Жанр: История
Императорский всадник 2. Золотое кольцо всадника
... завидовали своим
единоверцам,
получившим белее пушистые и роскошные "наряды". Христиане никак не могли взять в
толк, что тут
происходит на самом деле, хотя из подвалов слышался жуткий вой моих гончих псов.
Когда Нероновы актеры принялись беззастенчиво отбирать для своих целей
самых
привлекательных женщин и мужчин, я заволновался и велел немедленно подыскать для
изображения
сцены с Диркой три десятка миловидных девиц. Пока Данаид и их египетских женихов
обряжали в
соответствующие костюмы, мне удалось-таки найти нужное количество молодых женщин
в возрасте от
шестнадцати до Двадцати пяти лет и отвести их в сторону, оберегая от наглых
притязаний артистов.
Думаю, вся страшная правда открылась христианам только тогда, когда с
рассветом воины начали
распинать самых опасных преступников.
На кресты пошли те доски и бревна, что предназначались для укрепления
звериных клеток и
возведения дополнительных ограждений вокруг арены. Я отдал их с легким сердцем,
потому что кресты
ставили так тесно, что они как раз и образовали нужный забор. Однако радовался я
недолго. Очень
скоро выяснилось, что зрителям нижних рядов ничего не будет видно, ибо эти
высокие столбы с
перекладинами совершенно заслоняли арену.
Тигеллин торопился в сенат, и после его отъезда всеми работами пришлось
руководить мне.
Времени почти не оставалось, а предстояло еще выкопать прочно укрепленные
кресты, разместить
четырнадцать из них - по числу римских кварталов - так, чтобы они не мешали
обзору, и, отломав у
остальных перекладины, поглубже вогнать столбы в землю, дабы арену окружил-таки
простой, хотя и
не слишком высокий забор. Я рассчитывал, что публика не очень огорчится, если
христиан будут
пригвождать прямо к ограде, а не к более эффектно выглядевшим крестам.
Желая разгрузить цирк, префект преторианцев отправил под стражей тысячу
осужденных женщин
и мужчин в сады Агриппины, куда Нерон намеревался пригласить зрителей на
вечернюю трапезу. Но
нужно было позаботиться и о том, чтобы люди не голодали во время спектакля -
ведь Ватиканский
цирк находится за городом, и вряд ли кто отправится перекусить к себе домой.
Императорские повара показали себя с наилучшей стороны: корзины со съестным
(из расчета одна
корзина на десять человек) все прибывали и прибывали. Не забыли, разумеется, и о
сенаторах, которым
предназначались кувшины с недурным вином и жареные цыплята, а также о всадниках,
для которых
приготовили тысячи две корзин.
По-моему, не было никакой надобности сразу прибивать к ограде такое
множество христиан и
расходовать дорогостоящие гвозди. Вдобавок, я опасался, что крики распятых
помешают
представлению, хотя поначалу - очевидно от изумления - они вели себя на
удивление тихо.
Только не подумай, Юлий, что я говорю так из зависти к Тигеллину, который
изобрел это
новшество. Я вовсе не боялся, что зрители станут смотреть лишь на распятых и не
уделят должного
внимания моим четвероногим питомцам. Просто я понимал, что публика может
заскучать, если ей
придется наблюдать за извивающимися от боли сотнями людей.
Когда тысяча человек кричит одновременно, их вопли наверняка заглушат и рев
медведей, и
рычание львов, и, конечно же, голоса актеров. Вот почему я собрал несколько
христианских
проповедников и отправил их к казнимым с просьбой вести себя во время
представления потише или же
в крайнем случае выкрикивать только имя Христа, чтобы публика знала, за что их
карают.
Проповедники, многие из которых тоже были облачены в звериные шкуры,
отлично меня поняли.
Беседуя со стонущими и причитающими людьми, они уверяли их, будто эти муки
почетны, ибо точно
так же умер Иисус из Назарета. Страдания продлятся всего лишь миг и сменятся
блаженством вечной
жизни, говорили они. Нынче же вечером все мученики окажутся в раю.
Эти слова звучали весьма убедительно и проникновенно, и я не мог удержаться
от улыбки. Когда
же речь зашла о том, что сегодняшний день - величайший в жизни всех ожидающих
казни невинных
христиан, которым позволено пострадать за Иисуса, я начал кусать губы, чтобы не
расхохотаться.
Похоже, эти проповедники всерьез завидовали тем, кто корчился от боли,
прибитый гвоздями к
деревянному забору и к крестам на арене. В конце концов я не вытерпел,
разозлился и довольно грубо
предложил ораторам обменять ожидающее их короткое страдание на длительную агонию
распинаемых,
если им этого так уж хочется.
И представь себе, Юлий, фанатизм христиан оказался столь велик, что один из
проповедников,
разорвав у себя на груди медвежью шкуру, начал умолять меня о милости - он,
видишь ли, мечтал
быть распятым.
Я долго отнекивался, но он все не отставал, и мне пришлось уступить и
приказать преторианцам
пригвоздить его к одному из крестов.
Солдаты, естественно, не обрадовались - им и без того хватало работы. Они
даже несколько раз
сердито ударили приговоренного, а потом стали спорить между собой о том, кому из
них выпадет
сомнительная честь вбивать гвозди в его руки и ноги. (У преторианцев немели
пальцы от долгого
махания молотками.) Я не возражал также против наказания проповедника плетьми,
ибо надеялся, что
от этого он ослабеет и, следовательно, раньше умрет. Закон милосерден - он
позволяет бить тех, кого
должны распять, чтобы сократить их муки на кресте. К сожалению, мы не успели
высечь всех -
времени было в обрез. Правда, самые добросердечные из преторианцев все же тыкали
христиан
копьями - дабы из них быстрее вытекла кровь.
И, однако, я не мог не восхищаться дисциплинированностью римлян и их
исполнительностью,
благодаря которым осуществлялись даже самые бессмысленные из замыслов Нерона.
Когда наступило утро и цирк стал заполняться толпами людей, со всех сторон
спешившими к
Ватиканским холмам, скамьи были уже чисты, строения на арене полностью готовы,
участники
представления соответствующим образом одеты, роли распределены, а распятые на
своих крестах и
заборе лишь извивались и негромко постанывали.
Вой гончих и рев диких быков сулили зрителям замечательное развлечение.
Пока самые нетерпеливые из них бились за лучшие места, тем, кто входил, как
и положено, через
главные ворота, давали свежеиспеченный хлеб и щепотку соли, а желающие могли
даже освежиться
кубком разбавленного водой вина.
Чувствуя великую радость от того, что я - римлянин, я спешно умылся и прямо
в конюшне, возле
стога сена, облачился в свою тогу с красной каймой всадника.
Я с удовольствием прислушивался к гулу возбужденной публики, будучи уверен,
что ее ожидания
оправдаются.
Выпив пару кубков вина, я внезапно подумал о христианах, которые искренне
радовались смерти,
ожидая скорой встречи с Иисусом.
Вообрази, Юлий, они призывали друг друга не плакать и не сетовать, но -
смеяться и ликовать,
презрев боль и страдания!
Вино приятно кружило мою усталую голову, и я почти не сомневался в том, что
в этот день мне
будет сопутствовать успех.
Однако знай я, что происходило тогда в курии, вряд ли мое настроение было
бы столь
безоблачным. Воспоминания и сейчас не дают мне покоя, и лучше я прерву ненадолго
свой рассказ,
чтобы собраться с силами.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ПРИГОВОР
В день Ид (как это бывало всегда, за исключением летних месяцев) сенат
собрался ранним утром
на свое заседание в курии, которая, к недовольству многих, почти не пострадала
во время великого
пожара.
Нерон спал так долго, что опоздал на церемонию открытия. Когда же он
прибыл, то
жизнерадостно приветствовал обоих консулов поцелуями, рассыпая многословные
извинения за
опоздание, причиной коего явились насущные государственные заботы.
- Но, - пошутил он, - я готов подвергнуть себя любому наказанию, которое
сенат решит
назначить мне за небрежность, хотя и надеюсь, что почтенные сенаторы отнесутся
ко мне
снисходительно, когда услышат то, что я должен им сообщить.
Сенаторы подавили зевоту и устроились поудобней на своих местах, готовясь к
часовой речи,
выдержанной в лучших традициях Сенеки. Но Нерон ограничился несколькими
дежурными фразами о
нравственном образе жизни, предписанном богами, и о наследии наших предков, а
затем перешел прямо
к делу.
Этот опустошительный пожар* [Пожар - уничтоживший большую часть Рима,
случился в 64 г.],
случившийся летом, это ужасное несчастье, могущее сравниться только с
разорительными набегами
галлов, вовсе не было наказанием, отмеренным богами за некоторые политически
необходимые меры,
принятые в Риме, на чем упрямо настаивают отдельные недоброжелатели; нет, это
было умышленное
насилие и жесточайшее преступление против рода человеческого и государства,
подобного которому
история империи еще не знала.
Преступниками были так называемые христиане, чье отталкивающее учение
незаметно, но, к
сожалению, чрезвычайно широко распространилось среди обитателей римского дна, то
есть среди
самых опасных и невежественных людей. Большинство христиан - иноземного
происхождения, и
многие из них даже не знают латинского языка; это разномастный сброд, который
непрерывным
потоком течет в наш город; эти бездельники не имеют корней, не имеют семьи и
живут по бесстыжим
обычаям, о чем уважаемые сенаторы, без сомнения, осведомлены.
Заговор христиан тем более вредоносен, что эти презренные внешне держатся
безукоризненно,
соблазняя бедных бесплатной пищей и милостынями; делается же все это для того,
чтобы заманить
обманутых людей на тайные сборища, куда никогда не допускаются непосвященные и
где господствует
отвратительный дух ненависти к гражданам Рима.
На этих сборищах они едят человеческую плоть и пьют человеческую кровь. Они
также
занимаются колдовством, по всей видимости налагая заклятие на больных и таким
образом завлекая их
в свои липкие сети. Некоторые из "обращенных" отдавали все, чем владели,
секты.
Тут Нерон сделан паузу, позволяя наиболее рьяным слушателям восклицаниями
выразить ужас и
отвращение, как того требовали законы риторики. Затем он продолжил свою речь.
По нравственным соображениям он не хочет и не смеет публично обсуждать все
те ужасы, что
совершаются на христианских сборищах. Главное заключается в следующем:
христиане, поверив
собственным весьма странным пророчествам, сперва подожгли Рим, а затем, по
приказу своих вождей,
собрались на холмах, чтобы в ликовании ожидать пришествия Мессии, который якобы
сокрушит
империю, создаст новое царство и подвергнет всех своих противников жесточайшим
наказаниям.
Вынашивая этот план, христиане нарушали законы Рима и подрывали устои и
мощь государства,
ибо, как бы невероятно это ни звучало, некоторое количество наших безрассудных
сограждан, надеясь
на будущее вознаграждение, присоединилось к заговору. Доказательством яростной
ненависти
христиан к тому, что другие свято почитают, является их пренебрежение к римским
богам, нелюбовь к
искусству и отказ от посещения театра.
Преступление, однако, было легко раскрыто, так как эти трусливые христиане
принялись, едва их
схватили, с радостью доносить друг на друга. Как только он, Нерон, услышал об
этом деле, он
немедленно принял меры для защиты государства и наказания поджигателей Рима. И
тут ему
неоценимую помощь оказал преторианский префект Тигеллин, который, конечно же,
заслужил
глубочайшую признательность сената.
Затем, желая дать отцам города время обдумать услышанное, Нерон коротко
рассказал о
происхождении христианского учения.
Зародилось оно в Галилее, и у истоков его стоял некий Христос - еврей и
нарушитель
общественного спокойствия. Он был приговорен к смерти как государственный
преступник
прокуратором Иудеи Понтием Пилатом в правление императора Тиберия, а возникшие
из-за казни
этого человека волнения были на какое-то время подавлены. Но его последователи
стали
распространять слухи о воскрешении Христа из мертвых, так что вредоносное
суеверие возродилось в
Иудее, а оттуда, как чума, оно расползлось едва ли не по всей империи.
Евреи не признали христианства, сказал Нерон, и потому их нельзя обвинить в
соучастии, как это
делают многие из тех, кто разделяет старинные предрассудки и не терпит иудеев.
Император даже счел нужным напомнить сенату, что евреи защищены особыми
римскими
законами, управляются своим собственным советом и приносят Риму много пользы.
Это заявление, однако, не нашло должного отклика у сенаторов. Они всегда
неодобрительно
относились к тому, что многие императоры предоставляли (а затем нередко и
подтверждали)
исключительные права евреям империи. "Почему мы должны терпеть государство в
государстве?" -
возмущались они.
- Часто говорят, - возвысив голос, продолжил Нерон, - что я наказываю
преступников
слишком мягко. Говорят, будто Нерон позволяет предавать забвению строгие обычаи
наших предков и
увлекает молодежь соблазнами изнеженной жизни, вместо того, чтобы прививать ей
воинские навыки.
И вот нынче пришло время доказать, что император вовсе не боится вида крови, и
посрамить некоторых
озлобившихся стоиков.
Беспримерное преступление требует беспримерного наказания. Нерон призвал
все свое
художественное воображение, дабы придумать и предложить сенату спектакль,
который, как он
надеется, навсегда останется в анналах истории.
- Уважаемые отцы-сенаторы, - вдохновенно заключил император, - скоро вы
собственными
глазами увидите в городском цирке, как Нерон наказывает христиан, врагов рода
человеческого и
римского государства.
Произнеся эту речь, в которой он упоминал о себе в третьем лице, Нерон с
насмешливым,
притворно смиренным уважением предложил отложить все другие дела до следующего
собрания
сената; сейчас же, мол, почтенные сенаторы могут пойти в цирк, если, конечно, у
консулов нет
возражений.
Консулы от имени государства поблагодарили Нерона за его
предусмотрительность и быстрые
действия по защите отечества от опасной угрозы и выразили удовлетворение тем,
что он обнаружил
истинных поджигателей Рима. После того, что случилось, болтливые языки умолкнут,
и глупые слухи
перестанут будоражить вечный город.
Со своей стороны консулы высказываются за то, чтобы краткое изложение речи
Нерона было
опубликовано в сенатском вестнике, и одобряют предложение закрыть собрание. В
соответствии со
своими обязанностями они спрашивают почтенных отцов-сенаторов, не желает ли ктонибудь
из них
высказаться, хотя, как им кажется, все и так совершенно ясно.
Сенатор Тразея Пет* [], тщеславие которого было уязвлено выпадом Нерона
против стоиков,
иронически предложил, чтобы сенат тут же вынес решение о необходимости
благодарственного
подношения богам в связи с отвращением от города столь великой опасности.
Благодарственные подношения неоднократно совершались по поводу целого ряда
позорных
деяний. Почему же христиане не заслуживают подобного почета? Нерон, видимо,
опасается колдовства,
кое ему столь же немило, сколь и пренебрежение христиан театром.
Нерон притворился, что ничего не слышал; оь лишь топнул ногой, чтобы
ускорить процедуру,
сенат быстро проголосовал за обычное жертвоприношение Юпитеру и другим богам.
Консулы нетерпеливо спросили, хочет ли кто-либо еще говорить.
И тут, совершенно вопреки своей привычке, мой отец, Марк Мецентий Манилиан,
поднялся на
ноги, чтобы его голос был лучше слышен, и, запинаясь, попросил слова.
Несколько сенаторов, сидевших рядом, ухватили отца за тогу и шепотом
принялись уговаривать
его помолчать, так как им казалось, что он пьян. Но мой старик подобрал свою
тогу, перекинул ее через
руку, и начал говорить; его лысая голова тряслась от гнева.
- Консулы, уважаемые сенаторы и ты, Нерон, первый среди равных, - сказал
он. - Все вы
знаете, что я редко выступал на заседаниях сената. Я не могу похвалиться великим
государственным
умом, хотя семнадцать лет я делал все, что мог, ради общего блага в комитете по
восточным делам. В
этих старинных стенах я видел и слышал много бесчестных и отталкивающих вещей,
но никогда еще не
приходилось мне наблюдать такого бесстыдства, как в это утро. Неужели мы пали
так низко, что
римский сенат молчаливо соглашается казнить, насколько мне известно, тысячи
мужчин и женщин,
среди которых есть сотни наших сограждан и даже несколько всадников - причем
соглашается казнить
их самой жестокой казнью, по недоказанному обвинению и без судебного
разбирательства? Неужели
отцы-сенаторы столь кровожадны?
Послышались крики неодобрения, и Тигеллину разрешили дать объяснение.
- Среди них нет ни одного всадника, - сказал он. - Либо же они скрыли это,
стыдясь своего
преступления.
- Правильно ли я понимаю тебя? - спросил Нерон с плохо скрываемым
нетерпением. - Итак,
ты ставишь под сомнение мою честь и мое чувство справедливости?
- Я сыт унижениями по горло, и они уже душат меня, - продолжал мой отец. -
И я
свидетельствую, что сам был в Иерусалиме и Галилее в дни Понтия Пилата, и на
моих глазах распинали
Иисуса из Назарета, которого называют Христос и который действительно есть сын
божий, ибо я
своими собственными глазами видел, что его могила была пустой, потому что он
воскрес из мертвых на
третий день. Евреи же лгут, когда отрицают это.
Многие закричали, что старый сенатор сошел с ума, но наиболее любопытные
потребовали, чтобы
он продолжал. Большинство сенаторов затаило злобу на Нерона и на императорскую
власть вообще.
Всегда помни об этом, Юлий, сын мой.
Итак, отцу разрешили говорить.
- Возликовав душой, я, слабый человек, - промолвил он, - принял Христа уже
давно, хотя и не
мог жить по его заветам. Но, я думаю, он простит мне мои грехи и, быть может,
позволит мне занять
место в его царстве, каким бы оно ни оказалось, а каково оно - это мне пока не
ясно. Я думаю, однако,
что это царство милосердия, покоя и чистоты, оно либо здесь, на земле, либо там,
на небе, либо где-то
еще. Но это царство - не политическое. Поэтому и христиане не имеют политических
целей; они лишь
считают, что истинная свобода человека - в Христе и в том, чтобы следовать по
его пути. Путей в
жизни может быть много, и я никому не предлагаю искать различие между ними, но я
верю, что все они
в конце концов приведут в его царство. Иисус Христос, Сын Божий, помилуй мою
грешную душу!..
Тут консулы прервали его, так как он отклонился от сути и пустился в
философские рассуждения.
- Я не желаю больше испытывать ваше и свое терпение всякой чепухой, - с
досадой заявил
Нерон. - Марк Манилиан уже сказал все, что хотел сказать. И я всегда считал, что
мой отец,
Божественный Клавдий, был не в своем уме, когда казнил свою жену Мессалину, а
вместе с ней такое
множество благородных граждан, что впоследствии был вынужден заполнить сенат
изрядным
количеством бесполезных людей. Слова Марка Манилиана доказывают, что он не
достоин своей
пурпурной каймы и золотого перстня. Надеюсь, всем вам ясно, что его ум в
смятении, о причине
которого я не осведомлен. И я предлагаю, принимая во внимание его почтенный
возраст, удалить
бывшего сенатора из нашего круга и сослать на окраину империи для восстановления
умственного
здоровья. По этому вопросу мы все, конечно же, единодушны, и я не вижу
надобности голосовать.
Однако некоторые сенаторы, поняв, что все равно отвечать за их поведение
придется другому,
захотели досадить Нерону. Поэтому они призвали Марка продолжать, если,
разумеется, тому есть что
добавить. Но первым взял слово Тразея Пет.
- Да, - проговорил он, притворившись наивным, - мы все согласны, что Марк
Мецентий
сошел с ума. Но божественное умопомешательство иногда делает людей провидцами.
Возможно, этот
пророческий дар он унаследовал от своих этрусских предков. И если он не верит,
что христиане
подожгли Рим, каким бы правдоподобным это ни казалось после того, что мы только
что услышали,
тогда, быть может, он назовет нам истинных виновников пожара?
- Смейся надо мной сколько угодно, Тразея Пет, - сердито ответил мой отец,
- но поверь:
твой конец тоже близок. Не нужно иметь дар ясновидца, чтобы понять, что я никого
не обвиняю в
поджоге Рима, даже Нерона, хотя очень многие из вас и хотели бы услышать, как
подобное обвинение
будет выдвинуто вслух, а не шепотом. Но я не знаю, виноват ли император. Я
просто верю сам и прошу
верить всех вас, что христиане не имеют отношения к поджогу Рима. Я совершенно
убежден в этом.
Нерон грустно покачал головой и поднял руку.
- Я ясно дал понять, что не виню всех христиан, - сказал он. - Но у меня
были достаточные
основания осудить многих из них как врагов общества. Если же Марк Манилиан хочет
заявить о том,
что он сам является врагом рода человеческого, то дело становится серьезным и не
может больше
рассматриваться как простой случай душевного расстройства.
Но Нерон глубоко ошибался, если думал, что может испугать моего отца и
заставить его
замолчать. Отец был упрямым человеком, несмотря на свой добродушный и тихий
нрав.
- Однажды вечером, - продолжал он, - на берегу озера в Галилее я встретил
рыбака, на теле
которого виднелись шрамы от ударов бича. У меня есть причина верить, что это был
воскресший Иисус
из Назарета. Он сказал мне, что я умру оттого, что буду восхвалять его имя. Я не
понял его тогда,
решив, будто он предсказывает мне нечто дурное. Но теперь я прозрел, и я
благодарен ему за это
пророчество. Итак, я славлю Иисуса Христа, Сына Божьего, и заявляю, что я - один
из христиан. Я
участвую в их обрядах, разделяя их мысли и вкушая их священную еду, и я приму то
же наказание, что
и они. И еще, уважаемые отцы-сенаторы: если вы этого еще не знаете, то сообщаю
вам, что Нерон есть
злейший враг рода человеческого. И вы ничуть не лучше своего императора, ибо
покорно терпите его
безумную тиранию.
Нерон шепнул что-то консулам, и те немедленно объявили собрание тайным.
Римские граждане,
сказали они, не должны узнать об этом постыдном деле. Подумать только: римский
сенатор признается
в том, что является приверженцем мерзкого суеверия!
Мой отец добился своего. Сочтя голосование излишним, консулы заявили, что
сенат постановил
лишить Марка Мецентия Манилиана широкой пурпурной каймы и сандалий с красными
завязками.
Два сенатора, выполняя это решение, на глазах у всего собрания сняли с
моего отца тогу и тунику,
стащили с его ног почетные сандалии и разломали его скамеечку из слоновой кости.
Едва закончилась эта, прошедшая в полной тишине, процедура, как неожиданно
поднялся со
своего места сенатор Пуд Публикола и дрожащим голосом объявил, что он - тоже
христианин.
Но его пожилые друзья-сенаторы схватили смельчака и насильно усадили
обратно на место, зажав
ему рот ладонями и громко хохоча и топая ногами, чтобы утопить его слова в этом
шуме.
Нерон сказал, что на сегодня с сената довольно бесчестия, что заседание
закончено и что не стоит
обращать внимания на старческий лепет.
Пуд происходил из рода Валериев и Публиколи, мой же отец был всего лишь
усыновлен не
слишком знатным Манилием* [Манилий - римский поэт времен Тиберия, автор
дидактической поэмы
"Астрономия" в пяти книгах, в которой он изложил бытовавшие тогда представления
об астрономии и
астрологии. В его понимании судьбы людей зависят от расположения небесных
светил.].
Затем Тигеллин позвал центуриона, охранявшего галерею курии, приказал ему
взять десять
преторианцев и, постаравшись не привлекать внимания любопытных, отвести моего
отца за городские
стены, туда, где находилось ближайшее место казней.
Конечно, его следовало бы отправить в цирк, чтобы казнить той же казнью,
что и прочих
христиан, однако, желая избежать скандала, император велел обезглавить моего
отца мечом неподалеку
от стен Рима.
Естественно, центурион и его люди были рассержены, так как боялись, что
опоздают на
представление в цирк. Поскольку разжалованный сенатор остался совершенно нагим,
они стащили
накидку с какого-то раба, который глядел на выходящую из курии знать, и
набросили ее на плечи отца.
Удивленный раб побежал следом за отрядом, хныча и упрашивая вернуть его
единственный предмет
одежды.
Тем временем жены сенаторов, сидя в носилках, дожидались своих мужей.
Поскольку путь
предстоял долгий, предполагалось, что шествие, в котором примут участие сенаторы
и матроны,
начнется неподалеку от цирка, там, куда на подушках уже принесли изображения
римских богов.
Туллия, потеряв терпение, ибо мой отец не появился и не прислал о себе
никаких известий,
покинула свои носилки, намереваясь идти на поиски супруга. Она помнила о том,
что накануне вечером
он вел себя довольно странно.
Туллия начала расспрашивать о муже, но никто из сенаторов не посмел ей
ответить, поскольку та
часть заседания, которая касалась Марка Манилиана была объявлена тайной, и они
поклялись молчать о
том, что произошло. Недоумение женщины усилилось, когда Пуд громко потребовал,
чтобы его
отнесли домой, потому что он, мол, не желает быть свидетелем постыдного
циркового спектакля.
Это заявление побудило нескольких сенаторов, которые в душе сочувствовали
Христианам,
ненавидели Нерона и с уважением отнеслись к мужественному поступку моего отца,
хотя и сочли его
сумасбродным, последовать примеру Пуда и отказаться от участия в шествии.
Бегая, как встревоженная наседка, взад и вперед у дверей курии и громко
жалуясь на рассеянность
и медлительность мужа, Туллия внезапно заметила причитающего раба и старика в
накинутом на плечи
невольничьем плаще, которого уводили куда-то преторианцы. Приблизившись, она
узнала моего отца и,
до крайности ошеломленная, остановилась, раскинув руки и преградив им дорогу.
- О боги, что ты опять задумал, Марк? - в растерянности спросила Туллия. -
Что все это
значит? Я не принуждаю тебя идти в цирк, если ты находишь это зрелище
неприятным, тем более что
кое-кто здесь тоже отказался присутствовать на представлении. Давай сейчас же
отправимся домой, и я
даже обещаю не ссориться с тобой.
Центурион, мечтая побыстрее покончить с этим делом, ударил ее своим жезлом
и приказал отойти
в сторону.
Сначала Туллия решила, что ей все снится, но затем в ярости бросилась к
обидчику, дабы
выцарапать негодяю глаза; при этом она кричала, что его немедленно закуют в
кандалы за то, что он
осмелился тронуть жену сенатора.
Таким образом скандал все
...Закладка в соц.сетях
