Жанр: История

Кысь

сторінка №40

ом. Вы же
сами в свое время настаивали, не правда ли, что это основное. И вот,
пожалуйста, - духовной жизни никакой. Значит, не в том дело.
- У меня жизнь духовная, - кашлянув, вмешался Бенедикт.
- В каком смысле?
- Мышей не ем.
- Ну, и?. .
- В рот не беру. Только птицу. Мясо. Пирожок иногда. Блины. Грибыши,
конечно. Соловей "марешаль" в кляре, хвощи по-савойски. Форшмак из снегирей.
Парфэ из огнецов а-ля-лионнэз. Опосля - сыр и фрукты. Все.
Прежние молчали и смотрели на него в четыре глаза.
- А сигару? - осклабился наконец Лев Львович.
- Цыгару курить в другую палату переходим. К печке. Теща моя, Феврония,
за столом не велит.
- Помню Хавронью, - заметил Лев Львович. - Папашу ее помню. Дебил.
Дедушку. Тоже был дебил. Прадедушка - тоже.
- Совершенно верно, - подтвердил Бенедикт. - Стариннейшего роду, из
французов.
- Плодились и размножались, - захихикал пьяненький Никита Иваныч. - Вот
вам! А? Лев Львович!
- А вот вам ваш духовный ренессанс, Никита Иваныч!
Налили ржави.
- Ну ладно... За возврат к истокам, Лев Львович!
- За вашу и нашу свободу!
Выпили. Бенедикт тоже выпил.
- Отчего бы это, - сказал Никита Иваныч, - отчего это у нас все
мутирует, ну все! Ладно люди, но язык, понятия, смысл! А? Россия! Все
вывернуто!
- Не все, - поспорил Бенедикт. - Вот разве если сыру съешь, то да,
внутрях мутирует и выворачивает. А если пирожок - то ничего... Никита
Иваныч!.. А я к вам с подарком.
Бенедикт пошарил за пазухой и вынул, в чистую тряпицу завернутые,
"Виндадоры", - жалко было, по-честному, до слез, но - нельзя же без
приношения.
- Вот. Это вам. Книга.
Никита Иваныч изумился, Лев Львович всполошился:
- Это провокация!.. Никита Иваныч!..
- Это стих, - пояснил Бенедикт. - Здеся все про нашу жизнь в стихах. Вы
вот спорите, сейчас подеретесь, - а вы читайте. Я наизусть выучил. -
Бенедикт завел глаза в темный потолок, - а так всегда вспоминать легче,
ничего не отвлекает, - "Поросеночек яичко снес! Куропаточка бычка родила!
Виндадоры, виндадоры..."
- Не надо, - попросил Лев Львович.
- Сами любите? Я тоже больше сам, глазами... чтоб никто не мешал...
Канпоту себе нацедишь, - и читать!
- Где взял? - поинтересовался Никита Иваныч.
Бенедикт выразил неопределенность: челюсть выдвинул вперед, рот
завинтил, будто для поцелуя, брови поднял повыше, сколько кожа позволила, и
глаза скосил на плечо; руками тоже пошевелил туда-сюда в разных
направлениях.
- Взял... и взял. У нас вообще библиотека большая.
Налили еще ржави; Прежние на Бенедикта не смотрели, да и друг на друга
не смотрели, а в стол.
- Спецхран, - сказал Лев Львович.
- Духовная сокровищница, - поправил Никита Иваныч.
- Но я уже все прочел, - сказал Бенедикт. - Я, это... с просьбой.
Может, у вас что почитать найдется, а? Я аккуратно... ни пятен, ничего. Я
книгу уважаю.
- У меня книг нет, - отрекся Никита Иваныч. Правда нет, ай врет?..
- Я могу свои дать, на время... Вроде как в обмен... Если вы
осторожно... Оберните там чем-нибудь... тряпицей, ветошью... У меня книги
хорошие, ни Болезни от них, ничего...
- Межбиб с Левиафаном, - сказал Лев Львович. - Я бы не связывался.
- У вас фаза конспирации... Где же ваш демократизм?
- Не надо кооперироваться с тоталитарным режимом...
Бенедикт переждал, пока Прежние закончат свою тарабарщину.
- Дык как, Никита Иваныч?
Никита Иваныч руками сделал вид, что не слышал. Еще браги налил. Хорошо
пошла...
- У меня интересные, - соблазнял Бенедикт. - Про баб, про природу...
наука тоже... всякое сообчают... А вот вы про свободы говорите, - так и про
свободы пишут, про что хочешь пишут. Учат как свободу делать. Принести? Но
только чтоб аккуратно.
- Но?.. - заинтересовался Лев Львович. - Чья книга?
- Моя.

- Автор, автор кто?
Бенедикт подумал.
- Сразу не вспомню... На "Пле" как-то...
- Плеханов?
- Не...
- Неужто Плеве?
- Не, не... Не сбивайте... А! - "Плетення". Да! "Плетення жинкових
жакетов". - "При вывязывании проймочки делаем две петли с накидом, для
свободы движения. Сбрасываем на правую спицу, не провязывая".
- Вязать-то у нас всегда умели... - осклабился Лев Львович.
- Так я привезу? Одобряете?.. - привстал Бенедикт.
- Не стоит, юноша.
Бенедикт слукавил: он и сам не очень любил читать "Плетення", -
скучноватый эссе; но думал, может, Прежним подойдет, кто их знает. Сам он
больше любил "В объятиях". Накурили, однако, - невпродых. Бенедикт, раз уж
встал, толкнул дверь, - впустить вьюжного воздуху. А заодно и за Тетерей
присмотреть: не допустил ли своеволия, не забрался ли в сани, - там же шкура
медвежья, а скотина другой раз что делает: заберется под шкуру греться, а
после проветривай ее! Дух от перерожденца тяжкий: навоз, сено, ноги немытые.
Нет, не забрался, но что делает: встал на ноги, валенок с руки снял, и на
столбе, где "Никитские ворота" написано, выцарапывает матерное.
- Тетеря!!! - гаркнул. - Ах, ты, погань волосатая!.. Все вижу!
Сию же минуту юркнул назад, на четвереньки, как будто ничего такого и
не делал, и ногу задрал на столб: дескать, а что? просто облегчаюсь, как
водится. Пысаю.
- С-с-скотина...
Никита Иваныч выглянул из-за Бенедиктова плеча.
- Беня! Но что же вы не приглашаете своего товарища в дом? Боже мой, и
в такой мороз!..
- Товарища?!.. Никита Иваныч! Это ж перерожденец! Вы что, перерожденца
не видели?!
Лев Львович, - а не полюбил он Бенедикта: взгляды бросал как бы
презрительные и рот держал скривимши на сторону, - тоже поднялся из-за
стола, толпился за спиной Истопника, заглядывал. Бормотал: "чудовищно,
эксплуатация"...
- Зовите, зовите в дом! Это бесчеловечно!
- Дак он и не человек! У человека валенок на руках нету!
- Шире надо смотреть! И без него народ неполный! - назидал Лев Львович.
- Не будем спорить о дефинициях... - Старик заматывал горло шарфом. -
Мы-то с вами кто... Двуногое без перьев, речь членораздельная... Пустите
меня, я пойду приглашу... Как его зовут?
- На Тетерю откликается.
- Ну я не могу так взрослого... По отчеству как?
- Петрович... Да не сходите с ума, побойтесь Бога-то, Никита Иваныч!!!
Перерожденца - в избу! Опоганит! Стойте!..
- Терентий Петрович! - склонился в сугроб Истопник, - сделайте милость!
В избу пожалуйте! К столу, погреться!
Ополоумевшие Прежние выпрягали перерожденца, снимали оглоблю, заводили
в избу; Бенедикт плюнул.
- Вожжи ваши позвольте, я помогу... На гвоздь вешайте...
- Шкуру попрут! Шкура без присмотра! - кинулся к саням Бенедикт, и
вовремя: двое голубчиков уже сворачивали медвежью шкуру в ковер, взваливали
на плечо, а и всякий бы так сделал, - что же: посередь улицы такое добро без
хозяина распластамши! Завидев Бенедикта, бросились с ковром в переулок.
Догнал, побил, отбил добро, запыхался. У-у, ворье!

- ...я домой пришел, все культурно, полы польским лаком покрыты! -
разорялся пьяный Тетеря. - Разулся, сразу в тапки, по ящику фигурное катание
Ирина Роднина! Двойной тулуп... Майя Кристалинская поет. Тебе мешала, да?
- Я... - возражал Лев Львович.
- Я, я! Все "я"! "Я" - последняя буква алфавита! Распустились при
Кузьмиче, слава ему! Всех распустил, карла гребаный! Книги читают, умные все
стали! Небось при Сергеиче бы не почитали!..
- Но помилуйте!.. позвольте! - рвались наперебой Лев Львович с Никитой
Иванычем, - при Сергей Сергеиче был полный произвол!.. - потоптал права
личности!.. - аресты среди бела дня!.. - вы забыли, что больше трех
запрещали собираться?.. - ни петь, ни курить на улицах!.. комендантский
час!.. - а что было, если опоздаешь на пересчет?!.. - а форма одежды?..
- При Сергеиче порядок был! Терема отстроили! Заборы! Никогда выдачу со
Склада не задерживали! Пайки на праздники, у меня паек пятой категории был,
и открытка от месткома!..
- Вы путаете, вы путаете, открытки, - это было до Взрыва!.. Но, -
вспомните, - еще каких-нибудь сорок лет назад запрещали частный излов мышей!
- ... кооператив в Скообл... в Свиблове, - заплетался языком Тетеря, -
от метро пять минут. Район зеленый, понял? Мы не рабиновичи, чтоб в центре
жить!.. И правильно вас всех сажали!

- Позвольте... мы же говорим о Сергей Сергеиче!..
- ...очки напялят и расуждать! Не позволю... крапивное семя! Вдарить
монтировкой... Не тряси бородо-о-ой! Абрам! Ты абрам! Тебе от государства
процент положен, и соблюдай!.. е-мое... а не с иностранцами хвостом
вертеть...
- Но...
- Расплодились, бля! Два процента вам быть велено!.. чтоб у трудового
народа на шее не засиживался!.. Кто все мясо съел? Эпштейн! А?! Сахар
скупили, а мы белое из томат-пасты гони, да? Так?.. Гитлер ты! Жириновского
на тебя нет!
- Но...
- ...сыну костюмчик васильковый чистсшщч... чистошерстяной!.. А ты
сговорился Курилы Рейгану продать!.. Ни пяди!..
- Терентий Петрович!
- Сказал: ни пяди!.. Курилы не отдадим... А столбы свои в задницу себе
засунь! Развели музей в государстве, паразиты! Бензином вас всех... и
спичку!.. и ппппппарламент ваш, и книжки, и академика Ссссссахарова! И...
- А вот тебе, скотина! - вдруг ударил наотмашь багровый Лев Львович. -
Не трогай Андрей Дмитрича!!!
Никакого Андрей Дмитрича в избе не было; а это бывает, когда лишку
выпьешь: в глазах все как бы двоится, и из углов фигуры неведомые, али лица
смотрят; смигнешь, - и нету их.
- Мерзавец! - кричал и Главный Истопник. - Вон отсюда!
- Не тро-ожь! - бушевал Тетеря, отбиваясь мохнатыми локтями. - Русских
бью-у-ут!
- Урка!.. Беспредел!.. Вяжи его!
Повалили стол, покатился жбан; Бенедикт тоже накинулся, помогал вязать
вожжами пьяную скотину; скрутили, выбросили наружу, наподдали пинка
напоследок.
- ...в Свиблове смеситель хромированный стоял! - неслось из метели. - А
у вас ничего на хер не стоит, у пидарасов!..
Если этот смирный, каков же Потап?

ША

Вздымаются светлые мысли
В растерзанном сердце моем,
И падают светлые мысли,
Сожженные темным огнем...

- При Сергей Сергеиче порядок был, - сказал Бенедикт.
- А то! - отозвался тесть.
- Больше трех не собирались.
- Ни в коем случае.
- А сейчас все умные стали, книги читают, распустились. Федор Кузьмич
всех распустил, слава ему.
- Золотые слова! - обрадовался тесть.
- Сергей Сергеич заборы отстроил, а сейчас что?
- Верно!
- Всюду дырья, плетень повален, народная тропа укропом поросла!
- И не говори!
- Самая пустая трава, ни вкусу от нее, ни запаху!
- Ни самомалейшего.
- На пушкина исподнее вешают, наволочки, а пушкин - наше все!
- Все до нитки.
- Это ж он стихи написал, а вовсе не Федор Кузьмич!
- Ни в коем разе.
- Он выше александрийского столпа!
- И-и, мил человек, куда до него столпу!
- А Федор Кузьмич, слава ему, мне по колено ростом будет! А туда же, -
Набольший Мурза, долгих лет ему жизни! Оленьке на коленки садится, как у
себя дома!
- Ну, ну!..
- А что "ну"?..
- Думай дальше!
- Чего думать?
- Что тебе сердце подсказывает?..
Ничего сердце Бенедикту не подсказывало, темно было в сердце, как в
избе зимой, когда свечи все вышли, наощупь живешь; была где-то свечка
запасная, да поди найди ее в кромешном мраке!
Шаришь, шаришь руками, а руки-то, - они слепые, пугливые: найдешь
невесть чего, обтрогаешь, не видючи, душа-то и обомрет: что это?! А ?!
Отроду такого в избе не водилося! Что это?!
Со страху все внутри вдруг как оборвется! Отбросишь это, чего
общупывал-то... Стоишь, замерев, вздохнуть боишься... Боишься шагнуть...

Думаешь: сейчас ступлю, да и попаду ногой на ЭТО...
Осторо-ожно... бо-о-оком... по кра-а-аешку... по сте-еночке... туп,
туп, - и выберешься к двери. Рванешь дверь, - и бежать без оглядки!
...Рухнешь под деревом, али у забора; все внутри колотится. Теперь надо
побираться, огня искать, свечку, может, у кого выпрашивать. Вот, если дадут
свечку-то, - уже легче, не так страшно; вернешься в избу, смотришь, чего это
было такое, - а ничего вроде и нет.
Нету ничего.
А это, бывает, соседи шутят, забавники: пока тебя нет, подложат тебе не
знам чего, чтоб ты со страху разумом повредился; а пока ты туда-сюда
бегаешь, огня добываешь, они это-то, чего подсунули, и заберут, вот и нету
ничего, и не узнаешь, что это было-то.
Сердце ничего не подсказывало, а голова - да, голова подсказывала, - на
то в ней и разум, в голове, - а подсказывала она, что давно еще, еще до
свадьбы - йэх! когда это было-то! - когда был еще Бенедикт юношей диким,
некультурным, необразованным был молокососом, с хвостом и без понятий, -
видел он у Варвары Лукинишны книгу. Теперь уж и не вспомнить, какая то была
книга, большая или малая, и как называлась: от страху, с непривычки ничего
он тогда не понял, а только и понял, что страшно.
Теперь-то, конешно, как человек образованный, тонкий, можно сказать,
искушенный, он бы оценил сокровище: общупал бы, обвертел, посчитал, сколько
страниц и каковы буковки: мелкие али крупные; и надолго ли хватит читать; и,
прочитавши, на которую полку, целуя, ее ставить.
Теперь-то, трепетный, умудренный, он уж знал, что книга, - нежная
подруга, белая птица, маков цвет, - боится воды.
Милая! Воды боится, огня боится, от ветра трепещет; корявые, грубые
пальцы человеческие оставляют на ней синяки, и не пройдут они! Так и
останутся!
А есть которые рук не помывши!..
А есть которые чернилом подчеркивают!..
А есть которые страницы вырывают!..
И сам он прежде был так дик и нелеп, такой кроманьон, что слюнявым
пальцем протер дырку! - ..."и свеча, при которой она читала полную тревог и
обмана жизнь..." - протер, болван, дырку, Господи! прости! - как если бы,
чудом каким разыскав в лесу тайную поляну, - всю в алых тульпанах, золотых
деревах, - обнял наконец сладчайшую Птицу Паулин, и, обнимая, тыкнул бы ей
грязным пальцем в светлый, в саму себя влюбленный глаз!..
Варвара Лукинишна говорила, что книгу дал ей Никита Иваныч, - а вот и
попался, старик, на вранье! Есть, есть у тебя книги, у старого пьяницы,
где-то ты их прячешь, хоронишь, людям добрым не даешь... В избе их нету,
Бенедикт ту избу знал, сиживал... В сарае нету, в сарае мы пушкина резали...
В чулане - одна ржавь... В баньке?..
Бенедикт подумал про баньку и осерчал, сам почувствовал, как личико
вздулось от гневливости: в баньке сыро, любая книга отсыреет. Вот ведь:
приходил, просил, меняться предлагал, подарок ценнейший принес, - не
пожалел; сидел с ними, с Прежними, полдня, чепуху их слушал, - так нет,
врали, притворялись, за нос водили, рыло от него воротили, руками отрицание
делали: нету, мол, у нас книг! нету!.. не взыщи!..
А вонючую скотину, перерожденца, за стол усадили: "да Терентий
Петрович, да как вы считаете, да не угодно ли ржави..." Напоили-накормили,
потом чтой-то осерчали, выкинули его на снег, как мешок... поделом, конешно,
вору и мука.
Да ведь и с Бенедиктом они так же: посмеялись да и выставили несолоно
хлебавши...
А еще старик-то говорил: на небе и в грудях, говорит, одно и то же, и
ты это запомни. А на небе-то что? - на небе мрак да метель, да вихри
мятежные; а в летнее время - звезды: Корыто, да Миска, да Хвощи, да Ноготки,
да Пупок, да сколько их еще! А все они, говорил, в книгу записаны, а книга
та за семью воротами, а в той книге сказано, как жить, а только страницы все
перепутаны... И буквы не наши... А ищи, говорит, - пушкин искал, и ты ищи...
Да уж я ищу, уж сколько народу перетряхнули: Феофилакт, Малюта, Зюзя,
Ненила-заика, Мафусаил с Чурилой, - близнецы-братья; Осип, Револьт,
Евлалия... Авенир, Маккавей, Зоя Гурьевна... Януарий, Язва, Сысой, Иван
Елдырин... Всех крюком зацепили, по полу протащили, все за столы, за
тубареты цеплялись, все истошно вопили, когда на лечение-то их забирали...
Не-е-ет! - дескать, - не на-а-ада-а-а!..
А как же не надо-то, - ведь сказано: книг дома не держать, а кто
держит, - не прятать, а кто прячет, - лечить.
Потому что распустились при Федоре Кузьмиче, слава ему. А кто ж главную
книгу зажал и держит, - главную-то, где сказано, как жить?.. Вот у Клоп
Ефимыча были же книги с ненашими буквами, - на виду, две дюжины сухих и
чистых, не там ли алмазная запись?.. Да нет, - говорит: за семью воротами, в
долине туманной... Значит, думай, Бенедикт...
Пойти Тетерю запрячь. А чтоб не разорялся попусту, лишних слов не
говорил, помалкивал в тряпочку, изготовил ему Бенедикт и тряпочку, а иначе
сказать, кляп; а ветошь свернешь руликом, веревочку проденешь, да рот-то
болтуну и заткнешь: меж зубов тряпочка, завязки за уши продеть. И - с Богом,
галопом, но без песен!

- Ты куды это, Бенедикт, на ночь глядя?
- Да тут... надо мне... об искусстве поговорить...

Пускай глядит с порога
Красотка, увядая, -
Та добрая, та - злая,
Та злая, та - святая;

Что - прелесть ее ручек!
Что - жар ее перин! -
Давай, брат, отрешимся,
Давай, брат, воспарим!

А погоды нехорошие: муть в воздухе и тревога, и метели гнилые, будто с
водою, а снег уж не искрится, как бывало, а как бы липнет. А на углах, на
перекрестках, на площадях народ кучками, - больше трех зараз, - собирается,
то в небо смотрит, то переговаривается, то просто стоит тревожно.
Отчего беспокой в народе?.. Вот прошли мимо двое - на личиках забота,
взгляд бегает. Вот другие пробежали, руками машут. А вон те - каким-то
разговором обменялись, да в дом, да ворота запирать. Бенедикт привстал в
санях, высматривал знакомых: промелькнул, как колесо, Полторак, да и нет
его: он на трех ногах, его разве догонишь.
Вон бабу под локти ведут: сама идти не может, рукой себя в грудь бьет,
вскрикивает: "Ахти мне! Да ахти мне!.." да все оседает. Что такое...
- Константин Леонтьич!!! - крикнул Бенедикт. - Стой, Константин
Леонтьич!.. О чем волнение?
Константин Леонтьич, расстроенный, без шапки, зипун не на ту пуговицу
застегнут, не своим голосом:
- Только что объявили: год високосный!
- Как, опять?..
- Да-да! Мы все так расстроены... Нас пораньше отпустили.
- Отчего же это? - взволновался и Бенедикт. - Причина какая, не
сказали?
- Ничего пока не знаем... Спешу, голубчик, простите великодушно... Жена
еще ничего не подозревает. У нас скотина не убрана, слуховое окно забить
надо, что говорить...
Торопливо пожал Бенедикту руку холодными двумя. Побежал дальше.
Вон оно что... Високосный год: жди несчастий! Волосатые звезды,
недород, худой скот... Злаки в полях вырастут тощие, - это если засуха; а
коли, наоборот, наводнения, бури, - попрут хвощи в рост, словно бы их водой
раздует, вырастут выше деревьев, корнями взроют глины, на которых городок
наш стоит: пойдут оползни, новые овраги... Леса обсыплет ложными огнецами;
только зазеваешься, - ан, и чеченец нападет, а то и мамай какой! А если лето
выпадет холодное, бурное, с ветрами, так, чего доброго, и гарпии проснутся!
Не приведи Господь!
А отчего одни года случаются високосные, а другие - простые, обычные?
Неведомо! А что делать? Ничего не поделаешь, терпеть!
А только в народе всегда волнение поднимается, злоба, неудовольствие, а
почему? а потому что нет, чтобы год-то этот плохой как-нибудь покороче
сделать, так наоборот: нарочно издеваются, делают его длиннее. Вставляют
лишний день: вот, дескать, вам! на-ко! А ведь лишний день - это и работа
лишняя, и налоги лишние, и всякая людская тягота, - хоть плачь! А вставляют
его, день-то этот, в феврале, и стих есть такой:

Февраль! Достать чернил и плакать!

- ну, это про писцов, но и другие работники плачут, - повара,
древорубы, а уж кто на дорожные работы призван, о тех и говорить не
приходится!
Но есть и такие, которые говорят: оно конешно так, работа лишняя, это
да, но ведь и жизни прибавляется, верно? Лишний день на белом свете
поживешь, лишний блин съешь, али там пирожок! Разве плохо? Так бы, глядишь,
помирать надо, - ан нет, еще восход встретишь, солнышко, а вечером сплясать
да выпить! Только вот лучше прибавляли бы этот день не зимой, когда жить
тошнехонько, а летом, в хорошую погоду.
Сейчас, прям! Жди! В хорошую! Кабы они хотели облегчение народу
сделать, они бы день-то этот прибавляли не в високосный год, а в простые, да
не день, а два, ну три, а то и неделю, да объявляли бы выходной!
...Меж тем доехали до избы, где Варвара Лукинишна жила.
- Стой тут.
Тетеря помычал под кляпом, глазами поворочал.
- Я сказал: стой и молчи.
Нет, опять мычит, валенком показывает.
- Ну что тебе? Что?
Валенок снял, руку выпростал, кляп отвязал, цыкнул плевком:
-...говорю: знаю это место.

- Ну и что? Я тоже знаю.
- Ты знаешь, как груши околачивать, а я знаю, что тут бензоколонка
была.
- Мало ли где чего было.
- А где бензоколонка, там горючее. Под землей. Спичку бросить, бздык! -
и летим.
Бенедикт подумал.
- Зачем?
- Не зачем, а куда. К такой-то матери.
Бенедикт открыл рот, чтобы напомнить: "закрой пасть, твое место в
узде", но знал ответ и не стал нарываться на обидные грубости; у него уже и
мозоль на ноге наросла от пинков, а скотине хоть бы что, пинай его - не
пинай, он привыкши; так что говорить он не стал, подержал рот открытым и
снова закрыл, как было.
- Бензин, говорю. Тут его хоть жопой ешь... Бензин, бензин, ферштейн? -
вода такая, но - горит. - Тетеря засмеялся. - Гори, гори ясно, чтобы не
погасло! Птички летят, колокольчики звенят... Цыгарку-то оставь мне, пока ты
там того-этого.
- Еще чего!
- Ну и хрен с тобой. Фашист.
Хуже собаки эти перерожденцы, собаку обматеришь, - ей и ответить
нечего. Гав, гав, - и весь ее ответ; стерпеть можно. Эти же говорят без
умолку, пристают к людям. Сядешь в сани, - сразу начинается: и дорога ему не
такая, и переулок паршивый, и перекресток перегорожен, и государство
неправильно управляется, и мурзы не с теми рылами, и что бы он с кем сделал
вот ужо погоди дай ему волю, и кто виноват, и как он в древности с братаном
пил, и что пили, и сколько могли выжрать, и что купил, и где отдыхал, и как
рыбу удил у матери в деревне, и какой у ней двор был крепкий: свое молочко,
свои яички, что еще надо; и какого кота задавил, и что всех их давить надо,
чтоб знали, и с какими бабами шутки шутил, и как одна Генеральша без него
жить не могла, а он ей: все, прошла любовь, не жди, не надейся, а она: нет,
мое сердце разобьется, проси, что хочешь; и что почем когда стоило, а
послушать, - так ничего не стоило, хватай да уноси; а еще замечания
прохожим, а еще бабам и девушкам срамные выкрики, а опосля всего и выходит,
что нет, чтоб прямо ехать, а норовит кружным путем.
Теперь говорит: вода пинзин, - сама вода, а сама горит. Где же видано,
чтоб вода горела? - никогда этого не бывало, и помыслить нельзя! Не сходится
вода с огнем, нельзя им; вот разве когда люди стоят да на пожар смотрят, - а
в глазах у них, будто в воде, огонь плещет, отражается; а сами-то стоят
столбом, замеревши, как околдованные, - вот тогда да; ну дак это же морок,
наваждение одно! Нету в природе указания такого, чтоб вода горела. Разве что
пришли Последние Дни?.. - не может того быть, и думать не хочу... А другое,
что год объявлен високосный. А, должно быть, так: знамения нехорошие, и
метель что-то липкая, и в воздухе как бы гудит.

Отворил забухшую дверь; чмокнула, как поцелуй; за ней вторая: меж
дверями сенцы у ней. Маленько постоял, склонив ухо; прислушивался. Балахон
надевать не стал, хоть и положено: маленькое своеволие допустил; что ж...
служба, конечно, государственная, но на всякой службе своему человеку,
близкому, али родственнику послабление допускается.
Поколебался: крюк в сенцах оставить, али сразу с собой взять? Тут ведь
как: ежели крюк с собой внести, больной голубчик догадается и сразу в крик;
а где крик, там и суета: кто об стол головой бьется, кто об тубарет али
печку; помещение тесное, особо не развернешься, стало быть в руке того
размаху, свободы той нету. Это хорошо на воздухе науку отрабатывать, али
сказать, тренироваться; ведь как санитаров учат? - кукол больших
нашьют-навертят, идолов из ветоши; вот на траве-мураве и отрабатываешь
приемы-то: рывок от плеча, захват с поворотом, подтягивание, али другое что.
На воздухе оно легко идет, а в избе, али сказать, в конкретных условиях, оно
уж не так. Нет.
Перво-наперво, кукла: она ж по избе не бегает, верно? истошным голосом
не вопит? за стол, за тубарет не цепляется? - брык, и лежит безмолвствуя, не
внемля ничему, все как по-писаному, али сказать, по инструкции. А голубчик -
он живой, он суетится.
Это одна трудность. А другая, - это вот, конечно, что помещение тесное.
Это, прямо сказать, недосмотр. Недоработка.
Так что не всегда есть возможность соблюдать все государственные
правила; отсюда и послабления; конечно, можно спорить, но - "суха теория,
мой друг, а древо жизни пышно зеленеет".
Бенедикт поразмыслил и оставил крюк в сенцах. Приотворил вторую
дверь-то, всунул голову:
- Ку-ку-у! А кто к нам пришел!..
Ни звука.
- Варвара!..
- Кто там? - шепот тихий.

- Большой и нехороший! - пошутил Бенедикт.
Никакого отзыва, шорох один. Бенедикт вдвинулся в горницу, огляделся:
чего она делает-то? Лежит на лежанке, в тряпье, а это только называется, что
Варвара Лукинишна: один глаз из тряпья виден, а остальное - все гребешки,
гребешки, гребешки, гребешки, гребешки, гребешки, - видать, за то время, что
Бенедикт ее не видел, ее всю гребешками обсыпало.
- Ах, это вы? Навестить? - говорит. - А я вот приболела... На работу не
хожу...
- Но?! - озаботился Бенедикт. - А что такое?
- Не знаю,

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.