Жанр: История

Кысь

сторінка №35

о ли? Да где ж
мы огонь возьмем? Это ж тайна! Это ж нельзя знать! Откуда он берется? Вот
разве у кого изба загорится, - это да, это все сбегутся и давай себе в
горшки угольков набирать. Тогда конешно. А ежели по всему городу печи
погаснут? А?! Жди грозы-молоньи? Мы ж все помрем дожидаючись!
А Никита Иваныч: а трением, юноша, трением. Попробуйте, а я бы и рад,
да стар уже. Не могу.
А Бенедикт: ай да ну вас, Никита Иваныч. Старый, а похабничаете. Ну вас
совсем.

- Портрета его, - сказал Никита Иваныч, - у меня, к сожалению, нету, о
чем вечная моя печаль и терзание. Не уберег. Что спасем из горящего дома?
Что унесем с собой на необитаемый остров? - вечный вопрос! А ведь долго
когда-то препирались всуе на летних верандах, на зимних кухнях, а то со
случайными попутчиками на междугородных поездах! Какие три книги самые
ценные в мире? Какие дороже всего сердцу? Вот ты, юноша, что бы вынес из
горящего дома?
Бенедикт крепко, честно подумал. Изба представилась. Как войдешь, - на
правую, значит, руку, - стол с тубаретом. Стол эдак к окну придвинут, чтоб
светлее; на столе, понятное дело, свеча, ну а уж у стола - тубарет. Одна
ножка у него подгнила, а подправить - руки не доходят. Потом там дальше
вдоль стены - еще стуло. Раньше на нем матушка сидела, а теперь никто не
сидит, а Бенедикт на него другой раз зипун вешает али одежу бросает. Так, а
больше там ничего нету. От того угла, стало быть, другая стена отходит, и
там уж лежанка. На лежанке, известно, тряпье. Над лежанкой, на стене, полка
приколочена, на полке книги стоят, ежели воры не украли. Под лежанкой, как у
всех - короб для дряни всякой, для нужного мусора, который выбросить жалко,
для инструмента, - гвозди там, другое что. В изголовьи лежанки - опять угол.
На третьей стене-то, это которая как взойдешь, напротив тебя будет, - печь.
Ну что печь! Она и есть печь. Все про нее понятно. Споверху на ней тоже
лежанка, кто тепло любит, спонизу в ней еду варят. Заглушки, засовки,
загашнички, заслонки, воротильнички, потайные схоронилища - все на печи. Вся
она вокруг себя веревками обмотана: сушить что, али так, для красоты
развесить. И такая она, печь-то, широкая, такая, сказать, толстозадая, что
на четвертой стене и места, почитай, ни для чего не осталось: пара крючков,
- шапку вешать, да полотенце, да и все тут. Ну и дверь в чулан, конечно, где
ржавь храним, грибыши сушеные.
Что бы вынести, если, не дай Бог, пожар? Ржавь? - да ну ее! - всегда
новой набрать можно. Миску новую? - тоже выдолбить можно. Стуло жалко
немного, стуло еще давнишнее.
- Я бы стуло вынес, - сказал Бенедикт.
- Да?! - изумился Никита Иваныч. - Почему?!
- Матушкино.
- Ах, ну это понятно. Сентиментальная ценность. Ну а книги? Книги тебе
не дороги?
- Книжицы, Никита Иваныч, я прямо вот как обожаю, да что в том? Ежели
надо, я всегда заново перекатаю. А то на мышей сменяю. Да и потом, Никита
Иваныч, ведь если пожар, не приведи Господь, - они ж первые загорятся. Пых!
- и нетути. Это же дрянь, береста, матерьял пустой.
- Но слово, начертанное в них, тверже меди и долговечней пирамид! А?
Скажешь нет?
Никита Иваныч засмеялся и похлопал Бенедикта по спине, будто
откашляться помогал.
- Ведь и ты, юноша, причастен! Причастен! - даром, что раззява,
невежда, духовный неандерталец, депрессивный кроманьон! А и в тебе провижу
искру человечности, провижу! Кое-какие надежды на тебя имею! Умишко у тебя
какой-никакой теплится, - продолжал оскорблять Никита Иваныч, - душа не без
порывов, н-да... "Суждены вам благие поры-ы-ы-вы, но свершить ни-чччче-го не
дано!" - пропел Никита Иваныч омерзительным голосом, как козляк проблеял. -
Ну а мы с тобой вот и свершим что-нибудь симпатичное, душепользительное...
Есть в тебе, пожалуй, какой-то артистизм...
- Никита Иваныч! - обиделся Бенедикт. - Да что же вы все слова какие!..
Лучше бы сразу ногой пнули, ей-Богу, что же вы обзываетесь!..
- Да, так вот, - рассуждал старик, - портрета его у меня нету, но я
тобой поруковожу. Росточка он был небольшого.
- А вы сказали: гигант, - Бенедикт утер нос рукавом.
- Гигант духа. Вознесся выше он главою непокорной...
- ...александрийского столпа. Знаю, переписывал. Дак мы ж не знаем,
Никита Иваныч, сколько в том столпе аршин.
- Неважно, неважно! Вот из этого бревна, - другого, извини, нету, - вот
из этого бревна мы его и извлечем. Мне, главное, голову склоненную и руку.
Вот так, - изобразил Истопник. - На меня смотри. Голову режь курчавую, нос
прямой, лицо задумчивое.
- Борода длинная?
- Без бороды.

- Совсем?!
- Сбоку вот эдак - бакенбарды.
- Как у Пахома?
- Ты что! Раз в пятьдесят поменьше. Значит так: голова, шея, плечи, и
руку, руку главное. Понял? - локоть согни.
Бенедикт постучал валенком по бревну. Звенит; древесина хорошая,
легкая. Но плотная. И сухая. Хороший матерьял.
- Дубельт? - спросил Бенедикт.
- Кто?!?!
Старик заругался, заплевался брызгами, глазенки засверкали; чего
взбеленился - не пояснил. Красный стал, надулся как свеклец:
- Пушкин это! Пушкин! Будущий!..
Вот кто после этого кроманьон? Кто не ВРАСТЕНИК-то? Почему и дела с
ними никакого не сделаешь, с Прежними: кричат не вовремя, ругаются ненашими
словами, дергают тебя не знам с чего, вечно недовольны: ни шутки хорошей не
понимают, ни пляски, ни игр наших, никакого выражения народного, душевного,
все-то у них: "О-о! Ужас!" - когда никакого ужаса.
Ужас, это как? - это когда Красные Сани скачут, тьфу, тьфу, тьфу, нет,
нет, нет; не меня, не меня; али когда про кысь подумаешь, вот это ужас.
Потому что тогда ты - один. Совсем один, без никого. И на тебя -
надвигается... Нет!!! - и думать не хочу... А какой же ужас, когда хороводы
водим да в поскакалочку, к примеру, играем?
А игра хорошая. Вот гостей созовешь, перво-наперво все в избе
приберешь. Локтем со стола объедки на пол сгребешь: эй, мышь, набегай!
Мусор, что в доме набрался, под лежанку, конечно, валенком затолкаешь,
чем-нибудь там загородишь, чтоб не торчало. Тряпье на лежанке разгладишь:
простынь там, одеялко расправишь гладенько. Если простынь уж очень грязная,
так и постираешь. А нет - и так сойдет. Ежели где завалялся подзор вышитый,
али полог, - обтряхнешь, вдоль печи красивенько приладишь, будто всегда так
и было. Свечки зажжешь, всюду налепишь, не пожалеешь, чтоб светло и
празднично. Закусок, жаркого наваришь-нажаришь, все на столе рядками
порасставишь. Браги жбан на стол выставишь, еще другие жбаны в холодке, в
чулане наготове держишь. Но и гости тоже принесут, с пустыми руками кто же в
дом завалится? михрютка разве какой, худозвонище, писяк звезданутый.
Беспременно надо в дом подношеньице... Вот соберутся, чистые,
намытые-начесанные, одежа свежая, если у кого нашлась. Шутки, смех.
Спервоначалу за стол. Лепота на столе! Мыши печеные, мыши отварные, мыши под
соусом. Хвостики мышиные маринованные, икра из глазок. Потрошки квашеные
тоже с квасом хорошо идут. Лепешки постные из хлебеды. Грибыши по сезону.
Кто побогаче - блины. Кто совсем в достатке живет - ватрушка. Вот сели,
благословясь, браги налили, хватанули по первой, - понеслось... Тут же сразу
по второй. Вот в голову стукнуло, забирать стало. Хорошо! Если ржавь
хорошая, забористая, так и не заметишь, что еды-то мало. Наелись,
отвалились, - по третьей-четвертой, - это уж и забыли когда было, на десятую
переваливаем. Курим, смеемся. Сплетни сплетничаем, чего с кем было друг
другу рассказываем, врем. Если бабы в гостях - с бабами заигрываем: щиплем
там, руками хватаем, интересуемся. Песню с притопом хором грянем:

Эх, сыпься, горох,
На двенадцать дорог!
Когда буду помирать,
Тогда буду подбирать!

Ну а потом играть. Вот в поскакалочки игра хорошая, веселая. Значит,
так. Правила такие. Свечки потушить, чтоб темно было, сесть-встать где
попало, одному на печку забраться. Сидит он там, сидит, да ка-а-ак прыгнет с
криком громким, зычным! Ежели на кого из гостей попадет, дак непременно
повалит, ушибет, али сустав вывихнет, али еще как пристукнет. Ежели мимо, -
дак сам расшибется: голову, али колено, али локоть, а то и ребро переломит:
печь, - она ж высокая. Об тубарет в темноте удариться можно, - будь здоров!
Об
стол лбом. Вот ежели не разбился, опять на печь лезет, а ежели из игры
выбыл - другому уже невтерпеж: пустите, теперь я прыгну! Вопли, крики, смех,
- право, уписаешься, такая игра чудесная. А потом свечки зажжем да и
смотрим, кто как повредился. Ну, тут, конечно, еще больше хохоту: вот ведь
только что был у Зиновия глаз, - ан и нетути! А вон у Гурьяна рука
надломивши, плетью висит, какой теперь с него работник?
Конешно, ясное дело, ежели мне кто член какой повредит, урон тулову
причинит, это не смешно, это я осерчаю, спору нет. Тут и рассуждать нечего.
Но это если мне. А если другому - тогда смешно. А почему? - потому что я -
это я, а он - это уж не я, это он. А Прежние говорят: о! ужас! как можно! -
а того не понимают, что если бы все по-ихнему было бы, то и смеха, веселья
никакого на свете бы не было, а сидели бы все по домам постные и унылые, и
ни тебе приключений, ни плясок вприсядку, ни визгу бабьего.
А еще мы в удушилочку играем, и тоже занимательно: подушкой на личико
навалишься и душишь, а тот-то, другой, брыкается, вырывается, а вырвется -
весь такой красный, вспотевши, и волоса врозь, как у гарпии. Редко кто
помирает, народ же у нас сильный, сопротивляется, в мышцах крепость большая,
а почему? - потому что работает много, в полях репу садит, каменные горшки
долбит, снопы вяжет, деревья на бревна рубит.

А не надо оскорблять, говорить, что умишко у нас еле теплится: ум у нас
прозорливый, соображаем небыстро, но хорошо. Вот соображаем: дерево дубельт
- хорошее
дерево для буратины, и на ведра хорошо, и бочки из него знатные. Клель
- тоже отличное дерево, и на веники самое оно, и орешки вкусные, и много
чего, но резать символ с него несподручно, потому что смола, натеки большие,
липкие. Береза - смотреть на нее хорошо, а ствол тонкий и кривой, резать
трудно. У Окаян-дерева ствол еще тоньше, все узлами, шишками, колтунами,
одно слово: Окаян-дерево! Верба - негоже, сусень - волокнистый очень,
хватай-дерево - круглый год мокрое. Много еще всяких пород, али сказать,
разновидностей, еще когда их пересчитаешь, а мы все, почитай, знаем. Вот
сейчас кору обдерем, долотом ямки наметим... к свадьбе и спроворим идола.
Бенедикт вздохнул, пошептал, плюнул, все как полагается, и - Господи,
благослови! - топориком вдарил по дубельту.

ОН

Терем у Оленьки, у семьи ихней, с улицы не видать. Забор высокий,
глухой, островерхий. Посередь - ворота. В воротах - кольцо каменное. От
ворот сбоку - будка. В будке холоп.
Бенедикт, когда с Оленькой сговаривался, хотел вперед себя сватов
выслать. Оно как-то легче, когда сваты за тебя все что надо скажут, по рукам
ударят, сговорятся. Расхвалят тебя за глаза: мол, он у нас и такой уж, и
сякой уж, и разэдакий, не мужик, а розан в цвету, ясный сокол. Но Оленька
замялась: нет, не надо сватов... мы семья современная... не надо. Сами
приходите. Сядем рядком, поговорим ладком... Покушаем...
Гостинцы взял: мышей связку, жбан квасу, - чтоб не с пустыми руками в
дом приходить, - и букет колокольчиков.
Вроде все путем. А боязно. Что будет?
Подошел к воротам, постоял. Из будки холоп вышел. Недовольный.
- К кому?
- Ольги Кудеяровны сослуживец буду.
- Назначено?
- Назначено.
- Обожди тут.
Холоп в будку возвернулся, долго берестой шуршал.
- Как звать?
Бенедикт сказал. Опять холоп берестой пошуршал.
- Проходи.
Калитку малую в заборе отворил, - Бенедикт прошел. А там другой забор,
аршин на пять от прежнего отступя. И еще будка, а в ней тоже холоп, еще
недовольней прежнего.
- К кому?
- Ольги Кудеяровны сослуживец.
- Что несешь?
- Гостинцы.
- Гостинцы сдать.
- Как это... Я ж в гости зван, как я без гостинцев?
- Гостинцы сдать и вот тут расписаться. - Холоп Бенедикта будто и не
слышал. Бересту развернул и записал: "Мышь домашняя бытовая - дюжина. Квасу
жбан деревянный малый - один. Цветки синие полевые - пучок".
Бенедикт вдруг - к месту, не к месту, - рассердился:
- Цветки не отдам!!! Не имеете права!!! Я в гости самолично Ольгой
Кудеяровной приглашенный!!!
Взял, да перед тем как расписаться, "цветки" и вычеркнул.
Холоп подумал-подумал:
- Пес с тобой. Проходи.
Как выразил-то нехорошо, - "пес". Но пропустил. За второй забор
пропустил, - а там третий. У третьих ворот два холопа с лавки поднялись, не
говоря худого слова, а и доброго не говоря, Бенедикта с ног до головы всего
ладошами обхлопали: видать, дознавались, не запрятал ли чего в штанах да под
рубахой. А только ничего лишнего, кроме хвостика, у него не было.
- Проходи.
Бенедикт думал, там опять забор, а нет, забора не было, а только
открылся сад-палисад с деревьями да цветами, да всякими пристройками, а
тропки желтеньким песком усыпаны, а в глубине сада - терем. Вот раньше
Бенедикт не боялся, а тут забоялся: никогда он такого благолепия и богатства
не видывал. Сердце в груди заколотилося, а хвостик из стороны в сторону:
туда-сюда, туда-сюда, - замахал. И в глазах притемнилось. Не помнил, как его
и в дом-то ввели под белые руки.
Вот холопы-то его ввели, да в палате одного и оставили. Сколько-то
времени прошло, - вроде зашуршало за дверями. Зашуршало, двери отворилися, -
и выходит Сам. Папенька Оленькин. Добра этого хозяин. Тесть будущий.
Заулыбался.
- А добро пожаловать. Ждем. Бенедикт Карпыч? А меня звать Кудеяр
Кудеярович.

И смотрит. И Бенедикт смотрит. А сдвинуться не может - ноги будто к
полу приросли.
Росту Кудеяр Кудеярыч большого, али сказать, длинного. И шея у него
длинная, а головка маленькая. Поверху головка вроде лысоватая, а окрай плеши
- волос венчиком, бледный такой волос, светленький. А бороды нет, один рот
длинный, как палочка, и углы у него вроде как книзу загибаются. И он этот
рот то приоткроет, то призакроет, будто ему дышать непривычно, дак он
по-всякому пробует. А глаза у него круглые и желтые, как огнецы, и на дне
глаз вроде как свет светится.
Рубаха на нем белая, просторная, враспояску. Порты широкие, книзу-то
пошире. На ногах - лапти домашние.
- Что встали, Бенедикт Карпыч? К столу прошу.
И под локоток в другую горницу подталкивает. А в другой горнице стол
накрыт. И-и-и-и-и! - чего только нет на столе на том! От одного края до
другого - миски, миски, блюда всякие, котлы да тарелки! Пирожки без счету,
блины-оладьи, пампушки витые, кренделя, вермишель разноцветная! А гороху! а
из хвощей снопы сделаны да по углам расставлены! а грибыши! - цельные тазы,
и с нависанием: сейчас через край поскачут. А птички цельные, махонькие, в
тесто завернуты: с одного конца ножки торчат, с другого - головка! А
посередь стола - туша мясная: никак, козляк! Цельного козляка на стол
потратили, а ведь того козляка еще поди вырасти! А, знать, правильно у него
гостинцы отобрали: куда ему со своими мышами да супротив козляка!
А за столом Оленька сидит, нарядная, зарумянившись, и глазки потупила;
вот как она Бенедикту в видениях представлялась, так и сидит: блуза на ней
белая, шейка бусами обмотана, головка гладенько причесана, на лбу лента! А
как Бенедикт в горницу взошел, так Оленька еще больше раскраснелася, а глаз
не подняла, только сама себе улыбнулася.
Страшно!
А с другой стороны горницы еще одна дверь отворилась, и входит теща.
Али, сказать, вплывает: баба толщины необъятной, половина уж в горнице,
здоровается, а другая половина еще и в двери не взошла, ждать надо.
- А это, - тесть говорит, - супруга наша Феврония. Роду стариннейшего,
из французов.
- Така у нас семейная легенда, - говорит теща.
Бенедикт теще в ножки упал, рукой поклон отмахнул, другой рукой букет
колокольчиков сунул.
- Кушанья стынут, - говорит теща. - Откушайте, не побрезгуйте.
Сели за стол, на лавки. Бенедикт напротив Оленьки, тесть с тещей по
бокам.
- Накладывайте, - теща говорит.
Бенедикт опять заробел: как себя держать-то? Ежели он себе много
наложит, подумают: о, какой зять прожорливый! Такого, небось, не прокормишь!
А если мало возьмешь, подумают: о, какой зять слабосильный! Небось и гвоздя
не забьет. Пирожок, что ли, взять. Потянул руку к пирожку, и все на эту руку
посмотрели. Отдернул.
- Мы любим много кушать, - теща говорит. Наложила себе. И Кудеяр
Кудеярыч наложил. И Оленька. Бенедикт опять руку потянул, - к оладьям, и
все: раз! - и посмотрели. Опять отдернул.
Жуют.
- Стало быть, - говорит тесть, - жениться хотите.
- Хочу.
Опять молчат да жуют. Бенедикт в третий раз думал чего-нибудь себе на
тарелку наложить, только руку приподнял, а они опять - глядь!.. И у тестя в
глазах будто огонь какой блеснул. Что такое...
- Жениться - дело сурьезное... Я вот, когда на супруге своей Февронии
женился, так ей и сказал: это дело сурьезное.
- Да, мы на свадьбе много поели, - теща.
- Хорошо поели на свадьбе, - тесть.
Намекают они, что ли? У Бенедикта хвостик от волнения стал легонько об
лавку постукивать.
- Почему плохо кушаете? - теща опять.
Ай, была не была. Руки вытянул, козляка ножку отхватил, на тарелку себе
плюхнул, и еще вермишели сверху. И хвощей взял. И как он это сделал, так
вдруг у них у всех в глазах-то опять будто свет какой мелькнул, как все
равно луч.
- Стало быть, к семейству нашему присоединиться желаете, - это тесть.
- Желаю.
- Трудностев семейных не боитесь? Хозяйство вести - не бородой трясти.
- Не боюсь. Я на всякое дело сподручный.
- На всякое?
- Ага.
Тут под столом чего-то прошуршало. Мышь, должно быть.
- Ну а ежели дело очень сурьезное?
- Готов. Пожалуйста.
- О как.

Тут за столом вроде бы опять чуток светлее стало. Бенедикт себя
пересилил, глаза поднял, посмотрел, - а у тестя в глазах, точно, чего-то
светится. Как если б огнец через себя огонь пропускал. И в горнице, - вечер
уже смеркаться начал, - от этих глаз лучи исходят. Вот как от лучины, если
на нее через кулак смотреть: кульком кулак свернуть и смотреть. Как дорожка
лунная. Смотрит тесть в свою тарелку, а все, что в ней наложено, и в
сумерках видать. Смотрит на стол, - и как огнем шарит, освещает. На
Бенедикта посмотрел, - еще больше свету подпустил, так что Бенедикт
отморгнулся и головой дернул.
А Оленька тестю:
- Папенька, контролируйте себя.
Бенедикт покосился вбок, - такие же лучи теща пускает. И Оленька. Но
послабже.
И опять под столом прошуршало. И хвостик у него забился пуще прежнего.
- Вы себе побольше накладывайте, - говорит теща. - У нас вся семья
очень много кушает.
- Стариннейшего роду, из французов, - подтвердил тесть.
- Вермишельки еще возьмите.
- Благодарствуйте.
- Но а мыслей у вас каких неподходящих не водится? - опять тесть.
- Каких мыслей?
- Всяких мыслей неподходящих, - своеволия, али злоумышления какого...
- Никаких таких мыслей у меня не водится, - испугался Бенедикт.
- Ну а насчет душегубства как?
- Какого душегубства?..
- Мало ли... А не думается ли: вот женюсь, да тестя с тещей изведу, да
сам себе все их добро и заберу?..
- Вы что?..
- Нет?.. А не думается ли: вот бы их загубить, а самому на их место
засесть, да день-деньской яства кушать?..
- Да что же вы это такое говорите?.. Да с чего?.. Кудеяр Кудеярыч?! Да
я...
- Папенька, - Оленька опять голосок подала, - контролируйте себя.
А под столом опять что-то заскреблось, - ну просто вот совсем рядом.
Бенедикт не выдержал, локтем кусок хлеба нарочно со стола спихнул, и
нагнулся, будто поднять. А под столом - ноги тестя в лаптях. А сквозь те
лапти - когти, длинные такие, серые, острые. И теми когтями он пол под
лавкой скребет, и уже наскреб целую горку, - лежит как все равно волосы, али
солома какая кудрявая, светлая. Посмотрел - и у тещи когти. И у Оленьки. У
Оленьки поменьше будут. Кучка под ней поменьше наскребана.
Бенедикт ничего не сказал, - чего тут скажешь? Взял и оторвал себе еще
козляка кусок. И хвощей цопнул - много. Очень много.
- Но а скажите, - тесть продолжал, - а не приходят ли такие мысли:
дескать, не так живем, неправильно жизнь наша устроена?..
- Нет, не приходят.
- А не приходят ли мысли: найти виноватого, да и удавить его, али в
бочку головой?
- Не приходят.
- А то хребтину переломить, али с башни оземь сбросить?..
- Нет, нет!
- А что это так стучит-то? - Теща голос подала. - Вроде стук какой?..
Бенедикт быстро под себя руку сунул и хвостик зажал.
- А не приходят ли мысли: дескать, мурзы во всем виною, а сковырнуть
их?..
- Нет!!!
- А Самого-то Набольшего Мурзу никогда сковырнуть не замышлялось?..
- Нет!!! Нет!!! Не понимаю вашего разговору!!!
- Как же не понимать?.. Самого-то Набольшего Мурзу, говорю, Федора
Кузьмича, слава ему, сковырнуть мечтаний не было?..
- Кудеяр Кудеярыч!!!..
- Контролируйте себя, папенька...
- Ну хорошо... А вот чего покажу...
Тесть из-за стола встал, в другую горенку сходил, и - книгу выносит.
Старопечатную. Бенедикт обе руки под себя заложил и крепко там держал.
- Чего покажу... Это видел?
- Никогда!!!
- А что это, знаешь?
- Нет!
- А если подумать?
- Ничего не знаю, ничего не видел. Не слыхал. Не понимаю, не хочу, не
мечтал.
Тесть книгу на коленях разложил, свет на нее пустил и страницы
переворачивает.
- Хочешь такую?.. Подарить тебе?.. Хорошая!..
- Ничего не хочу!!!

- А жениться?..
Жениться!.. Бенедикт чуть не забыл, - от страха, тоски, непробудного
позора, зажатого в кулачках под туловом, - что ему жениться надо. Жениться!
- как ему и в голову-то это дело прийти могло! Вознесся, дубина, пес
приблудный! Мало ему было Марфушки, Капитолинки, Верки Кривой,
Глашки-Кудлашки да и других многих! Ишь, на какую девушку размахнулся:
глазки долу, личико белое, коса в пять аршин, подбородок с ямочкой, на ногах
когти! Бежать! Право, бежать, - котомку за плечо да и бежать, на восход ли,
на юг ли, без оглядки, до самого до Море-окияна, до синего простора, до
белых песков!
А Оленька глаза подняла, да свет-то глазами пустила, красноватый такой,
слабенький, словно ложный огнец на темном стволе повернулся, да бровки-то
возвела под самую ленту, да усмехнулась красным ротиком, да блузу белую свою
на грудях оправила, да плечиком повела:
- Экий вы, папенька, шалун неуемный. Все уж промеж нами сговорено.
Обнимайте зятя.
- Так... Сговорено. За папенькиной спиной сговорилися... Папенька
день-деньской трудится, рук не покладает... Все хочет как лучше... Всех
насквозь вижу! - крикнул вдруг тесть.
- Право, папенька... Не вы один такой...
- Не нашей он породы! - крикнул тесть.
- Папенька, вы не на службе!
- А что за служба такая? - прошептал Бенедикт.
- Как что за служба? - удивилась теща. - Ужли не знаете? Кудеяр
Кудеярыч у нас - Главный Санитар.

ПОКОЙ

На работу Бенедикт ходить бросил. А зачем? Все равно пропадать. На его
счастье, тут и лето настало, писцам отпуск вышел. А не то забрали бы его на
дорожные работы, как Праздношатающегося. Пора уж было репу сажать, да тоска
навалилась такая, что никакого прежнего к репе настроения у него не было.
Сходил в дальнюю слободу, купил у голубчиков гонобобелю. Нюхал. Не сильно
полегчало. На лежанке лежал. Плакал.
К Никите Иванычу ходил, пушкина из бревна помаленечку резал. Головка у
идола уже круглилась, большая, как котел. Унылая. Нос на грудь свесился.
Локоть торчал, как просили.
- Никита Иваныч. Как вы сказали, хвост-то этот называть?
- Атавизм.
- А какой еще атавизм бывает?
- М-м-м... Женщины волосатые.
- А когти?
- Не слыхал. Нет, наверно.
К Марфушке думал сходить. Передумал. Шутить скучно было, а в воплях ее
да оладьях не было уж того интересу.
Сходил к дому, где Варвара Лукинишна жила. Посмотрел через забор. Белье
на веревках висит. Во дворе желтунчики выросли. Не зашел.
Ржави выпил бочки три, хотел забыться. Так и ржавь в голову не взошла,
зря живот надул. Уши - да, уши как бы слегка оглохли, это да. Взор тоже
помутился. Но в голове ясность невозможная, али сказать, простор, и в
просторе - пусто. Степь.
Хотел котомку собрать, - и на юг. Палицу вырезать большую, - от
чеченцев отбиваться, - и к морю. А какое то море - кто знает. Кто как хочет,
так его себе и представляет. Пешего ходу, говорят, три года. А Бенедикту так
представлялось: выходит он на высокую гору, а с нее окрест далеко видать.
Смотрит вниз, - а там море: вода большая, теплая, синяя, и вся плещет,
вся-то она играет да плещет! А волна по ней бежит мелкая да кудрявая, с
белым завитком. А по морю тому все острова, острова, - как шапки
островерхие. Да все зеленые, да той зеленью аж кипят. А по зелени - сады
цветные, невиданные. А в тех садах растет дерево Сирень, про которое матушка
сказывала. А цветки у той Сирени как кипень синяя, колокольцами, до земли
свисают, на ветру полощутся. А на самом на верху, на макушке у тех островов
- города. Стены белые, каменные, опояской. А в стенах ворота, а за воротами
дорога мощеная. А по дороге на гору пройтить, - и будет терем, а в тереме -
лежанка золотая. На той лежанке - девушка, косу расплетает, один волос
золотой, другой серебряный, один золотой, другой серебряный... А на ногах у
ней когти... Вот она когтем-то зацепит... когтем-то.. .
...А то хотел на восход. Идешь, идешь... травы все выше да све

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.