаете, меня в школе отпустят по такому документу?
- Если засомневаются, пусть звонят в Кировоград Грибащуку.
- И он подтвердит?
- Хм... в некотором роде. Он уже полтора года лежит в реанимации,
видите ли, секретари посоветуются с ним и подтвердят что угодно, лишь бы
шефа в мертвости не заподозрили и с работы всю компанию не поперли.
- Так он покойник, что ли?
- Хм... в некотором роде. Но сердце работает! Искусственным образом,
знаете ли, это теперь не фокус. Но давайте к делу.
Ужас Павла достиг предела - и прошел разом. Он понял, что ехать
придется, причем именно туда, куда велит Роман Денисович. Впервые за спиной
Романа Денисовича начинала вырисовываться какая-то реальная сила. И то, что
сила эта была советская, кировоградская, сильно успокаивало. А Джеймс
разложил на столе маленькие листочки, - приглядевшись, Павел заметил, что
все они исписаны клинописью, - разлил остаток по стаканам и приготовился к
длинному монологу. Уши Павла словно бы заложило, такое случалось с ним не в
первый раз с тех пор, как в памятную ночь обожрался он аспирином, и голос
собеседника доносился к нему словно бы сквозь вату, будто бы ручейки
бобруйского коньяка сочились и продирались по капиллярам к его закоченевшим,
заждавшимся скипетра и державы всероссийских, пальцам.
- Итак, государь Павел, настало время перейти к конкретным действиям.
Рад сообщить вам, что в ближайшие недели в международном суде в Гааге будет
возбуждено дело о размораживании в пользу законных наследников так
называемых "карманных денег" Романовской династии. Банк Ротшильда,
швейцарские банки и все другие уже получили извещения. Однако ставлю вас в
известность, что данное дело будет проиграно не позднее первых чисел
декабря, выполнив свою функцию, а именно, успев привлечь международное
внимание...
Затуманенное сознание Павла отфильтровало и осадило в песке забвения
все многочисленные и совершенно астрономические цифры, которые перечислил
Роман Денисович: ненужные и фантастические.
- Вопрос о реабилитации дома Романовых путем общенародного референдума
должен будет, таким образом, стать насущнейшей проблемой ближайшего будущего
России, каковую идею всемерно поддержат политические и религиозные деятели
как диссидентской оппозиции, так, хотя это на сегодняшний день факт более
отдаленного будущего, и советского официоза до политбюро включительно. Не
удивляйтесь, идея реставрации русской монархии пользуется немалой
популярностью и в высших слоях советской партократии...
Слух начал исчезать вовсе. Между тем Джеймсу было решительно все равно,
воспринимает его будущий
...Закладка в соц.сетях
