Жанр: История
Павел II
...а длинная пауза. В чернейших
казематах, в канцеляриях наилучших равелинов и централов поднимались дела
осужденных милиционеров, все они, как назло, уже давно были расстреляны,
либо загнаны в недостижимые лагеря. А царь требовал - "вынь да положь".
Наконец, из Выхина передали, что там в дежурке сидят двое только что
задержанных на автодорожном кольце Москвы беглых из сибирского лагеря
мусоров, латыш неизвестного звания и происхождения с открытым туберкулезным
процессом и младший лейтенант с незалеченным триппером. Расстрелять их
собирались, как обычно, без суда и следствия, на рассвете: раньше шести
утра, по давнему приказу Глущенко, расстрелы накопленных за сутки
милиционеров не производились. Сейчас министр, не находись он в обмороке,
оценил бы мудрость своего приказа. А может быть, и не оценил. Крыша министра
давно и далеко поехала, на чердаке же под этой уехавшей крышей никаких
мыслей не имелось, кроме зоологической ненависти к почти истребленному
милиционерскому племени. Ни одна экспертиза в мире не признала бы Всеволода
Глущенко вменяемым. Но абсолютный монарх всея Руси обходился без экспертизы.
Беглых милиционеров разбудили, надавали по морде и сунули в "воронок".
Чутьем старого зверя понял латыш, что везут не на пустырь, а к центру
большого города. Несколько удивился, - насколько, конечно, вообще был на это
способен, после четверти века лагерей и десяти месяцев пешего блуждания по
России удивлялся он лишь тому, что все еще жив. А недолеченный Алеша
Щаповатый не удивлялся. Он давно ничего не понимал и только повторял во всех
своих мытарствах: "Если долго мучиться, что-нибудь получится". Он надеялся
лишь на это, но пока что ему все время приходилось только "долго мучиться".
"Воронок" мчал со скоростью нового "феррари", поэтому швыряло
свежеарестованных беглецов нещадно. Латыш подремывал, а Алеша губами
повторял свой "символ веры", он и вправду верил, что что-нибудь когда-нибудь
непременно получится, он, как всякий чистый душой советский человек, знал,
что мучиться надо, иначе никогда, никогда коммунизм не получится, а чем
больше мучиться - тем больше коммунизма получится... Только бы вот не
тошнило так страшно на пустой желудок, только бы, только бы... "Воронок"
куда-то влетел и застыл. Имант лежал на полу, Алеша сидел рядом. С полчаса
ничего не происходило.
Потом задняя дверь отворилась, длинный амбал в непонятной форме,
заметно хромой, приказал выходить. Двор-колодец, в который предлагалось
выйти, не оставлял самомалейшей надежды, - в таких местах только
расстреливать и хорошо. Алеша понял, что если долго мучиться, то будет
расстрел, и вздохнул с облегчением. Хромец тем временем пытался поставить на
ноги Иманта, и ничего из этой затеи не получалось, у старого сына латышских
стрелков шла кровь горлом.
Подошли еще двое в синем, оба двухметровые. Алеше пришлось голову
задирать, чтоб им в лица глянуть. Лиц он не увидел, свет прожекторов бил
сверху, так что вместо лиц над шинелями и под козырьками зияли темные дыры.
Одна из дыр заговорила вполне человечьим голосом.
- Револьвер держать умеешь, гнида милицейская?
Алеша растерялся. Когда-то умел. Неужто его заставят для начала
застрелить друга-латыша, а только потом прикончат самого? Но судорожно
кивнул.
- Прости, парень, другого нет, - сказала дыра, ее обладатель протянул
Алеше старый-старый револьвер, из тех, в которых курок спускают не
указательным пальцем, а большим, сзади. У гвардейцев на вооружении табельным
оружием считался "толстопятов", министра же было приказано расстрелять из
"подлого" оружия, - уж какое нашлось. - Семь пуль. Всадишь все вон в того -
пойдешь на свободу, и... с наградой. Ну, а этого, - двухметровый указал на
лежащего ничком Иманта, - оставьте. Оформим потерявшим сознание от голода...
и пыток. Где мы еще одного найдем? Их днем с огнем нет, всех морда
краснокожая в расход пустил. Кстати, его ведут.
ЕГО вели. Не то вели, не то несли шестеро синемундирных жандармов того
самого владыку, которого еще вчера вечером имели наглость не бояться всего
три-четыре человека в Империи. Его придерживали за все, за что возможно,
лишь бы оставался в вертикальном положении, подпирали голову, переставляли
ноги: левую, правую, левую, правую, опять левую, опять левую, запутались, но
не рухнули - слишком много контролеров вело на казнь этот почти готовый
труп, слишком много сердец пело от ожидания, что этот несамоходный и
полоумный ужас вот-вот, сейчас-сейчас исчезнет из жизни России, и можно
будет забыть, что твоя троюродная тетка была замужем за довоенным постовым с
шоссе Энтузиастов, что сам ты целых три месяца простоял регулировщиком ГАИ
на развилке Каширского шоссе, что жена твоя уже два доноса на тебя сочинила,
только чудом не отослала, а третий, курва, пусть пишет теперь, ей же хуже
будет. Всеволод шел на казнь. Не сам, но шел.
Те, что вели Всеволода, бросились врассыпную: прожектор из-за спины
Алеши ударил лучом прямо в лицо опального министра. Плоский, как
Дзержинский, безвластный, как бумажный тигр, но все еще страшный, отчасти
из-за красного мундира, Всеволод стоял сам, наклонившись вперед, и смотрел
прямо перед собой, не мигая, ничего не видя. Алеша с дрожью поднял
"велодог", хотя откуда бы ему знать название этого допотопного револьвера?
- Шило!.. - с ужасом крикнул Имант, оторвав голову от бетона. Министр
что-то вспомнил, выхватил какой-то предмет из нагрудного кармана. "Не
обыскали!" - пронесся сдавленный вопль Чурилы, а следом грянул выстрел. Пока
что ничего не произошло. Алешина пуля, как и все, что он делал в жизни,
пропала попусту, хотя потом и ходили легенды, что Глущенко отбил ее шилом.
Медленно рухнул на колени Алеша, яростно нажимая псевдо-курок. Даже в стену,
думается, он не сумел бы попасть - не то что в министра. А тот стоял,
выставив перед собой шило, как шпагу, и был страшен. Савва обошел его сбоку,
треснул тяжелым ритуальным бердышом в висок - Всеволод рухнул. Затем Савва
отобрал "велодог" у Алеши, перезарядил, аккуратно, почти в упор выпустил
пули в лоб лежачему. Затем вложил пустой револьвер в руку валяющемуся без
сознания Алеше, утер лоб грязно-белым рукавом, размашисто перекрестился.
- Все по слову государеву!.. - пролетел гул по крохотной толпе.
- А тому палачу, который аспида казнил, дворянства бы отнюдь не
даровать, а назначить его, доколе живота его будет, главным палачом над
московскими палачами и звать бы только по имени, а ежели для вежества и
устрашения, то звать бы его... господин Московский! - вдохновенно диктовал
Павел Ивнингу, устроившемуся на стуле у двери. Сам царь, так и не сменивший
ни на что "адидас", завороженно глядел в аквариум на повисшего, словно
шахматная фигурка, черного конька у самого дна. - А второму палачу... Кто он
такой, кстати? Тоже из Екатеринбурга?
- Нет, ваше величество, - Ивнинг сверился с записями, - он простой сын
латышских стрелков, происхождение неизвестно. Отбыл четыре срока...
- Неважно, есть у него что-нибудь существенное в биографии?
- Горловая чахотка...
- А тому палачу, который казни споспешествовал, - немедленно вернулся к
диктовке царь, - даровать бы покой и пенсион, поместить бы его в дом
призрения латышских стрелков... Проверить, если нет такового, обзавестись...
И пользовать бы его всеми терапиями, доколе живота его будет. Министром же
внутренних дел назначить... - Павел надолго замолчал. Кого? Кадров у него не
было вовсе. Сухоплещенко с ночи в реанимации, канцлер, поди, ничего еще не
знает, "его блаженство" и вовсе блаженствует, хрен старый. Заместителей
покойный Глущенко при себе не держал, сам управлялся, придется теперь
придумывать какое-нибудь слово, наподобие "разнузданной глущенковщины", чтоб
не сознаваться миру, что держал министром психа. - Пост же министра
внутренних дел упразднить вовсе!
- Ваше величество, вы уже изволили упразднить пост министра иностранных
дел, - тихо подал голос Анатолий Маркович.
- Помню, правильно сделал. К чему разводить внутренние дела, гвардия
моя тогда на что? Вот пусть их шеф всем внутренним и ведает. Даровать
этому...
- Его сиятельству Башмакову-Шубину?
- Его высокопревосходительству, он не князь, еще не хватало жандарма
князем делать... Даровать ему все права министра! А иностранными делами,
милейший, у меня канцлер занимается, у него жена хорошая. Ни к чему
паразитов плодить. Тебя, милейший, тоже окольничьим пора пожаловать. Ты не
радуйся, в годовщину коронации пожалую, если ты, ха-ха, до тех пор не
угодишь к господину Московскому!
Анатолий Маркович Ивнинг твердо дал себе слово никогда и ни на чем не
попадаться. Даже взяток не брал. Ну, а из мелких слабостей позволил себе
аквариум. Ивнинг знал, что теперь - после Всеволода - ни за что не доверится
человеку без мелких слабостей. Еще ночью Ивнинг приказал сжечь, а затем
затопить залы заседаний всех трех масонских лож - даже если их только две. С
убитым Миладой его не связывало ничего, кроме давно исчерпанного романа.
Ивнинг плохо знал историю, поэтому полагал, что скоро империя начнет
называть его "Железный Хромец". Павел, историк, это предвидел и по-тихому,
через Елену Эдуардовну Шелковникову, заказал для Ивнинга протез,
уравнивающий в длине обе ноги Анатолия Марковича; царь собирался вручить
этот протез вместе с грамотой, дарующей звание окольничьего: пусть думает
управделами Кремля, что это высокое звание, а ведь на самом деле означает
оно лишь то, что нет у тебя, господин боярин, никакой определенной
должности. Так-то, Анатолий Маркович. Буду тебя пока что терпеть. А
проткнуть всегда успею, даже если это не каратэ никакое, а айкидо. Тоже
хорошая борьба. Павел проверил по энциклопедии, сразу, как помылся.
Сентябрьское утро застало вымытого, причесанного, хорошо побритого,
хотя и одетого по-домашнему императора врасплох своей радостной солнечной
погодой, опять и опять лезла в голову мысль, что точно так же сверкало
нежаркое сентябрьское солнце два года назад, в день похорон отца, Федора
Михайловича. Павел подумал, что надо бы хороший портрет его заказать.
Хорошему художнику. А есть сейчас в России художники? Павел понятия не имел.
Не знал он и того, есть ли в империи композиторы, писатели, скульпторы,
архитекторы и люди всяких других профессий, необходимых для прославления
легитимной власти. Павел шел через галерею Зимнего сада, смотрел на осеннюю
голубизну небес и размышлял: какая же это гадкая вещь - политика. Даже в
кино не был больше двух лет, ужас! Мысль о кино привела на ум другую, о
телевизоре, ну, а сон про телевизор нынче привиделся очень уж противный.
"Запретить демонстрацию этих "Мгновений" к чертовой матери, кто хочет
смотреть, пусть покупает видеокассету и заодно видеомагнитофон, на них можно
ввести монополию, очень недурной доход для казны. И пусть попробует
кто-нибудь переписать что-нибудь без монопольного клейма! Того сразу к
господину Московскому с конфискацией имущества, тоже в казну. Не надо эти
"Мгновения" запрещать. Дедушка старообрядцам бороду оставил, но платить
повелел за нее. Ежегодно и много. Надо будет дать задание, чтобы копии
фильмов про Штирлица после третьего-пятого просмотра приходили в негодность,
пусть покупают чаще. Жаль, что дириозавр телебашню загробил, ничего, дядя
обещал новую подарить, как только отстраивать свой выгоревший город кончит.
Главную улицу он там переименовал в авениду Пабло-Сегундо... Приятно, черт
возьми, - у себя дома так не побалуешься. А тем не менее заказывать
отцовский портрет Маме Дельмире нельзя, она опять курицу нарисует. Вроде бы
другой какой-то художник был в Сальварсане, тот, что герб нарисовал. Как
его?.. Матьего Эти, вот как! Авось живой еще, пусть нарисует. Не понравится
- отправить в краеведческий музей, в Екатеринбург.
Павел удалился из Зимнего сада и пошел длинными кремлевскими
анфиладами, никакой особой цели не преследуя, идти ему было не к кому и
некуда. Блазонера позвать, да, тот мог бы утешить, но опять будет сплошная
"энигма" и непонятина. Дед Эдуард? Как-то нет повода его нынче звать, разве
титул пожаловать новый?.. Знать бы свое будущее, как во всех культурных
странах делают. "Что дальше? - размышлял Павел, постепенно переходя с
мысленной речи на шепот, потом на разговор вслух, даже на довольно громкий.
Как все одинокие люди, император привыкал беседовать сам с собой. - Ну,
лично казнил членистожопого. Министра тоже казнил, слава Богу, не своими
руками - ох, не царское это дело, что бы там на этот счет дедушка Петр ни
заявлял. Еще назначил Москве палача. Упразднил два министерских поста. А
наследника все равно нет как нет, даже в официальных документах некого
обозначить "наследником престола". Не из сношаревой же деревни брать? Так,
что ли, и оборвется на мне династия?.."
- Династия, ваше величество, ни в коем случае на вас не оборвется,
после вашей достаточно нескорой кончины на русский престол взойдет ваш
законный сын. Но, увы, в его царствование на Руси будет раскол. - Голос,
произнесший эти слова, звучал как бы ниоткуда, голос был очень молодой и
чем-то знакомый. - А сегодня вечером вы посетите Большой театр и получите
эстетическое удовольствие от представления балета "Жизель".
Говоривший выступил из-за угла старинной изразцовой печи. Это был
мальчик лет четырнадцати, почему-то показавшийся Павлу знакомым. Но откуда
мальчик здесь, в святая святых императорских апартаментов?
- Если вы меня не помните, ваше величество, - без передышки продолжил
мальчик, - я младший сын генерала от кулинарии Игоря Аракеляна, Гораций
Аракелян, дворянин... и предиктор. Менее чем через час официально вступлю в
должность.
Павел в первую секунду не понял ничего, во вторую понял все.
- Что ж ты раньше не явился?
- Ваше величество, я - четвертый сын. Вы сказки знаете?
- Я только их и слышу целый день, - неожиданно нашелся Павел. Ему
почему-то вдруг стало весело.
- Вы когда-нибудь слышали сказку, чтоб у отца было четыре сына?
Павел подумал.
- Да нет, все - двое умных, третий дурак. У твоего папы старший сын
нынче... в деревне работает, средний, кажется, в разведку пошел учиться,
младший тут люля-кебаб жарит... А четвертый откуда?
- А четвертый в таком деле, ваше величество, есть всегда. Но он не
лезет в умные, и при этом не дурак. О нем сказок не рассказывают. Он сам
обычно все знает. С сегодняшнего дня, согласно предсказаниям предикторов
Класа дю Тойта, Геррита ван Леннепа и Нинели Муртазовой, я приступаю к
исполнению обязанностей предиктора при вашем величестве. На то будет ваша
монаршая воля, и вы менее чем через час отдадите приказ о введении меня в
эту должность. Сейчас вы скажете...
- Так ты же еще в школу ходишь! - не выдержал Павел.
- ...что я еще хожу в школу, ваше величество. На это я отвечу, что семь
классов я окончил, предиктору остальные совершенно ни к чему, с чем вы
совершенно согласитесь.
Павел, по-птичьи склонив голову набок, рассматривал мальчика. "Похож на
тетку! - вдруг понял он. Елена Шелковникова и вправду была родной теткой
Горация Аракеляна. Лучшей рекомендации, пожалуй, придумать нельзя. - Но
неужто там, где есть три сына - дурака-умных, четвертый всегда настолько
умный, что скрывает само свое существование?"
- Не всегда, ваше величество. Но в сказке про нас, - мальчик широко
улыбнулся, - чистая правда. Сейчас вы хотите спросить меня, когда же вы
встретитесь с матерью наследника. Я вынужден буду не ответить, ибо дал слово
временно хранить молчание, дал его предиктору Нинели Муртазовой. Сейчас все
ваше внимание будет обращено на государственные дела, сами посудите, сколько
империй развалилось лишь оттого, что раньше времени заражались там
беспокойством о том, кто будет править потом, а глава государства совершенно
забывал, что нужно править именно сейчас. Именно СЕЙЧАС. - Мальчик выделил
последнее слово таким убедительным нажимом, что отвечать ему было вообще
нечего.
Павел, полуобняв удивительно худенького мальчика, совсем еще подростка,
отправился в рабочий кабинет.
- Может, сам за меня все и продиктуешь? - усмехнулся царь.
- Ни в коем случае, ваше величество, вы этого никогда и никому не
позволите, а царствовать вам еще... долго. Могу лишь предсказать, что любым
назначенным вами жалованием я буду удовлетворен.
"Еще бы не будешь!" - буркнул мысленно Павел и подумал, знает ли
Гораций все его мысли, короче, умеет ли он их читать. Но промолчал. А
предиктор ответил.
- Заранее хочу предупредить ваше величество, что я не телепат. Однако,
исходя из будущих событий и всего накопленного опыта вашего царствования,
могу сказать, что ваши мысли, поступки и слова я в силах полностью
предсказать. Не будучи в силах на них повлиять, конечно, - скороговоркой
добавил мальчик, и Павел успокоился.
- Земли тебе где даровать? - спросил царь.
- Где угодно, ваше величество, только не в заяблонной полосе.
- Чего?
- Это значит - южнее шестьдесят первого градуса северной широты,
северней яблоки не урождаются. А я антоновку люблю. Вы ее в будущем году
переименуете в "павловку", но все равно.
"Мальчик как мальчик", - подумал Павел. Вот уж чего ему не было жалко,
так это яблок. Все одно пропадают. Пусть подберут ему сады антоновки, пусть
отдадут самые лучшие: Павел эту кислятину не любил.
- С будущего года, ваше величество, вы очень полюбите... павловку. В
моих садах под Жиздрой... Виноват, на Брынщине... словом, в Брынских лесах,
вы тамошние места знаете, там у меня павловка будет удивительная, душистая и
сладкая, а вовсе не кислая. Разумеется, ваше величество, все, чего я не
съем, будет поступать на императорские поварни.
Павел оглядел Горация. Такой много не съест. А тогда что ж это за
подарок? И, кстати, зачем антоновку переименовывать?
- Таков будет ваш высочайший каприз.
С мальчиком определенно не стоило говорить: сотая доля секунды - тоже
будущее; хотя Гораций не мог прочесть того, что думал Павел сейчас, он
прекрасно знал все то, о чем царь подумает вот-вот. Ну, неужто кроме яблок
ничего не надо? Предиктор все ж таки...
Гораций тактично промолчал. Они вошли в прихожую-предбанник. Ивнинг
вылупил глаза, он этого парня видел впервые и сразу ревниво заподозрил, что
государь решил вдарить по мальчикам.
- Почтенный Анатолий Маркович, это - его сиятельство Гораций Аракелян,
верховный предиктор России! Сбитнева ко мне. Оформить сразу и возведение...
- В графское... - подсказал мальчик.
- Достоинство, - продолжил царь, - и приказ о вступлении в должность
предиктора. Также, в порядке исключения, граф Гораций получает тарханную
грамоту о довременном совершеннолетии!
Царь ушел в кабинет. Гораций задержался на пороге и тихо улыбнулся
Ивнингу.
- Царь равнодушен и к лицам своего пола, и к лицам противоположного.
Так будет еще... долго. А вот вас, Анатолий Маркович, уже в январе
наступающего года ждет исключительная радость...
- Гораций! - позвал царь, - тоже мне, предиктор, твое время принадлежит
мне!
- Вам, государь, вам и России!
Павел привычно уперся взглядом в аквариум.
- Давай рассказывай, чего мне ждать плохого.
Гораций удобно устроился в гостевом кресле. Сделано кресло было по
ширине шелковниковской задницы, так что там могло поместиться три Горация.
- Залезай с ногами, - едва успел сказать царь, замечая, что мальчик
опять на долю секунды опережает его мысли.
- Сегодня, ваше величество, вы должны - собственно, вы уже и так решили
- отдыхать. Вы намерены миловать преступников.
- Каких еще?
- Жертв разнузданного произвола и кровавого террора, устроенного в
стране мясником Глущенко. Немедленно амнистируются обитатели милицейских
лагерей...
- Слушай, иди и диктуй Ивнингу сам!
- Тогда пророчество не сбудется... А мать моя ни при чем, очень тихая
женщина. Я приглашу Ивнинга, простите. Нужно будет подписать приказы,
касающиеся меня, их немного. Заодно еще раз специальным приказом воспретите
Мальтийскому уезду чеканку собственной монеты, у Ивана Романова даже мысли
такой возникать не должно. Еще, полагаю, вы сегодня же вышлете из России
народного дрессировщика Альфреда Хотинского, выступающего с ансамблем
коз-баянисток, противоестественностью подобного зрелища внушающего соблазны
жителям первопрестольного града.
- И вправду вышлю - черт знает что! В Москве! Козы! Услать его...
- Совершенно верно, за Жужуй, как говорят в дружественном Сальварсане.
Еще вы, ваше величество, дабы отвести все дальнейшие возможности покушений,
прикажете... на обнаженных Настасьях трижды опахать Кремль.
- Прикажу! Впрочем, ты-то что понимаешь... в обнаженных Настасьях?
- Мне и понимать нечего, ваше величество, по этому делу у меня старший
брат знаток. Ну, а после трапезы, которую тоже могу описать, хотя питаетесь
вы, государь, однообразно, вас давно отравить могли бы, к счастью, папа
следит... Вы, видимо, захотите подняться на колокольню Ивана Великого.
- С тобой!
- Ваш покорный слуга, великий государь...
Павел на долгое время замолк. Разговаривать с Горацием было почти
невозможно, тот все знал наперед. И поэтому, доколе дней его станет, должен
быть прикован к ноге... российского трона. Раз уж сам не сбежал, как Нинель,
в нети, или не нанялся к кому другому, то из России уже не уйдет. Павел
припомнил, что мальчик - не только племянник Елены Шелковниковой, но и
родной внук светлейшего князя Эдуарда, и на душе стало совсем спокойно. А
подняться на Ивана Великого нынче будет очень приятно.
Собственно, в прежние времена Царь-колокол никогда на Иване Великом не
висел. Тот колокол, что весил восемь тысяч пудов, отлитый, кажется,
незаконным царем Борисом Годуновым, висел рядом с колокольней, но жалкого
летнего пожара при дедушке Петре Алексеевиче ему хватило: грянулся и
кончился. Потом в него все добавляли и добавляли, то незаконная царица Анна
Иоанновна еще тысячу пудов, то мастера чуть ли не от себя еще три тысячи
пудов, все пуды, пуды одни, а колокол так и остался битый и неисправный. При
дяде-узурпаторе Николае Павловиче только и додумались, что поставить его,
разбитый, на пьедестал, а сверху золоченое яблочко припаяли. Нашли чем
гордиться - битым колоколом, "царь" называется. По приказу Павла всю эту
металлическую рухлядь, больше двухсот тонн бронзы, свезли на Его
Императорского Величества Пушечный двор и там перелили в новый. Павел в
последнюю минуту узнал, что металлы на колокольное литье идут не ахти какие
дорогие, семьдесят восемь частей меди на двадцать две части олова, а добавок
совсем пустяк - и лично от себя еще двадцать тонн металла добавил.
Спешно провели реконструкцию Ивана Великого: под грузом такой игрушечки
рухнуть мог не только колокол, но и колокольня. В нее ввели что-то вроде
длинной спицы, чуть ли не на сотню метров уходящей в землю, под землею
спица, как невидимая Эйфелева башня, расщеплялась на четыре хвоста, сообщая
колокольне почти абсолютную устойчивость. Автору проекта царь даровал орден
Левши и звание генерала инженерных войск; колокол перевезли в Кремль и
подняли на Ивана Великого в одну ночь, - с земли он почти не был виден, да и
не звонил в него пока что никто: первый удар планировался в первую годовщину
коронации, в ноябре. Кто звонить будет - пока что неясно, хотя чего ж
неясного?
- Гораций, кто первым в Царь-колокол ударит?
Гораций сидел в гостевом кресле с ногами и беззастенчиво ел яблоки из
царской вазы.
- Вы, ваше императорское величество. Дело в том, что его блаженство
митрополит Опоньский и Китежский Фотий по дряхлости своей еще в октябре
перестанет исполнять обязанности первоиерарха Московского, будет отправлен
вами в немилость и заточен... - мальчик сосредоточился, - заточен в Пимиеву
пустынь, это такой монастырь на Курской дуге. Местоблюстителю его престола,
отцу Викентию, вы такое важное дело не доверите. Мне тоже не разрешите,
будете бояться всяких слухов, а еще больше того, что меня с колокольни
столкнут. Кстати, две такие попытки будут, обе неудачные, так что не
бойтесь.
- Тогда зачем я бояться буду?
- Все равно будете. Кстати, вами сегодня же овладеет сильнейшее
искушение в него ударить, когда мы на колокольню пойдем. Но не надо,
возникнет непредсказуемость случая, так называемый эффект противо-Тюхэ.
"Опять блазонер! Опять энигматическая голотурия!" - подумал царь, но
мальчик был умный и сразу перешел на понятный язык.
- Дело в том, что судеб, вариантов будущего, не один, а два: один, как
говорили древние, доверен богине Ананке: ну, это уж насчет того, что каждому
человеку рано или поздно умирать полагается, - да, согласен с вами, что
лучше поздно, - а второй, "судьба-случай", доверен богине Тюхэ, или Тихе,
по-русски ее чаще называют Фортуной, она бывает добрая и злая, и в ней можно
в общем-то выбирать, если, конечно, рядом с вами есть квалифицированный
предиктор...
"От скромности не умрет..."
- Так вот, а я как раз предиктор исключительно сильный. И не
волнуйтесь, вы меня не продадите, я стою значительно дороже любой цены,
которую вам предложат. Нет, я не
Закладка в соц.сетях
