Жанр: История
Императорский всадник 2. Золотое кольцо всадника
...ыступал сам император, и я, весь
дрожа, устремился за
кулисы.
К своему величайшему изумлению, я нашел Нерона плачущим от радости; сжимая
в руке маску,
он стоял, всхлипывая, а пот градом катился по его уставшему лицу.
- Ты заметил, насколько моя игра захватила публику? - отирая слезы, спросил
он. - Люди
кричали, плакали и бранились, требуя наказать Ореста за убийство матери.
Кажется, до сих пор никому
еще не удавалось вызвать у зрителей столь глубокого сопереживания и такого
бурного проявления
эмоций.
Отирая пот со лба, с триумфальной улыбкой на лице Нерон вышел на сцену.
Публика снова
приветствовала его овацией. А когда я объявил, что в роли Ореста выступил сам
император, от грома
аплодисментов сотряслись стены амфитеатра. Все зрители поднялись со своих мест,
требуя
продолжения спектакля.
Мне была оказана честь подать цезарю его лиру. Император с великим
удовольствием запел, сам
аккомпанируя себе на лире, дабы блеснуть перед публикой еще одним своим талантом
-
непревзойденным искусством игры на прекрасном инструменте.
Выступление продолжалось до тех пор, пока сгустившиеся сумерки не скрыли от
зрителей лица
певца. Только тогда он наконец покинул сцену, приказав объявить, что и впредь
будет выступать
публично, если жители Рима этого пожелают.
Вручая Нерону гонорар в один миллион сестерциев, я тут же сообщил ему, что
благодарственное
жертвоприношение в честь его певческого гения будет совершено в храме его
дочери, а также, на
всякий случай, в храме Аполлона.
- Хотя,- добавил я,- ты давно превзошел Аполлона и больше не нуждаешься в
его
покровительстве.
Нерон все еще пребывал в приподнятом настроении, он весь сиял от радости и
счастья, вновь и
вновь переживая свой триумф на сцене, и я решил мимоходом упомянуть о моем
решении развестись с
Сабиной. Не желая лишней огласки, я попросил императора расторгнуть мой брак,
который не может
продолжаться, ибо у нас с Сабиной не сложились супружеские отношения. Я также
сказал, что мы с ней
оба хотим развода и уже заручились согласием наших родителей.
Нерон, смеясь, заметил, что давно уже понял, насколько я порочен, и ему
было интересно, как
долго еще будет продолжаться это странное супружество.
С нескрываемым любопытством и блеском в глазах он спросил меня, правда ли
то, о чем так
страстно судачат в Риме - будто бы Сабина имела половые сношения с гигантскими
африканскими
обезьянами. При этом он, конечно же, не преминул намекнуть, что сам не прочь
взглянуть на такое
зрелище. Я, шутя, ответил, что по этому вопросу ему лучше обратиться прямо к
Сабине, поскольку мы с
ней давно не общаемся, питая друг к другу не самые теплые чувства.
Нерон согласился на развод, но поставил условие: несмотря на разрыв наших
отношений, я
позволю Сабине выступать в амфитеатре на радость римской публике. Я сообщил
императору, что об
этом мы с Сабиной уже договорились, и на следующее утро я получил бумаги,
подтверждающие наш
развод - мне даже не пришлось платить положенный в таких случаях налог.
Выступление Нерона в роли Ореста вызвало немалое удивление и бесконечные
споры в кругах
сенаторов и всадников, я же приобрел репутацию человека наглого и бессовестного.
Это было время,
когда враги Нерона стали сочинять о нем отвратительные истории, в основе которых
лежал тот же
прием, коим в свое время воспользовался сам цезарь, объявляя о супружеской
неверности Октавии.
- Чем невероятнее ложь, тем скорее в нее поверят, - сказал тогда император.
Добавить тут нечего. Нерон, конечно же, был прав, громко высказывая
общеизвестную истину, но
вот теперь сам от нее и пострадал: чем порочнее и грязнее были измышления о
Нероне, тем охотнее
люди в них верили, добрые же дела никого больше не интересовали.
Разумеется, до Нерона римские императоры тоже лгали людям. Божественный
Юлий, к примеру,
дабы снискать популярность в народе, вынужден был ежедневно выпускать письменное
обращение. Что
же касается Божественного Августа, то в витиеватой надписи на его надгробной
плите нет даже намека
на совершенные им бесчисленные преступления.
Чтобы без лишнего шума получить развод, мне в буквальном смысле пришлось
рисковать
жизнью, но это вовсе не означало, что все неприятности остались позади. С
Сабиной я расстался, но
разговор с Клавдией еще предстоял, а я не собирался удовлетворять ее притязаний
- и думать не мог о
том, чтобы на ней жениться.
Я считал, что она придает слишком большое значение тому пустяковому и
случайному
увлечению, которое в дни далекой юности бросило нас в объятия друг друга. Глядя
Клавдии в глаза, я
прямо заявил ей, что мужчина вовсе не обязан брать в жены любую женщину, которая
отдалась ему по
собственной воле. Таких случаев в жизнь сколько угодно, а то, что недавно
произошло между нами,
никакой не грех, тем более - не разврат. Тут я вдруг вспомнил, что даже сам
Христос не осудил
женщину, нарушившую клятву супружеской верности, сказав, что обвиняющие ее так
же повинны в ее
падении, как и она сама. Именно такую историю я слышал о Христе. Но Клавдия не
на шутку
рассердилась и закричала, что о Христе-то она знает побольше моего, поскольку
слышала о нем из уст
самого Кифы. А в том, что она согрешила, Клавдия была глубоко убеждена. И вот
она сообщила мне,
что лишь один раз, спустя годы, она поддалась искушению, и теперь греховные
мысли не дают ей
покоя. Даже издали увидев меня, она испытывает влечение ко мне, совладать с
которым она не в силах.
После этого разговора я стал избегать встреч с Клавдией, дабы не причинять
ей лишних
страданий. Чтобы успокоиться и прийти в себя после всех неприятностей и страхов,
я с головой ушел в
работу - занялся новыми торговыми сделками, прежде всего теми, которые сулили
приличный доход.
Один из моих вольноотпущенников убедил меня в том, что по-настоящему
большие деньги можно
заработать на торговле зерном и поставках оливкового масла. Доходы от продажи
товаров первой
необходимости могли быть неизмеримо выше того, что я получал от торговли
китайским шелком,
индийскими пряностями, дорогими продуктами и предметами роскоши,
предназначенными для
состоятельной части населения. Поэтому я решил использовать давние связи с
Африкой и Иберией,
которые возникли при поставках диких зверей для зверинца и цирков Рима.
Благодаря дружбе с Фением Руфом я получил заказы на поставку зерна, а мой
вольноотпущенник
отправился в Иберию, чтобы наладить закупку оливкового масла.
В последнее время мне все чаще приходилось ездить по делам в Остию, и я
видел, как быстро
растет этот новый город с прекрасными зданиями и площадями. Город мне нравился,
и я был не прочь
заиметь здесь собственный дом.
Меня уже давно раздражали обвинения Клавдии в том, что я якобы наживаюсь на
несчастье
людей, получая доходы от домовладений на Субуре* [Субура - одна из центральных
улиц в Риме,
пользовавшаяся не лучшей репутацией.] и инсул* [инсулы - доходные дома,
владельцы которых
сдавали их. Законом была установлена предельная высота этих зданий - не более
пяти этажей. Обычно
жилые помещения в инсулах сдавались самым бедным горожанам.] по соседству с
цирком на Авентине,
и что это - преступление. Она считала, что люди живут там в страшной тесноте, в
грязи и нездоровой
обстановке, и мне не стоило труда догадаться, что ее друзья, бедняки-христиане,
жаловались ей, дабы
добиться уменьшения платы за жилье.
Однако, согласись я понизить арендную плату, спрос на мои дома вырос бы
настолько, что другие
Домовладельцы тут же обвинили бы меня в преднамеренном бессовестном сбивании цен
на жилье.
Я, конечно же, знал, что дома обветшали, но для их ремонта требовались
огромные средства,
которых мне и так не хватало, ибо именно в этот момент я вложил все деньги да и
дополнительные
займы в торговые операции с зерном и оливковым маслом Недолго думая, я срочно
продал
большинство свои домов в Риме и вместо них приобрел на окраина Остии несколько
участков под
застройку.
Клавдия, разумеется, не одобрила моих действий и обвинила меня в том, что я
бросил своих
бывших жильцов-арендаторов на произвол судьбы. Дело в том, что новые
домовладельцы не стали
заниматься ремонтом, а просто подняли арендную плату, дабы поскорее вернуть
огромные суммы,
уплаченные мне за инсулы.
Мне пришлось довольно грубо возразить Клавдии, заметив, что она ничего не
смыслит в
финансовых делах, а лишь попусту тратит деньги на бедняков, что не только
является
расточительством, но даже не прибавляет популярности. Состоятельные христиане,
правда, считают
своей обязанностью помогать нищим и обездоленным, ничего не требуя взамен, те
же, кто эту помощь
получает, благодарят за нее одного лишь Христа.
Клавдия в свою очередь упрекала меня за непомерные расходы на мои безбожные
театральные
представления. Она даже не пыталась понять различия между драматическим
спектаклем и
представлением с дикими зверями в амфитеатре и совсем не слушала меня, когда я
старался объяснить
ей, что, занимая должность претора, я просто обязан время от времени устраивать
и оплачивать
представления для народа, тем более что отец мой - человек весьма состоятельный
- заседает в
римском сенате. В моем положении, объяснял я, необходима популярность, а также
благосклонность и
поддержка римлян, ибо преторы ежегодно избираются народным собранием. Христиане
к этому почти
не имеют отношения поскольку большинство из них - рабы и нищий сброд без
гражданства.
Заставить Клавдию замолчать было почти невозможно. В конце концов она
довела меня до такого
состояния, что я не выдержал и закричал, что она, видимо, вовсе не из рода
Клавдиев, ибо старый
император был таким страстным поклонником зрелищ в амфитеатре, что не покидал
своего места до тех
пор, пока дикие звери не разрывали на куски последнего осужденного. И ему было
безразлично, что
благородные римляне обычно не дожидались этой кульминации и ненадолго выходили
из амфитеатра,
дабы подкрепиться или провести время в приятной беседе.
Нерон, который был более чувствителен и не выносил вида крови, в первые
годы своего
правления запретил кровавые зрелища с участием диких животных, а также
смертельные поединки и
бои гладиаторов.
Чтобы остановить бесконечный поток упреков и нареканий, я, признаюсь,
нередко использовал
женскую слабость Клавдии. Закрывая ей рот поцелуями и лаская до тех пор, пока
она не в силах была
больше противиться искушению и со смехом бросалась в мои объятия, я уносил ее на
ложе, и, должен
честно сказать, мы переживали упоительные моменты. Однако потом Клавдия
становилась еще
печальнее и даже угрожала, что, если я не женюсь на ней, она пожалуется на меня
своей сводной сестре
Антонии, будто лишенная всяческого влияния Антония могла мне в чем-то навредить.
Моя страсть к Клавдии возникала спонтанно, и, занимаясь с ней любовью, я не
задумывался о
последствиях. Будучи отчасти повинен в злоключениях Клавдии, я никогда не
забывал о том, что ей
пришлось пережить в портовом публичном доме в Мессине, однако, вспоминая об
этом, я все же был
глубоко убежден в том, что, согласно мудрой пословице, на протоптанной дорожке
трава не вырастет.
Тем сильнее было мое удивление, когда однажды после моего возвращения из
Остии Клавдия
незаметно отвела меня в сторонку и с сияющими гордостью глазами шепнула мне на
ухо, что беременна
от меня. Я не поверил ей и сказал, что у нее слишком разыгралось воображение или
же она страдает от
какой-то женской болезни. Я спешно послал за лекарем-греком, который изучал
медицину в
Александрии, но и ему не поверил, когда врач подтвердил, что Клавдия не
ошиблась. Ученый медик
заявил, что моча Клавдии вызвала бурное прорастание овсяного семечка, а это -
верный признак
беременности.
Однажды вечером я вернулся в свой дом на Авентине в прекрасном расположении
духа. В этот
день я никого не ждал и был непомерно удивлен, увидев в доме обеих дочерей
Клавдия - Клавдию и
Антонию - и старую Паулину Плавцию, с которой мы не встречались со дня моего
отъезда в Анцию.
От частых постов она совсем высохла и, как прежде, одевалась во все черное. На
морщинистом лице
старой женщины неестественным огнем горели прекрасные глаза. По этим огромным
сияющим глазам я
бы всегда узнал Паулину.
Антония, здороваясь со мной, явно чувствовала себя неловко, но сохраняла
надменный вид и
высоко держала голову.
Пока в растерянности я лихорадочно раздумывал, должен ли принести Антонии
свои запоздалые
соболезнования по поводу внезапной кончины ее супруга, тетушка Паулина
неожиданно заговорила.
- Ты пренебрегаешь своим долгом и обязанностями по отношению к Клавдии, -
строго
произнесла она. - Именем Христа я требую, чтобы ты как можно скорее сочетался с
ней браком по
римскому закону. Если ты не боишься гнева Господа, то гнев Плавциев не может не
волновать тебя. И я
заявляю: мы не позволим опорочить доброе имя нашей семьи.
- Меня тоже беспокоит твое нечестное поведение по отношению к моей сводной
сестре
Клавдии, - добавила Антония, - и я вовсе не желаю ей такого супруга, как ты. Но
ты соблазнил ее,
она забеременела, и тут уже ничего не поделать.
- Неужели и ты поверила в безумную историю о происхождении Клавдии? - с
удивлением
спросил я. - Ты ведь неглупая женщина, Антония. Император Клавдий никогда не
признавал ее своей
законной дочерью.
- Только по политическим соображениям, - серьезным тоном пояснила Антония.
- Мой отец
Клавдий развелся с Плавцией Ургуланиллой, чтобы жениться на моей матери,
которая, как известно,
была приемной дочерью Сеяна* [Сеян Луций Элий (20 г. до н.э. - 31 г. н.э.) -
фаворит императора
Тиберия, префект преторианцев, единственный командир императорской гвардии; по
обвинению в
государственной измене был свергнут и казнен.]. Клавдия родилась через пять
месяцев после развода, и
Сеян - дабы защитить права моей матери и не унижать ее достоинства, - посчитал
неприличным
признать Клавдию дочерью императора, о чем откровенно сказал цезарю. А ты же
знаешь, каким
влиянием пользовался тогда Сеян. Ведь Клавдий и женился-то на моей матери, дабы
добиться его
расположения и заручиться поддержкой. Я помню, как мать не раз порицала супруга
за недостойное
поведение. В то же время о матери Клавдии ходило столько всяких разговоров, а я
была слишком горда,
чтобы признать Клавдию своей сводной сестрой - пусть даже тайно. Однако с тех
пор меня саму
столько раз унижали, столько раз мной пренебрегали, что от моей гордости ничего
не осталось, и я
поняла, что значит быть отвергнутой. Потому хочу хоть как-то загладить давнюю
вину по отношению к
Клавдии и восстановить справедливость. Я желаю ей только добра.
- Ты тоже стала христианкой? - язвительно осведомился я.
Мой вопрос смутил Антонию, и она вдруг покраснела.
- Я еще не посвящена, - потупив глаза, ответила она, - но разрешаю моим
домашним рабам
поклоняться Христу. Кстати, насколько мне известно, ты тоже не запрещаешь своим
домочадцам и
рабам исповедовать христианство. Но сюда я пришла говорить о Клавдии, а не вести
беседы о
христианах. Меня больше всего волнует и заботит то, что на мне может прерваться
древнейший род
Клавдиев, а этого нельзя допустить. Если будет необходимо, я готова усыновить
твоего ребенка. Это
заставит Нерона и Поппею кое о чем подумать.
Я понял, что Антонией движет ненависть к Нерону, а вовсе не любовь к
Клавдии.
- На смертном одре, - вмешалась в разговор старая Паулина, - Ургуланилла
торжественно
поклялась, что Клавдия - законная дочь императора. Я не особенно дружила с
Ургуланиллой, осуждая
ее за распутное поведение в последние годы, но я верю, что она не солгала мне в
свой смертный час,
ибо по-своему любила Клавдию. Все дело в том, что ты, благородный римлянин и
римский всадник,
считаешь для себя невозможным жениться на женщине, родившейся вне брака. По той
же причине, а
также опасаясь гнева императора Клавдия мой муж отказался удочерить нашу
племянницу. Но на самом
деле Клавдия официально имеет римское гражданство и в действительности рождена в
браке. Никто бы
не взялся опровергать этого, не будь она дочерью императора.
Тут Клавдия громко разрыдалась.
- Я не думаю, что мой отец и вправду ненавидел меня, - в отчаянии
воскликнула она. -
Наверное, распутная Мессалина, а потом и коварная Агриппина так умело
воспользовались его
слабостями, что он не посмел - даже если и хотел, - признать меня своей дочерью.
Я его за это давно
простила.
Глубоко задумавшись над всеми юридическими сложностями этого дела, я
вспомнил, как,
прибегнув к определенным хитростям, я все же обеспечил Юкунду римское
гражданство по рождению.
- Клавдия в течение многих лет вынуждена была скрываться. Она жила одна в
хижине за стенами
Рима, и никто не знал, кто она такая, - вслух размышлял я. - Я не вижу особых
трудностей и больших
препятствий для того, чтобы внести ее имя в список римских граждан в какомнибудь
маленьком
городке, как дочь скончавшихся родителей. Стоит лишь выбрать местность, где
архивы были
полностью уничтожены, например, сгорели во время пожара. Множество римских
граждан проживает в
отдаленных провинциях, и мы все прекрасно знаем, что многие из них
безосновательно утверждают,
будто имеют римское гражданство, что опровергнуть или доказать не может никто.
Если наша хитрость
удастся, я смогу взять Клавдию в законные супруги.
- Даже не пытайся придумывать мне несуществующих родителей, - сердито
возразила Клавдия.
- Моим отцом был Тиберий Клавдий Друз, а матерью - его законная супруга Плавция
Ургуланилла.
Однако я благодарю тебя за согласие жениться на мне и воспринимаю твои слова,
как сделанное мне
предложение. Здесь присутствуют также двое уважаемых свидетелей, которые смогут
подтвердить твое
намерение.
Улыбаясь, Паулина и Антония поспешили поздравить меня. Я понял, что угодил
в ловушку, хотя
пытался вслух лишь теоретически решить некую юридическую задачу. После короткого
спора мы все
же пришли к единому мнению: следует составить документ, подтверждающий
происхождение Клавдии
и подписанный свидетелями, который Антония и Паулина поместят в тайное хранилище
весталок.
Мы также решили, что бракосочетание пройдет тихо, без жертвоприношений и
традиционных
торжеств, в список граждан Клавдия будет внесена под именем Плавции Клавдии
Ургуланиллы, я же
прослежу за тем, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Положение Клавдии в
моем доме останется
прежним, ибо она уже давно управляет всеми делами по хозяйству.
Мне ничего другого не оставалось, как с тяжелым сердцем согласиться на все
условия,
поставленные благородными женщинами. Я серьезно опасался быть отныне вовлеченным
в
политические интриги против Нерона. Паулину в заговорах я, разумеется, не
подозревал, она наверняка
ни о чем подобном и не помышляла, а вот с Антонией все было по-другому.
- Я на несколько лет моложе Клавдии, но Нерон не позволит мне снова выйти
замуж, - с
горечью заявила она. - К тому же, ни один мужчина благородного происхождения,
вспомнив, что
произошло с Фаусто Суллой, не посмеет жениться на мне. Возможно, все сложилось
бы иначе, не будь
Сулла человеком столь нерешительным. Но он ничего не смог сделать. Потому я и
рада за Клавдию,
искренне рада тому, что она, законная дочь императора, может выйти замуж - пусть
даже тайно. Ты
ловок, хитроумен, не слишком щепетилен и довольно богат, и эти твои достоинства,
может быть,
возместят другие качества, которые мне бы хотелось видеть в муже моей сводной
сестры. Однако и ты
не забывай - этот брак навсегда свяжет тебя как с Клавдиями, так и Плавциями.
Паулина и Клавдия попросили нас помолиться вместе с ними Христу, дабы их
бог благословил
наш брак.
Антония презрительно улыбнулась.
- Неважно, как зовут твоего бога, - заметила она, - лишь бы ты верил в его
чудотворную силу.
Я сама поддерживаю христиан, но исключительно потому, что знаю ненависть евреев
к Христу, к тому
же император слишком уж милостив к иудеям, чего я не одобряю. Поппея помогает им
получать
должности а Нерон осыпает еврейского актера безумно щедрыми подарками, хотя тот
нагло
отказывается выступать по праздничным дням.
Гордая Антония в своем ожесточении явно ни о чем другом не думала, как
только о
сопротивлении Нерону. Хотя она и не обладала политическим влиянием, но опасной
быть могла. В
глубине души я был рад, что у нее хватило ума прибыть в мой дом, когда уже
смеркалось, и в закрытых
носилках с задернутыми шторками.
События этого вечера сильно расстроили меня, я был подавлен и унижен, и
даже совместная
молитва, обращенная к богу христиан, не могла больше испортить мне настроения.
Тут я было подумал,
что скорее всего мне теперь не стоит отвергать и помощь бога христиан, который,
возможно, всемогущ,
как утверждают Павел и Кифа, творящие чудеса от его, Иисуса из Назарета, имени.
Я дошел до того,
что выпил вина из деревянной чаши моей матери, из которой в свое время пил и
Христос. А когда гости
ушли, мы с Клавдией легли в постель, уже помирившись друг с другом.
После этой ночи мы с Клавдией стали спать вместе, словно мы уже были
женаты, и никто в моем
доме не обратил на это особого внимания. Не буду отрицать - моему тщеславию
льстило, что я делю
ложе с дочерью императора. Я был внимателен к Клавдии и потакал всем ее капризам
во время ее
беременности. В результате христиане прочно обосновались в моем доме, и их
громкие молитвы гулким
эхом разносились далеко окрест, нарушая покой наших ближайших соседей. Но мне
это совсем не
мешало. Я просто не придавал их пребыванию в моем доме никакого значения.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ТИГЕЛЛИН
Глухо рокотал гром, и вдалеке сверкали зарницы, однако на город не упало ни
единой капли
дождя, и Рим изнывал от жары, грязи и вони. В моем саду на Авентине листья
деревьев покрылись
толстым слоем серой пыли, а высохшая и пожелтевшая трава жестко шелестела под
ногами.
Единственным живым существом, наслаждавшимся жарой, была тетушка Лелия,
которая из-за
своего преклонного возраста вечно зябла и теперь, выходя в сад, полной грудью
вдыхала раскаленный
воздух и радостно восклицала:
- Наконец-то в Риме установилась теплая погода!
В такие мгновения к ней, казалось, возвращалась память, и она в сотый раз
принималась
рассказывать историю о пожаре, который много лет назад уничтожил все постройки
на склонах
Авентина, и о том, как управляющий моего отца скупил по дешевке выгоревшие
участки и построил на
них дом, который я продал прошлой зимой. Кстати, эта авентинская усадьба в свое
время позволила
отцу доказать древность и знатность нашего рода и восстановить наше имя в
списках всаднического
сословия.
В знойном воздухе явственно чувствовался запах гари, но меня это мало
беспокоило. В такие дни
строго воспрещалось разводить открытый огонь, и я знал, что за порядком следят
все городские
вигилы* [Вигилы - бригады пожарных. Император Август создал в Риме первую
пожарную службу, в
которую входили семь бригад по 1000 человек в каждой. Город был разделен на 14
кварталов, и одна
бригада следила за пожарной безопасностью двух кварталов.], в любой момент
готовые загасить пламя.
Жара держалась с раннего утра до позднего вечера, и ни малейшего дуновения
ветерка не ощущалось в
загустевшем раскаленном воздухе.
Я был как раз на полпути к городу, когда до меня донеслись странный шум и
далекие сигналы
рожков. Вскинув голову, я заметил над Палатином клубы черного дыма,
поднимавшиеся к белесому от
зноя небу: это пылал Большой цирк. Ветхие склады, где хранились запасы воска,
фимиама и тканей,
почему-то остались без сторожей, и теперь огонь пожирал их с невероятной
быстротой.
Вокруг горящих построек суетились люди; словно муравьи, они сновали туда и
обратно,
безуспешно пытаясь погасить пожар, готовый вот-вот перекинуться на другие
здания. Мне показалось,
что здесь собрались пожарники по крайней мере трех городских кварталов, но их
усилий явно не
хватало, чтобы обуздать бушующее пламя. Никогда прежде я не видывал такое море
огня. Зрелище
было одновременно пугающим и величественным. Впрочем, я полагал, что мне можно
не волноваться:
ведь пожарные Авентина наверняка остались на своих местах, дабы следить за
безопасностью в
квартале богатых граждан, и они ни в коем случае не покинут своих постов.
Я отправил одного из рабов предупредить Клавдию и остальных домочадцев о
своем
возвращении, а также о начавшемся пожаре, а сам по пути в зверинец заглянул в
городскую
префектуру, чтобы побольше разузнать об этом бедствии. К моему бывшему тестю в
его загородное
поместье послали конного гонца, и вскоре выяснилось, что префект винил во всем
тех евреев, чьи
крохотные лавчонки лепились друг к другу у Капуанских ворот, и был уверен, что
эти сооружения
вместе со всем товаром сгорят быстро и дотла, не причинив вреда иным постройкам.
И беспокоил его
не столько сам пожар, который, по его мнению, вот-вот погасят, сколько
поддержание порядка в городе:
ведь толпы бедноты и солдат уже кинулись грабить лавки и склады, к которым пламя
пока не
подобралось.
Из городской префектуры я поспешил в зверинец, тревожась за животных, кои
сильно страдали от
жары, духоты и невыносимого смрада. Там я проверил, не испортились ли запасы
мяса для хищников,
приказал увеличить зверям ежедневную порцию воды, поговорил с дрессировщиками и
убедился, что
надсмотрщики поливают клетки водой.
Я весьма дружелюбно побеседовал и с Сабиной, так как со времени нашего
развода между нами
установились хорошие ровные отношения, и мы почти забыли о былой вражде.
Сабина попросила меня сходить к управляющему водными сооружениями и
договориться с ним о
том, чтобы, невзирая на пожар, подача воды в зверинец не была сокращена. Я
поспешил заверить ее,
что нет никаких причин для беспокойства, ибо представители знатных семейств Рима
уже побывали у
него с подобными просьбами, желая обеспечить полив своих садов в жаркую погоду.
Смотритель акведуков объяснил мне, что водопровод может быть перекрыт
только по решению
сената или по приказу императора. Таким образом, обычный график подачи воды
остается неизменным
- ведь сенаторов нельзя собрать за несколько дней: летом заседания проводятся
только в
...Закладка в соц.сетях
