Жанр: История
Аспазия
... изобразил
здесь в образе богини Паллады победоносный свет мысли, так я могу
воплотить любовь в образе Эрота. Вы, конечно, не станете утверждать, что
Эрот - бог достойный презрения. Мудрецы называют его самым старейшим и
первым из богов и, если любовь, как кажется, есть стремление и
потребность, то я могу с полным основанием сказать, что этот бог также и
мой. Но для того, чтобы ознакомиться с ним, я, как вам известно, много
спрашивал всех.
- Это правда! - смеясь вскричал Алкаменес. - Тебя чаще можно было
видеть в Агоре и во всех общественных местах, чем здесь, в мастерской
Фидия. Этот человек кажется одержимым. То целые полдня он, как
сумасшедший, колотит свой кусок мрамора, затем вдруг опускает свой
инструмент и по целым часам задумчиво глядит перед собой, потом вдруг
вскакивает и убегает, не возвращаясь. Итак, ты хочешь изобразить Эрота?
Скажи же нам - когда? Ты знаешь ведь, что Фидий называет тебя самым
небрежным из всех учеников?
- Я это знаю, - отвечал Сократ, - но не забывай, что и ты сам
бросаешь часто свой резец с предлогом или без предлога, также как и я,
вслед за любовью, так, по крайней мере, говорят, хотя может быть не для
того, чтобы спрашивать о ней.
- Ты прав, - сказал Алкаменес, - я не спрашиваю, что такое любовь, но
почему ты думаешь, что я так или иначе занимаюсь любовью, когда удаляюсь
из мастерской?
- Ты не всегда удаляешься сам, - возразил Сократ, - часто ты
посылаешь какого-нибудь посыльного, например, безумного Менона, когда он
проходит мимо, с записочкой к прелестной коринфянке Теодоте.
Алкаменес снова улыбнулся, а Сократ продолжал:
- Мой друг Анаксагор назвал любовную страсть болезнью, я не знаю
только обыкновенная ли это болезнь, которую можно лечить лекарствами, или
же божественная, нечто вроде вдохновения поэта, или исступление
дельфийских жриц? Я знаю, что бог любви должен иметь фигуру мальчика с
крыльями, но как представить его: серьезным или веселым? Я желал бы это
знать, Аспазия, желал бы знать, как представила бы ты любовь, если бы была
сама одним из учеников Фидия?
- Я не хочу даже представлять ее, - сказала Аспазия, - любовь есть
чувство, а чувство не имеет образа. К чему хочешь ты представить то, что
не имеет тела? Представь вместо любви то, что возбуждает любовь, что
достойно любви - прекрасное, так как оно имеет образ, оно видимое и
доступное всем чувство. Тут тебе не придется много думать и обращаться к
людям с вопросами, а стоит просто изобразить то, что на твой взгляд
покажется всего прекраснее.
Сократ задумался на несколько мгновений и потом сказал:
- Ничто не может быть справедливее твоих слов, Аспазия, я оставлю
Эрота и постараюсь изобразить Харит. Афродита конечно прекрасна, она не
только богиня красоты, в ней красота смешивается с любовью, в Харитах же
она еще более чиста и свободна и, если можно так выразиться, божественно
самодовольна. Итак я изображу Харит и поднесу их в подарок богине Фидия.
Но, как прежде любовь, так теперь прекрасное соединяется с прелестью и
красотой. Я должен подумать, чтобы изобразить ее, как сказала Аспазия.
- Если ты хочешь увидеть самое прекрасное на свете, любезный Сократ,
- сказал, улыбаясь, Алкаменес, - то я могу дать тебе совет: постарайся
увидеть танцующую прелестную коринфянку, о которой ты говорил.
- Коринфянку Теодоту? - сказал Сократ, - я много раз слышал о
грациозности ее танцев, но кто же доставит нам удовольствие видеть и
наслаждаться коринфской танцовщицей - конечно не ты сам, Алкаменес, ее
первый поклонник, друг и товарищ?
Эти слова Алкаменеса были сказаны не без без задней мысли против
Аспазии. Он нарочно расхваливал в присутствии подруги и самого Перикла
грацию и прелести другой женщины.
Прелестная танцовщица и гетера Теодота приехала из Коринфа в Афины по
милости Алкаменеса. Вот каким образом это случилась: когда Алкаменес
понял, что он должен отказаться от обладания Аспазией, в котором сначала
был почти уверен, он был сильно раздражен. Но он был слишком молод,
слишком весел, слишком легкомыслен, чтобы эта потеря могла отравить ему
жизнь. Он старался только как-нибудь отомстить Аспазии и заменить одну
любовь другой.
Один очень богатый коринфянин заказал ему небольшую мраморную статую.
Алкаменес исполнил заказ и отослал оконченное произведение в Коринф.
Заказчик был так очарован прелестью и законченностью работы, что написал
Алкаменесу о своей готовности исполнить любое его желание. В ответ на это
юный художник написал коринфянину следующее:
"Всем известно, что вы в вашем роскошном Коринфе, с давних времен
обладаете прекраснейшими подругами, какие только существуют в Элладе. И
так как ты пишешь, что готов за мою статую исполнить любое мое желание, то
я прошу прислать мне, на твой счет, на месяц, в Афины вашу первую
красавицу во всем Коринфе, с тем, чтобы в течение этого месяца она служила
мне моделью."
Богатый коринфянин засмеялся, прочтя эти строки. Несколько дней
спустя прелестная гетера из Коринфа, танцовщица Теодота, была в Афинах у
Алкаменеса. Алкаменес был доволен и целый месяц наслаждался обладанием
прелестной красавицей за счет богатого коринфянина. Когда же оговоренный
месяц прошел, Теодота не пожелала возвратиться в Коринф: Афины понравились
ей и она решила остаться. Алкаменес расхваливал Теодоту всем, кто только
хотел его слушать, называя ее первой красавицей в Элладе. Он никогда не
забывал прибавлять, что она красивее прославленной милезианки Аспазии,
которая очаровала Перикла своей хитростью, а не красотой.
Когда Алкаменес начал расхваливать Теодоту Сократу в присутствии
Аспазии, последняя сейчас же поняла намерение оскорбленного юноши и
заметила, что он хочет оскорбить ее своими похвалами, расточаемыми другой
красавице в присутствии Перикла. С быстротой женского ума она сейчас же
приняла решение. В ее голове, как молния мелькнула мысль, что похвалы
Теодоте могли повлиять на впечатлительного Перикла, что ему могло придти в
голову желание увидать прелестную коринфянку и доставить себе это
удовольствие не в обществе своей подруги. Она не желала, чтобы Перикл
отправился к Теодоте без нее, так как не боялась их встречи в своем
присутствии. Она знала, чем превосходит всех других, что же касается
Алкаменеса, то она думала, что всего лучше накажет его, не обращая
внимания на подобные вещи.
Чувствуя некоторое любопытство и желание увидеть прекрасную
коринфянку, она с самой веселой непринужденностью сказала:
- Если ты, Алкаменес, в состоянии указать нам путь к прекраснейшему и
прелестнейшему, что ты знаешь на свете, и показать нам танцующую Теодоту,
то со стороны Перикла и Сократа, а также и меня самой, было бы глупостью,
если бы мы не поймали тебя на слове и не заставили немедленно исполнить
обещание.
- Я согласен, - поспешно сказал Алкаменес, - и надеюсь, прелестная
Аспазия, что ты говорила как от своего имени, так и от имени Перикла и
Сократа.
Перикл подумал, затем ответил, что не желает противиться желанию
прелестной Аспазии.
- Но, - прибавил он, - мы пойдем не иначе, как в обществе Сократа, и
для него, а следовать за мудрецом никогда не позорно.
- Наш горячий Алкаменес, - сказал Сократ, - любит быстрые мысли и
смелые решения. Посмотрите, как он весело потирает руки и хватается за
свою фессалийскую шляпу. Держу пари, что он не даст нам покоя, пока мы не
пойдем с ним к прелестной Теодоте.
- Вы угадали! - вскричал Алкаменес. - Фидий во время нашего
последнего разговора уже ушел, и я советую вам не мешать ему прощанием.
Отсюда очень близко выход, дверь отперта, улица пуста, дом Теодоты
недалеко, идемте!
Они скоро дошли до дома Теодоты. Чтобы зря не тревожить красавицу,
Алкаменес вошел раньше и сообщил о приходе гостей. Он возвратился сейчас
же, прося своих спутников следовать за ним. Он ввел их во внутренние
комнаты Теодоты, убранные с расточительной роскошью. Повсюду лежали мягкие
пурпурные подушки. Пол был покрыт дорогими коврами, воздух наполнен
благоуханиями. Пурпурное ложе грациозно поддерживалось богами любви.
Роскошные костюмы валялись в живописном беспорядке, мягкие сандалии,
ленты, дорогие пояса, банки с румянами, круглые зеркала из полированной
жести с роскошными ручками, красивые зонтики от солнца, пестрые,
всевозможных фасонов веера, маленькие статуэтки из мрамора и бронзы, по
большей части подаренные Алкаменесом, и множество свежих цветов; все это в
своем пестром беспорядке сразу производило сильное впечатление,
усиливающееся от запаха духов.
Гетера поднялась с мягкого табурета навстречу гостям.
Теодота была прекрасна: с черными волосами и сверкающими глазами,
тонкими чертами лица. Она была сильно нарумянена, брови искусно подведены,
губы красные, платье вышито цветами и стянуто в талии золотым поясом с
богато украшенной пряжкой. Ее шея, грудь, руки и даже ноги у щиколоток
были украшены браслетами в форме змей. В ушах сверкали серьги, на голове
была повязка вышитая жемчугом.
- Я уже сообщил Теодоте, - сказал Алкаменес своим спутникам, - для
чего мы пришли и чего желаем.
- Алкаменес безумец, - улыбаясь ответила Теодота, - приведя
неожиданно таких высоких гостей, не дав мне времени приготовиться, чтобы
достойно принять их.
- Никаких приготовлений не нужно, - возразил Алкаменес, - так как ты
всегда одинакова, а наше посещение относится не к твоему дому, а к твоей
прелести и к твоему искусству. Ты видишь перед собой мудреца, - продолжал
он, указывая на Сократа, - который горит желанием видеть тебя и
восхищаться танцами, и этому мудрецу ты обязана тем, что видишь сегодня у
себя великого Перикла и столь прославленную и мудрую Аспазию из Милета.
- Как, - вскричала Теодота, - неужели я могу осмелиться показать мое
ничтожное искусство перед такими строгими судьями, как мудрец, великий
государственный человек и избраннейшая представительница моего пола,
превосходящая всех женщин.
- Не бойся ничего, Теодота, - сказал Перикл, - Алкаменес расхвалил
тебя нам, а он умеет находить прекрасное.
- В самом деле, - сказал Сократ с тонкой улыбкой, бросая взгляд на
Аспазию, - он всегда первый находит прекрасное.
- В таком случае, пусть он берет на себя всю ответственность, -
вскричала Теодота, - я не церемонюсь ни перед кем и никогда не отказываюсь
показать свое искусство. Вы желаете видеть мои танцы, я повинуюсь,
считайте себя моими повелителями. Что вы хотите, чтобы я протанцевала? Что
вы хотите? Какую богиню? Какой миф?
Она обратилась с этим вопросом главным образом к Периклу, который
ответил:
- Спрашивай нашего мудреца, так как мы пришли сюда по его желанию.
Говори скорей, Сократ, какой ты хочешь танец?
- Если вы и сама Теодота, - отвечал Сократ, подумав немного, -
предоставляете мне выбор, то я прошу представить спор трех богинь о
красоте, на вершине Иды. Такая для нее задача: представиться нам сначала
Афродитой, затем Герой и, наконец, Палладой и показать нам, как каждая из
них очаровывала пастуха на Иде с целью получить из его рук награду.
Алкаменес обещал показать нам здесь, что такое грация и прелесть, поэтому
мы хотим, чтобы Теодота была, насколько возможно, грациозна и прелестна,
притом в самых разнообразных видах.
После того, как Теодота удалилась, чтобы переодеться в подходящий
костюм, Сократ сказал:
- Мы достигнем нашей цели, так как Теодота не похожа на других
красавиц, которые сдерживаются и только по капле дают то, что хотят дать,
она честно отдаст нам все, что может предложить и выльет на нас все
искусство свое, как из рога изобилия. Затем дело будет кончено, и мы
отправимся домой. Теодота мягка и снисходительна, но не благоразумна. Как
могла бы Аспазия танцевать, если бы хотела, но кто из нас, исключая
олимпийца Перикла, видел ее танцующей?
В то время Теодота снова явилась в костюме, не сковывающем движений.
Вместе с ней вошел мальчик с цитрой и невольница с флейтой. Невольница и
мальчик начали играть, к этой музыке мало-помалу стали присоединяться
движения Теодоты и было невозможно сказать, в какую именно минуту начала
она танцевать. Она представила в танцах сначала Афродиту, потом Геру,
потом Палладу. Это был один и тот же танец, повторенный три раза, но
каждый раз с различным, свойственным каждой богине выражением. Удивительно
было видеть, какая перемена происходила во всех ее движениях, взглядах,
жестах и мимике, так что трудно было сказать, чему же удивляться более:
богатству ли воображения и общей прелести исполнения или же грации и
законченности отдельных черт.
Нельзя обойти молчанием, что Теодота во все время танцев почти не
спускала своего выразительного взгляда с Перикла. Он, как бы невольно,
принимал участие в этом мимическом представлении, в нем, казалось, она
видела Париса, из рук которого хотела вырвать яблоко победы.
Когда Теодота окончила, Перикл выразил свое восхищение той прелестью
и искусством, с которыми она выполнила свою задачу.
- Задача, заданная Теодоте, была не трудна, - сказал Алкаменес, - она
разрешила бы любую, к вашему удовольствию. Она в состоянии изобразить не
только кротость голубки, но дикость льва, жар огня, мягкий шелест и
дрожание древесных листьев.
- Я не сомневаюсь, - сказал Перикл, - что она умеет, как танцовщик,
которого я видел недавно, представить мимикой все буквы алфавита одну за
другой.
- А что скажешь нам ты о Теодоте, - вскричал Алкаменес, дотрагиваясь
рукой до плеча Сократа, который во время танцев не спускал глаз с
танцовщицы и теперь стоял погруженный в глубокую задумчивость.
- Я буду учиться танцевать, - серьезно сказал он, - до сих пор я знал
только мудрость головы и мысли - теперь я знаю, что есть мудрость рук и
ног.
Слушатели улыбались, думая, что Сократ говорит со своей обычной
иронией, но он продолжал:
- Такая прелесть размеренных движений, которую показала нам Теодота,
непременно должна наполнять ум человека любовью к прекрасной
соразмерности. Увидав их раз, человек по необходимости станет презирать
все резкое, грубое и простое. Я завидую тебе, Теодота, в твоем сознании
меры, которое живет у тебя в теле и в душе.
- Я очень рада, - улыбаясь, сказала Теодота, - если обладаю этим
сознанием меры и если другим оно нравится, так как мое призвание и
искусство заключаются в том, чтобы нравиться и доставлять удовольствие. Но
искусство нравиться и доставлять удовольствие с каждым днем становится у
нас в Элладе все труднее. Для ваших глаз, привыкших ко всему прекрасному,
недостаточно прекрасной природы женщины, вы требуете, чтобы мы украшали
себя всеми прелестями искусства. И однако, - прибавила она с
очаровательной улыбкой, - как ни трудно для нас, женщин, благодаря вам,
нравиться и доставлять удовольствие, тем не менее, я никогда не перестану
считать это призвание самым прекрасным и, если вы позволите, моим.
- Очевидно, - сказал Сократ, - ты не принадлежишь к числу тех женщин,
которые кроме самих себя желают нравиться только одному человеку и которых
обыкновенно называют влюбленными, или любящими.
- Нет, клянусь богами, - вмешался Алкаменес, - она не принадлежит к
числу тех женщин, она ужас всех мечтательных юношей. Еще вчера мне
жаловался юный Дамет, что ты выгнала его за дверь, Теодота, за то, что он
сделался слишком мрачным.
- Действительно, - сказала Теодота, - я не переношу цепей не только
Гименея, но и Эрота, я не жрица любви - я дочь веселья.
- Я удивляюсь тебе, Теодота, - заметил Сократ, - так как, мне
кажется, ты выбрала не только прекраснейшее, но и самое трудное из всех
призваний. Ты самоотверженна, Теодота, ты не хочешь быть напитком в кубке
одного человека, спокойно осушаемом в тени домашнего очага, ты
предпочитаешь подниматься в воздух, как легкое облачко, и оттуда падать
цветочным дождем веселья на головы всех. Ты отказываешься от семейного
мира, от почестей супруги, от материнского счастья, от утешения в старости
для того только, чтобы удовлетворять стремлению ко всему прекрасному в
груди мужей Эллады. Ты презираешь не только цепи Гименея, ты также
презираешь с безумным мужеством, если так можно выразиться, с
Прометеевским величием, гордого Эрота, этого мстительного бога, а между
тем, всем известно, как скоро проходят молодость и красота. Несмотря на
это ты самоотверженна: как цветущее дерево в марте, ты говоришь: "Срывайте
все цветы моей кратковременной жизни, составляйте из них венки, я не хочу
приносить плодов - я только цветочное дерево!" Какое самоотвержение! Да
благословят тебя за это боги и люди, Теодота! Да украсят хариты розами
твое тело!
Так говорил Сократ, и Теодота поблагодарила его улыбкой. Она была
достаточно знакома со странностями различных людей, чтобы речь философа
могла ее удивить.
- Ты чересчур превозносишь мои заслуги, - сказала она.
- Я еще выразил далеко не все! - вскричал Сократ.
- В таком случае, это будет для тебя причиной придти ко мне снова, -
возразила Теодота.
Таким образом они разговаривали вдвоем, пока, наконец, и другие не
приняли участия, и разговор сделался оживленнее, а Теодота нашла случай
бросить Периклу много огненных взглядов и многозначительных слов. Перикл
отвечал на то и на другое мягким тоном, свойственным ему с женщинами.
Аспазия наблюдала за обоими, но без страстного ослепления других
женщин. Она сама была сторонницей свободной и ясной любви и открыто
говорила против рабства не только в браке, но и в любви, кроме того, она
знала, что женщина, выказывающая ревность, погибла. Она сознавала разницу
между собой и Теодотой. Теодота беззаботно исполняла свое назначение
нимфы, тогда как Аспазия никогда не способна была бы на подобную жизнь,
она была бесконечно далека от того самопожертвования, о котором говорил
Сократ: она не отдала бы своих цветов на радость толпе. Она искала и нашла
более блестящую цель, она была любима и любила той ясной, свободной
любовью, которую проповедовала. Что же касается средств очаровать и
пленять, то Теодота беззаботно отдавала все, что имела, и ее средства
скоро истощались, тогда как богатая, глубокая натура Аспазии была
неистощима. Однако, ей было бы неприятно, даже на короткое время, уступить
победу другой, и в ее душе быстро зародилось намерение, вследствие
которого посещение коринфской красавицы осталось не без последствий.
Когда Перикл, Аспазия, Алкаменес и Сократ оставили дом Теодоты,
Алкаменес спросил своего товарища:
- Ну, Сократ, чему научился ты для твоей группы Харит во время
тройного танца очаровательной Теодоты?
- Многому и чудесному, - отвечал Сократ, - теперь я знаю, что значит
тройное число граций, что значат они, каждая сама по себе и все три
вместе, но пока это останется моей тайной, так как для меня наступило
время взять в руки резец и заставить говорить мрамор. Вы узнаете, чему
научился я сегодня у Теодоты, когда моя группа Харит будет стоять
оконченная на Акрополе. Но сейчас я благодарю вас, что вы сопровождали
меня в пути, на который я вступил по воле прекрасной Аспазии.
9
Из дома богатого Гиппоникоса слышались звуки флейт и хор мужских
голосов, разносившиеся по улице. Такие же звуки флейт и мужских голосов
раздавались и в доме богатого Пирилампа, и в доме богача Мидия, и в доме
Аристокла, так же, как и в домах других богатых афинян. Казалось, что стук
молотков в Афинах снова будет заглушен звуками флейт и лир и голосами
поющих, - наступал праздник Диониса.
Представления эти в высшей степени возбуждали интерес афинян. По
обычаю, все пьесы, написанные к этому времени, были представлены
сочинителями второму архонту, который по приговору знающих людей, выбирал
наиболее годные для представления. Актеры, которые должны были выступать в
этих пьесах, выбирались и содержались за общественный счет, тогда как хоры
содержались и одевались за счет богатых афинских граждан, избранных
специально для этого.
Богатому Гиппоникосу выпало на долю выставить хор для "Антигоны"
Софокла; Пириламп выставил хор для трагедии Эврипида; Мидий - для трагедии
Иона; Аристокл - для комедии Кратиноса и так далее. Как всегда в этих
случаях, в Афинах началось сильное соперничество между поставщиками хоров,
которые старались отличиться один перед другим, выставив самый лучший хор.
Победителям в этой борьбе завидовали не менее, чем победителям на
Олимпийских играх.
Громкие звуки голосов и музыки доносились из дома Гиппоникоса, в то
время как по улице легкими шагами шел высокий, стройный мужчина,
казавшийся чужестранцем, так как за ним следовал погонщик с мулом,
нагруженным дорожным багажом.
Чужестранец осматривал улицу, как человек, ищущий какой-нибудь
определенный дом; вдруг звуки голосов и музыки из дома Гиппоникоса
донеслись до его ушей, он прислушался и сказал рабу:
- Нам нечего расспрашивать. Без сомнения, это дом Гиппоникоса.
Он быстрыми шагами приблизился к дому и хотел постучаться в дверь, но
в это самое время с противоположного конца улицы подошел другой мужчина и
у самого дома Гиппоникоса столкнулся с чужестранцем.
При виде этого человека чужестранец был приятно поражен и в то время,
как последний, улыбаясь, подошел к нему, он слегка откинул голову назад,
приложил левую руку к груди, поднял правую и сказал трагическим тоном, как
будто бы на его ногах были котурны, громким и звучным голосом следующие
слова:
- Если мой дух не ошибается, если разум не обманывает меня, то сами
боги дают мне благоприятный знак, заставив меня встретиться на пороге дома
Гиппоникоса с моим благородным другом Софоклом.
С этими словами он протянул руку поэту, который взял ее и с жаром
пожал.
- Приветствую тебя благородный Полос, - вскричал он, - приветствую
появление в Афинах человека, приобретшего себе славу во всех городах
Эллады, где он очаровывал людей своим звучным голосом.
- Да, - сказал Полос, - мне оказывали честь во многих городах, где во
мне нуждались во время празднеств, и когда в Галикарнасе я получил
послание от вашего архонта, призывавшего меня в Афины и обещавшего мне
такое вознаграждение, какое я захочу, и когда я, кроме того, узнал, что по
твоему желанию мне предназначается первая роль в твоем новом трагическом
произведении, я полетел, как на крыльях, через море, так как нигде я не
надеваю на ноги котурны с таким удовольствием, как в Афинах.
Поэт снова дружески пожал руку актера.
- Я также предпочитаю тебя всем другим, - проговорил он. - В доме
Гиппоникоса ты встретишь хор и учителя хора, а также и двух твоих
сотоварищей: Деметрия и Каллипида. Гиппоникос приглашает тебя в этот час к
себе в дом для того, чтобы свести нас всех, раздать роли и приготовить все
необходимое, чтобы обеспечить победу нашей трагедии. Войдем скорее,
Гиппоникос с нетерпением ожидает тебя.
Они постучались в дверь и были сейчас же впущены.
Гиппоникос принял Полоса с великой радостью и пригласил его быть
гостем у себя в доме на все время пребывания в Афинах.
- Неужели ты желаешь, - возразил Полос, - ко всем заботам и трудам,
которые ты имеешь в настоящую минуту, взять на себя еще такую ношу, как я.
- Если бы ты и был тяжелой ношей, - сказал Гиппоникос, - то в
настоящее время я не обратил бы на это внимания, но ты прав, говоря, что у
меня не мало забот и трудов: с тех пор, как мне поручено приготовить хоры
для "Антигоны", нужно было выбрать необходимых певцов и музыкантов. Все
они у меня в доме и желают, чтобы им платили и ухаживали за ними,
постоянно требуют всяких сладостей и молока, чтобы их голоса не охрипли.
Нельзя более ухаживать за соловьями, чем я ухаживаю за этими людьми. Затем
мне нужно для них приготовить роскошные костюмы, а вы знаете, чего в
настоящее время требуют афиняне от актерских костюмов! Без позолоченных
венков и всевозможных украшений нечего и думать о победе. Не знаю, удастся
ли мне на этот раз отделаться пятью тысячами драхм, но я готов был бы
заплатить и вдвое, если бы был уверен, что превзойду воспитателя павлинов
Пирилампа, желающего одержать победу с трагедией ненавистника женщин
Эврипида. Софокл уже знает, а ты еще нет, любезный Полос, что уже сделал
этот человек, чтобы добиться победы. Сначала он хотел подкупить архонта,
потом старался отбить у меня лучших хористов, затем подкупал начальника
хора, чтобы он небрежно исполнял свои обязанности. Всего этого ему было
недостаточно: когда мои украшения и роскошные костюмы для хора были
готовы, этот человек отправился к мастеру, который их приготовил и хотел
заставить его перепродать ему костюмы. Когда последний не согласился, то
Пириламп приказал рабам схватить его и угрожал ночью поджечь его дом со
всем, что в нем есть. Вот как ведет себя Пириламп!
В ответ на эти слова Полос патетически пропел:
Не бойся дорогой,
На небе есть еще Зевес,
Который видит все и мудро управляет.
- Вообще говоря, - продолжал Полос, понижая тон, - я знаю этого
человека очень хорошо. О, Гиппоникос, ты думаешь, что можешь сообщить мне
о нем что-нибудь новое, но я сам могу рассказать тебе то, чего
...Закладка в соц.сетях
