Жанр: История
Князь ярослав и его сыновья
...в
руке, - Бату извлек из складок халата золотистую бумажку. - Говорят, за этот листочек
можно купить верблюда, но я не ощущаю такой покупки в своей ладони.
- Это какой-то обман, - согласился Ярослав, вежливо осмотрев бумажную купюру. -
Золото есть золото, а это... Это не золото.
- А считается золотом. Как сыновья, князь Ярослав. Все считаются твоими детьми, но
все ли они из чистого золота? Как проверить, золото они или бумажка, на которой написано,
что она - золото?
- По весу, великий хан. Только по весу.
- А где же весы?
- В сердце отцовском.
- Там место совести, а не весов. Грехи молодости изнашивают наши сердца, так можно
ли им доверять?
- Грехов там много, твоя правда, великий хан, - сокрушенно вздохнул Ярослав. - Коли
молодость - калита с мечтами, то старость - калита с грехами. Время расплаты, так Господь
наш рассудил.
- Время расплаты, - согласился Бату. - И много ты грешил, князь Ярослав?
- Много, - строго сказал князь и перекрестился. - Прости, Господи, грехи мои
вольные и невольные.
- Бог у вас добрый, - усмехнулся хан. - Все прощает.
- Ах, кабы все... - Ярослав сокрушенно помолчал и тихо добавил: - Есть грехи
непрощаемые, великий хан.
- Что же тяготит твою совесть, князь Ярослав? К сыновьям несправедлив был? Обижал
их?
- А кто из отцов не обижает сыновей, великий хан? И я обижал. Но невольно, без расчета
и зла.
"К чему он ведет беседу? К чему?" - лихорадочно соображал Сбыслав, старательно
переводя.
- Тем, что властью до сей поры не поделился?
- Н-нет, - подумав, но все же не очень уверенно сказал князь. - Власть только сперва
для себя, а потом - для сынов.
- И ты готов отдать ее сыновьям?
- Вживе - нет, - сурово ответил Ярослав.
- Значит, все-таки ради своей власти в Каракорум поедешь? - со странной
медлительностью улыбнулся Бату. - Ярлык на великое княжение там теперь выдают, князь
Ярослав. Путь долог и труден, хватит ли сил?
- У нас иначе нельзя, великий хан. Держать власть - значит уделы держать. Отдашь ее
- тут же уделы перегрызутся. Не-ет, на Руси власть вживе не отдают.
- Даже Александру Невскому?
"Вот оно, главное..." Сердце Сбыслава екнуло, но голос не дрогнул.
- Даже ему для его же блага, - вздохнул великий князь. - Сейчас он - за моей спиной.
- А так - за моей будет, - неожиданно резко сказал Бату.
Ярослав смешался, улыбнулся неуверенно, развел руками:
- Не гневайся, великий хан, но... не управишься ты с уделами, всяк в свою сторону
тянуть станет. Такая замятня начнется...
- Значит, только после смерти с властью расстанешься, князь Ярослав? Не раньше?
- Раньше никак невозможно, великий хан...
Ярослав замолчал, пытаясь поймать взгляд Бату-хана, и - не поймал. Не мог поймать,
потому что Бату в упор смотрел на Сбыслава.
- Ты поедешь вместе с моим братом Орду, - сказал Бату-хан, не обратив никакого
внимания на бормотание князя. - Он будет представлять меня в Каракоруме. Прислушивайся к
его мудрым советам, боярин Федор Ярунович...
6
Заключительную фразу беседы Сбыслав перевел без обращения. Это было просто, потому
что Бату немыслимо искажал русские имена то ли сознательно, то ли из-за трудностей их
произношения, а князь настолько был погружен в собственные мысли, что не обратил на это
никакого внимания. Последние рассуждения хана о власти повергли великого князя в смятение,
поскольку понять их истинный смысл он никак не мог. Что в них содержалось: собственные
невеселые мысли самого Бату, намек ему, Ярославу, что настала пора подумать о добровольной
передаче власти, или угроза отобрать ее своим повелением, если великий князь не пожелает
понять намека? Последнее соображение казалось ему предпочтительным, и Ярослав,
потерзавшись, спросил об этом Сбыслава.
- Не думай об этом, великий князь, - успокоил его Сбыслав. - Бату ссориться с
Каракорумом не станет.
А сам думал, что Золотая Орда уже поссорилась с империей и что в словах Бату - скорее
предупреждение, чем угроза. Предупреждение, что любая оплошность там, в Каракоруме, здесь
будет стоить Ярославу великого княжения, несмотря на ярлык самого Гуюка. С этой целью был
упомянут и Александр Невский как вероятный преемник: именно это казалось главным и
именно это - настораживало. Уж слишком прямолинейной была эта догадка, а
прямолинейность никогда не числилась в арсенале монгольской придворной дипломатии.
"На Руси власть вживе не отдают", - вдруг вспомнились Сбыславу дважды повторенные
слова Ярослава. И сразу же другое всплыло в памяти: разговор с Чогдаром. "Гуюк пошлет
убийц к Невскому, как только заручится поддержкой Ярослава", - сказал тогда главный
советник Бату.
Чогдар - главный советник. Главный, значит, у Бату-хана нет от него секретов.
Кое-как, сославшись на необходимость встречи с Неврюем (другого имени просто не
пришло в голову), Сбыслав уговорил Ярослава отпустить его тотчас же. Бросился искать
Чогдара, но - не нашел. Решил ждать подле ханского дворца, и тут на него наткнулся Кирдяш.
- Повезло мне, боярин. Я как раз за тобой иду, Орду разрешил юрту осмотреть. Заодно и
с главным подарком познакомлю: ехать-то нам - стремя в стремя.
- Я Чогдара жду.
- Он - у хана вместе с Орду, там - длинный разговор. Пойдем, не пожалеешь. Да и
случай такой второй раз может не представиться.
Идти с есаулом Сбыславу не хотелось, но возвращаться к Ярославу не хотелось больше:
беседа с Бату все еще звучала в его ушах. Со вздохом согласился, а потом... Потом пришлось
часто вспоминать об этом согласии.
Нарядная, хорошо утепленная юрта стояла на огромной платформе, опиравшейся на
множество больших деревянных катков. Рядом достраивалась вторая такая же платформа, и
поэтому юрты на ней еще не было.
- Через всю степь поволокут, аж до Каракорума, - пояснил Кирдяш. - По тридцать
шесть пар волов в каждую. То-то скрипу будет: дегтя татары не признают.
- Для хана Орду?
- Орду - воин, его в юрту не заманишь. В этой главный подарок для хана Гуюка поедет,
а во второй - ее служанки.
- Кого - ее?
- Подарка. Погоди здесь, мне велено ей юрту показать.
Кирдяш тут же исчез, и Сбыславу сразу стало неуютно. Он был в богатой одежде
(одевался ведь с особым тщанием!), с Неврюевым даром на поясе, а вокруг сновали славянские
плотники да марачные половецкие рабы. Деваться было некуда, и он вошел в юрту.
Юрта, затянутая изнутри красным (татары особенно любили этот цвет) китайским
шелком, выглядела подготовленной для показа будущей хозяйке: в центре располагался
аккуратный очаг, вокруг него лежали ковры и многочисленные подушки, а часть жилого круга
была огорожена шелковым занавесом. Сбыслав сел у занавеса и приготовился ждать.
День начался загадочно, и это его тревожило. Последние слова Бату адресовались ему, но
сказаны были так, чтобы их и слышал, и запомнил Ярослав: "Прислушивайся к его мудрым
советам, боярин Федор Ярунович". Мудрые советы хана Орду, над которым добродушно
подсмеивались все старшие офицеры? Для чего сказал эту фразу Бату? Фразу, в которой явно
не сходились концы с концами... Для него? Вряд ли. Значит, для великого князя. Зачем?.. Какие
советы вложат в голову туповатого, но старательно исполнительного Орду перед выездом в
Каракорум?..
Привычный перестук топоров за стеной роскошной юрты внезапно перекрылся какими-то
иными звуками, но Сбыслав уже настолько погрузился в размышления, что ни к чему не
прислушивался. И очнулся от насмешливого возгласа:
- О, ясновельможный пан! Да простит он глупую девицу, что вторглась в его мысли без
разрешения.
У входа стояла Гражина во всем великолепии красоты и наряда. Сбыслав тотчас же
вскочил, поклонился и поспешно сказал, что разрешения должен был бы испросить он...
- Ясновельможный пан тоже подарок?
- Это боярин великого князя Ярослава Сбы... Федор Ярунович, - пояснил вошедший
следом Кирдяш, вновь споткнувшись на имени.
- О, какое разочарование, ясновельможный пан, - Гражина улыбалась самой
обворожительной из всех своих улыбок. - Два подарка в одни руки могли бы следовать в
одной коробке.
- Эту тигрицу зовут Гражиной, - пояснил Кирдяш. - Будь осторожен, боярин, ее когти
изодрали не одно мужское сердце.
- Какое прекрасное имя, - скованно улыбнулся Сбыслав.
- Ясновельможный пан находит его прекрасным? Я польщена и смущена одновременно.
В таких словах всегда есть надежда, без которой не прожить бедной сироте, особенно когда ее
везут все дальше и дальше от руин отчего дома. Чего ты стоишь за моей спиной, есаул? Вели
подать венгерского.
- А что скажет Орду?
- Ты больше думай о том, что скажу ему я.
Кирдяш недовольно хмыкнул, но вышел из юрты. Молодые люди остались одни, и
наступило молчание.
- Как я сегодня счастлива, - тихо сказала Гражина и вздохнула. - Встретить вас в этом
желтолицем аду, пан Сбыслав...
- Сбыслав?..
- Таково настоящее имя ясновельможного пана, не так ли?
- Имя - для Руси. Для желтолицего ада я - Федор.
- Я догадалась. Но позвольте мне без посторонних называть вас славянским именем.
Умоляю, ясновельможный пан. Мы - два славянских цветка в безбрежном желтом океане...
Вошел Кирдяш с серебряным кувшином и тремя чарками.
- Твоя старшая служанка подняла вой, - сказал он, наполняя чарки.
- Огрей ее плетью, есаул.
- Так я и сделаю в следующий раз.
- Я открываю счет счастливым дням! - Гражина подняла чарку.
- С новосельем тебя, тигрица, - усмехнулся Кирдяш.
- С нововесельем, - строго поправила Гражина. - С моим нововесельем, рыцари!
Она лихо опрокинула чарку, по-детски причмокнула, хотела что-то сказать, но не успела.
Раздался рык, и в юрту ворвался Орду.
- Ты посмела принять постороннего мужчину, несчастная? - заорал он с порога. - Я
посажу тебя в клетку, а его запрягу вместо вола!..
- А я расцарапаю себе лицо и скажу великому хану, что ты пытался силой овладеть
подарком самому Гуюку! - гневно, с горящими глазами выкрикнула Гражина. - Не смей
приходить ко мне без приглашения! На это имеет право только есаул Кирдяш и... и мой друг
боярин Федор Ярунович!
И запустила серебряной чаркой в лицо старшего брата Бату. Орду легко поймал чарку,
раздавил ее в ладони, усмирил тем собственный гнев и неожиданно добродушно улыбнулся:
- Вот такой ты мне больше нравишься. А пить надо кумыс. Или кровь с молоком. Они
дают здоровье.
Кинул на ковер раздавленную чарку и вышел из юрты.
Огромный обоз, которому предстояло пересечь Великую Степь, собирался в военном
лагере под охраной ханской гвардии. Сюда свозили меха из Руси и узорчатое оружие с Кавказа,
трофейные рыцарские доспехи, золотые и серебряные изделия русских и европейских мастеров,
посуду и драгоценности, мед и воск, вина и сладости. Здесь все переписывалось и грузилось в
повозки под бдительным оком любимой жены Бату Баракчины, матери Сартака. Когда все было
готово, она же и доложила Бату, спросив лишь об одном:
- А как будут добираться до Каракорума русские умельцы?
- Пешком, - ответил Бату.
- Это очень далеко.
- Дойдут.
- Дозволь хоть несколько повозок для детей и женщин, мой синеглазый хан.
Бату улыбнулся, ласково провел жесткой ладонью по седеющей голове жены:
- Ты очень разумна. Распорядись.
Ему было наплевать на русских мастеров не столько из присущего монголам равнодушия
к судьбам покоренных народов, сколько из-за того, что эти мастера предпочли Каракорум
Сараю. Но он искренне любил свою старшую жену и порою исполнял ее просьбы.
Великий князь Ярослав был предупрежден, подарки будущему великому хану и правящей
ханше Туракине подобраны, огромный обоз готов к путешествию по Великой Степи, но у Бату
не было ощущения, что он все сделал как надо. Любая незамеченная ошибка могла свести на
нет всю его тонкую игру и даже подтолкнуть Гуюка к новому нашествию, и поэтому он тянул с
отправкой обоза, понимая при этом, что перетягивает лук, не отпуская стрелу в полет.
Неизвестно, сколько времени он пребывал бы в колебаниях, если бы Чогдар не огорошил его
малоприятной новостью:
- Даниил Галицкий присоединил к Волынскому княжеству галицийские земли. Кроме
того, он уже дал согласие на брак своей дочери с братом Александра Невского Андреем.
- У этого Андрея большая дружина?
- Нет. Но его очень любит князь Александр.
- Как Бурундай мог допустить усобицу между русскими?
- Бурундай сам привез эти известия и просит твоего дозволения доложить лично, мой
хан.
Бурундай доложил, что никакой драки меж волынцами и галичанами не было и он не имел
повода вмешиваться. С точки зрения Бату, это было хуже, чем усобица: русичи начали искать
союзов. К этим поискам он отнес и сообщение о сватовстве Андрея: любовь в столь высоких
сферах даже не предполагалась. Бату хмуро размышлял, Чогдар и Бурундай молча ждали, что
он скажет.
- Бурундай лично отвезет мое повеление Даниилу Галицкому. Повеление должно быть
письменным. И очень коротким.
- Какова его мысль, мой хан?
- Два слова: "Дай Галич". Он не поймет и приедет ко мне. Ничего не объясняй ему,
Бурундай, но напомни, что ты стоишь в двух дневных переходах.
Даниил Галицкий и в самом деле ничего не понял. Кому он должен был "дать Галич"?
Когда? В какой форме и почему? Повертел грамоту в руках и спросил об этом молчаливого
Бурундая.
- Повеления хана не требуют моих пояснений, князь Даниил.
- Но меня призвали на княжение сами галицкие бояре.
- Тебе придется объяснить это самому хану Бату, князь. Иначе я спрошу об этом
галицких бояр: мои тумены стоят в двух дневных переходах. Выбирай, но лучше подумай о
подарках хану.
Даниил Галицкий счел за благо подумать о подарках. А пока думал, пружина, закрученная
им на западе, раскручивалась на востоке.
- Когда кони начинают тянуть в разные стороны, нужно обрубить постромки самой
застоявшейся, - сказал Бату. - Завтра отправишь караван в Каракорум, а сегодня повелишь
боярину Федору прийти ко мне.
Из этих слов следовало, что хан последние наставления Сбыславу намеревался дать с
глазу на глаз. Чогдара это обеспокоило, о чем он и сказал, передавая повеление.
- Никогда не доверяй чингисидам, Сбыслав, но всегда выполняй их повеления слово в
слово. Это единственный способ выжить под их властью. Отныне тебе предстоит действовать
даже без моего слабого щита. Орду вспыльчив, но добродушен и отходчив. Гуюк - лжив и
злопамятен.
- Ты уже предупреждал меня об этом, Чогдар. Я знаю степные законы, не волнуйся за
меня, дядька.
- Ты - сын моего покойного анды, - вздохнул Чогдар. - О ком еще мне беспокоиться,
кроме тебя?
- О князе Невском.
За Сбыславом явился сам Неврюй, что резко повышало значимость аудиенции.
Придирчиво осмотрел наряд Сбыслава, улыбнулся:
- Мы не скоро увидимся с тобой, боярин.
- И увидимся ли вообще, - невесело усмехнулся Сбыслав.
- Будем надеяться. - Неврюй вдруг понизил голос. - Тебя ожидает очень важный
разговор. Сужу об этом по тому, что хан лично приказал мне охранять покои, в которых будет
проходить беседа.
Бату хорошо продумал предстоящий разговор, а потому начал его сразу, без длинных
вступительных рассуждений, которых требовал степной этикет.
- Союз между мной и Русью предопределен самим Небом. Русь - это либо запад, либо
север: либо Даниил Галицкий, либо Александр Невский. Кто из них окажется моим союзником,
а кто - моим врагом, зависит только от тебя, боярин Федор.
Сбыслав молча склонил голову: время вопросов еще не настало.
- Есть такая индийская игра: шахматы. Ты умеешь в нее играть?
Сбыслав еще раз молчаливо поклонился.
- Мат тебе ставить не будут: конец игры невыгоден Гуюку. Но ему нельзя и проигрывать
эту партию. Отсюда следует, что тебе постараются навязать вечный шах. Наполни наши чаши,
боярин.
Сбыслав налил кумыс, отхлебнул после глотка старшего, как того требовал обычай, и
терпеливо ждал, когда Бату опять начнет разговор.
- Князь Ярослав играет в шахматы?
- Я много раз играл с ним и всегда с трудом проигрывал, хан Бату.
- Так я и думал, - усмехнулся Бату. - Значит, он с восторгом уцепится за выигрыш,
который ему подсунет Гуюк. Но его выигрыш означает наш проигрыш. Наш. Меня и князя
Невского. Как ты выйдешь из такого положения?
- Из-под вечного шаха выйти невозможно, хан Бату.
- Думай, боярин, думай сейчас, там думать будет поздно.
- Выигрыш ничто, если проигравший не сможет им воспользоваться.
- Не сможет им воспользоваться, - с удовольствием повторил Бату. - Твой конь на
верном пути, боярин.
- Но вечный шах - не путь, а лишь топтание на месте.
- Из-под вечного шаха тебя выведет Орду. Он так и не научился играть в мудрые игры,
но при подсказках способен передвигать фигуры.
- Я не осмелюсь подсказывать внуку великого Чингиса.
Бату молчал, прихлебывая кумыс. Опорожнил чашу, которую тут же наполнил Сбыслав,
вздохнул:
- Ему подскажет человек, который будет представлять меня без всякой огласки.
- Я буду иметь право знать его?
- Это ты, боярин. Ты будешь представлять меня для Орду в Каракоруме.
Сбыслава бросило в жар. Пока он приходил в себя, Бату достал золотую пайцзу и
протянул ему.
- Благодарю за великое доверие, хан, но даже золотая пайцза - ничто для чингисидов.
- Пайцза даст тебе свободу передвижения в логове змей, боярин. А чтобы ты
представлял мою волю перед моим братом, нужно что-то очень простое... - Бату
задумался. - Простое, очень простое, потому что сложное не удержит его голова...
- Слово? - рискнул подсказать Сбыслав.
- Слово может быть сказано кем-то случайно. А вот... Поговорка! - Бату
встрепенулся. - "Ключ иссяк, бел-камень треснул". Он знает ее.
- Ее знают все монголы. Случайность не исключается, хан Бату.
- Если ты скажешь, что эту поговорку ему просил напомнить я, случайности не будет.
- Пожалуй, - согласился Сбыслав.
- Гуюк ни под каким видом не должен воспользоваться плодами своего выигрыша, -
сказал хан и сам наполнил чаши. - Когда нет в живых выигравшего, нет и победы.
Сбыслав подавленно молчал.
- Только этим ты спасешь Русь от второго нашествия и сохранишь жизнь Александру
Невскому, - почти торжественно сказал Бату. - Подними свою чашу, боярин. Мы выпьем за
твой подвиг во имя твоей родины и наших народов. Да будет!..
- Да будет... - глухо откликнулся Сбыслав.
Никогда еще не было у Сбыслава такой мучительной, бессонной ночи. Не потому, что
волновался перед отъездом в Великую Степь: по молодости его манило в неизвестность, в
путешествия, в новые страны, к новым народам. И даже не потому, что конец путешествия
означал начало большой и очень сложной игры, в которой ему ни в коем случае нельзя было
проигрывать. Нет, он не мог уснуть потому, что волею могущественного хана стал не просто
единственным ферзем на шахматной доске хитро задуманной партии, но одновременно и
единственным игроком, знающим заранее, какой именно ход должен сделать противник. Он
сейчас не думал ни о Руси, ни о Золотой Орде, ни даже об Александре Невском, которого
искренне любил и почитал, - мысли его заняты были только собственным всемогуществом.
Он ощущал его физически - до ломоты плеч, до головокружения, до сладкой тянущей боли в
сердце: ведь под его дудку обязаны были сплясать самые гордые и заносчивые чингисиды. И
это недоброе чувство настолько заполняло его душу, что в ней уже не оказалось места
сожалению. И ни на мгновение не возникало мысли о той страшной цене, которую предстояло
ему заплатить за торжество собственного тщеславия.
Нет, неверно, неверно: вначале она шевельнулась, эта мысль, такая мелкая, жалкая и
ничтожная по сравнению с грандиозной задачей, поставленной самим Всемогущим Небом
перед ним, вчерашним сиротой, подпаском у бродников. И шевелилась, пока на помощь не
пришла простая железная логика: кто-то ведь должен уступать место завтрашнему дню. И что
такое одна человеческая жизнь по сравнению с судьбами двух народов?..
Однако Бату никогда не стал бы великим ханом, если бы шел к цели одной тропой. В то
время когда он намеками давал понять Сбыславу, что тот должен делать, Чогдар прямым
солдатским языком отдавал приказ есаулу Кирдяшу:
- Следи за боярином Федором, помогай ему, ни во что не вмешивайся и все запоминай.
Когда настанет время расспросов, все без утайки выложишь Бату. Все. Ты понял?
- Значит, не выгораживать Сбыслава, а... топить?
- Докажи, что не случайно вчерашний смерд князя Ярослава стал есаулом хана Орду.
Кирдяш криво усмехнулся, помотав головой:
- Не по-нашему это.
- Что именно?
- Своих предавать.
- Насчет своих ты вовремя мне напомнил, есаул. Ты поставил своим родным дома, купил
им скотину и коней, и это очень правильно. Они хорошо устроились, я навещал их.
- Ты хочешь сказать, советник...
- Я уже сказал, Кирдяш, - сухо ответил Чогдар. - Дома легко горят, а чужих бродники
охотно продают в рабство. Не вернись к разбитому корыту, как говорят славяне.
- Я сделаю все, как ты велел, - сквозь зубы процедил Кирдяш.
- И с голов твоих родных не упадет ни один волосок. От Бату ты получишь чин, который
тебе и не снился, а от меня - калиту с золотом в приданое твоим сестрам. Ступай и все
исполни.
Ах, как невыносимо скрипели оси у огромных платформ с юртами и десятков арб и
повозок! Как стонали волы, как ревели верблюды и как весело ржали кони, почуяв дорогу...
Великий князь Ярослав тоже ехал в юрте, установленной на платформе: так распорядился
Бату, учитывая возраст и высокое положение путешественника. Но собственный верховой конь
Ярослава всегда был под рукой, и князь при желании мог отвести душу в привычном седле. И
это скрашивало бесконечно однообразное, нудное скрипящее путешествие через всю
Монгольскую империю.
Да и Сбыслав постоянно находился рядом. Правда, он несколько изменился со времени
той незабываемой дороги в Золотую Орду, когда они вдвоем уезжали вперед и вели
бесконечные добрые беседы: стал суше и строже, мало улыбался, еще реже - шутил, и
вертикальная складочка, что начала вдруг возникать на его переносье, выглядела особенно
значительной, когда в ответ на просьбу Ярослава проехаться вместе вдоль всей огромной ленты
каравана он строго вздыхал:
- Не могу, великий князь, ты уж прости. Я должен находиться при хане Орду
безотлучно.
А караван, начинаясь сторожевым дозором есаула Кирдяша и заканчиваясь стадом
баранов да табунком лошадей, взятых в дорогу для прокорма, растянулся на много верст. Его
бдительно охраняли отборные воины Кирдяша и личная почетная стража хана Орду, но
приглядывать за порядком следовало, и Сбыслав, Кирдяш, а то и сам Орду два-три раза в день
непременно объезжали медленно ползущую ленту от головы до хвоста и от хвоста до головы.
В этих надзорных поездках Сбыслав непременно заглядывал в нарядную юрту главного
подарка. Гражина неизменно встречала его приветливой улыбкой, тут же приказывала
служанкам удалиться, оставляя только особо доверенную Ядвигу, скорее наперсницу, нежели
прислугу. Ядзя умела молчать, лгать и изворачиваться не хуже своей госпожи, была осторожна
и сообразительна и прекрасно понимала, что ее собственная судьба целиком зависит от
расположения хозяйки.
- Ясновельможный пан стал большим начальником?
- Большим стал караван. И расстояние от него до Сарая.
Сбыслав начал говорить медленно и коротко, важно вздыхать и строго сдвигать брови на
переносице. Наблюдательная хозяйка мгновенно отметила эту перемену, сделала правильный
вывод, но иногда переполнявшая ее злая ирония одерживала верх над выверенной
осторожностью.
- Но расстояние до Каракорума будет при этом сокращаться. Каким же станет
ясновельможный пан, когда мы окажемся на окраине столицы полумира?
- Я утрою свою бдительность и свое недоверие.
- Пан боится моего внезапного побега с погонщиком волов?
- Пан ничего и никого не боится. Однако дар может помутнеть от тоски, злости и
несварения желудка.
- Понимаю. Твою бдительность щедро оплатили, - сухо сказала Гражина, вдруг
перестав кокетничать. - О неподкупности славян мне с детства толковали во всех дворах
Европы. Может быть, все дело только в цене?
Именно после этого разговора она круто изменила не только темы разговоров со
Сбыславом, но и само свое поведение. До сих пор их отношения строились на дружеской
иронии для всех и понимании собственных полунамеков только для самих себя. Однако хмурая
важность молодого боярина отринула эту форму общения, сделав невозможным равенство
юности. Это был вызов, и Гражина его приняла. У нее было свое оружие, которое, правда,
следовало применять осмотрительно и - небольшими дозами.
В древнейшем искусстве обольщения Гражина имела весьма солидный опыт, несмотря на
юный возраст. Для нее это была не самоцель, не способ самоутверждения, а средство
выживания, которое она интуитивно постигла еще в детстве. Понравиться означало уцелеть,
получить лучшую еду, платья, сласти, место в доме, который всегда оказывался чужим. Она
взрослела, а условия не менялись, и дом продолжал оставаться не гнездом, а клеткой, в которой
безопаснее было жить любимым зверьком, нежели просто зверьком на продажу. К природному
кокетству и обаянию добавлялся опыт, а поскольку она была достаточно умна, то опыт
наиболее изощренный и отточенный, проверенный, продуманный и действенный.
Пред таким противником Сбыслав был беззащитен. В нем жило постоянное,
изматывающее по ночам желание любить, но он не знал, что это такое, поскольку ни разу не
встретился с ответной влюбленностью, даже для Марфуши он оказался просто соломинкой,
брошенной утопающему. Силы были далеко не равны: Гражина намеревалась штурмовать
крепость, в которую еще не прибыл гарнизон.
А степь была заснеженной, морозной, бескрайней и пугающе чужой. А колеса скрипели,
волы стонали, караван тащился с черепашьим упорством и скоростью, и время остановилось.
- Меня впервые продали, когда мне было пять лет. Нет, даже не продали, а выменяли на
кровного жеребца. Ты не знал матери, а я росла вообще без родителей, мы оба - яблочки,
закатившиеся в сухой бурьян далеко от родимого ствола...
Это была дальняя разведка боем в поисках подступов к сердцу собеседника, и если
Гражина прекрасно разобралась в том, что из себя представляет Сбыслав, то молодой боярин и
до сей поры видел в не
...Закладка в соц.сетях
