Жанр: История
Кысь
... А только в народе всегда волнение поднимается, злоба, неудовольствие, а
почему? а потому что нет, чтобы год-то этот плохой как-нибудь покороче
сделать, так наоборот: нарочно издеваются, делают его длиннее. Вставляют
лишний день: вот, дескать, вам! на-ко! А ведь лишний день - это и работа
лишняя, и налоги лишние, и всякая людская тягота, - хоть плачь! А вставляют
его, день-то этот, в феврале, и стих есть такой:
Февраль! Достать чернил и плакать!
- ну, это про писцов, но и другие работники плачут, - повара,
древорубы, а уж кто на дорожные работы призван, о тех и говорить не
приходится!
Но есть и такие, которые говорят: оно конешно так, работа лишняя, это
да, но ведь и жизни прибавляется, верно? Лишний день на белом свете
поживешь, лишний блин съешь, али там пирожок! Разве плохо? Так бы, глядишь,
помирать надо, - ан нет, еще восход встретишь, солнышко, а вечером сплясать
да выпить! Только вот лучше прибавляли бы этот день не зимой, когда жить
тошнехонько, а летом, в хорошую погоду.
Сейчас, прям! Жди! В хорошую! Кабы они хотели облегчение народу
сделать, они бы день-то этот прибавляли не в високосный год, а в простые, да
не день, а два, ну три, а то и неделю, да объявляли бы выходной!
...Меж тем доехали до избы, где Варвара Лукинишна жила.
- Стой тут.
Тетеря помычал под кляпом, глазами поворочал.
- Я сказал: стой и молчи.
Нет, опять мычит, валенком показывает.
- Ну что тебе? Что?
Валенок снял, руку выпростал, кляп отвязал, цыкнул плевком:
-...говорю: знаю это место.
- Ну и что? Я тоже знаю.
- Ты знаешь, как груши околачивать, а я знаю, что тут бензоколонка
была.
- Мало ли где чего было.
- А где бензоколонка, там горючее. Под землей. Спичку бросить, бздык! -
и летим.
Бенедикт подумал.
- Зачем?
- Не зачем, а куда. К такой-то матери.
Бенедикт открыл рот, чтобы напомнить: "закрой пасть, твое место в
узде", но знал ответ и не стал нарываться на обидные грубости; у него уже и
мозоль на ноге наросла от пинков, а скотине хоть бы что, пинай его - не
пинай, он привыкши; так что говорить он не стал, подержал рот открытым и
снова закрыл, как было.
- Бензин, говорю. Тут его хоть жопой ешь... Бензин, бензин, ферштейн? -
вода такая, но - горит. - Тетеря засмеялся. - Гори, гори ясно, чтобы не
погасло! Птички летят, колокольчики звенят... Цыгарку-то оставь мне, пока ты
там того-этого.
- Еще чего!
- Ну и хрен с тобой. Фашист.
Хуже собаки эти перерожденцы, собаку обматеришь, - ей и ответить
нечего. Гав, гав, - и весь ее ответ; стерпеть можно. Эти же говорят без
умолку, пристают к людям. Сядешь в сани, - сразу начинается: и дорога ему не
такая, и переулок паршивый, и перекресток перегорожен, и государство
неправильно управляется, и мурзы не с теми рылами, и что бы он с кем сделал
вот ужо погоди дай ему волю, и кто виноват, и как он в древности с братаном
пил, и что пили, и сколько могли выжрать, и что купил, и где отдыхал, и как
рыбу удил у матери в деревне, и какой у ней двор был крепкий: свое молочко,
свои яички, что еще надо; и какого кота задавил, и что всех их давить надо,
чтоб знали, и с какими бабами шутки шутил, и как одна Генеральша без него
жить не могла, а он ей: все, прошла любовь, не жди, не надейся, а она: нет,
мое сердце разобьется, проси, что хочешь; и что почем когда стоило, а
послушать, - так ничего не стоило, хватай да уноси; а еще замечания
прохожим, а еще бабам и девушкам срамные выкрики, а опосля всего и выходит,
что нет, чтоб прямо ехать, а норовит кружным путем.
Теперь говорит: вода пинзин, - сама вода, а сама горит. Где же видано,
чтоб вода горела? - никогда этого не бывало, и помыслить нельзя! Не сходится
вода с огнем, нельзя им; вот разве когда люди стоят да на пожар смотрят, - а
в глазах у них, будто в воде, огонь плещет, отражается; а сами-то стоят
столбом, замеревши, как околдованные, - вот тогда да; ну дак это же морок,
наваждение одно! Нету в природе указания такого, чтоб вода горела. Разве что
пришли Последние Дни?.. - не может того быть, и думать не хочу... А другое,
что год объявлен високосный. А, должно быть, так: знамения нехорошие, и
метель что-то липкая, и в воздухе как бы гудит.
Отворил забухшую дверь; чмокнула, как поцелуй; за ней вторая: меж
дверями сенцы у ней. Маленько постоял, склонив ухо; прислушивался. Балахон
надевать не стал, хоть и положено: маленькое своеволие допустил; что ж...
служба, конечно, государственная, но на всякой службе своему человеку,
близкому, али родственнику послабление допускается.
Поколебался: крюк в сенцах оставить, али сразу с собой взять? Тут ведь
как: ежели крюк с собой внести, больной голубчик догадается и сразу в крик;
а где крик, там и суета: кто об стол головой бьется, кто об тубарет али
печку; помещение тесное, особо не развернешься, стало быть в руке того
размаху, свободы той нету. Это хорошо на воздухе науку отрабатывать, али
сказать, тренироваться; ведь как санитаров учат? - кукол больших
нашьют-навертят, идолов из ветоши; вот на траве-мураве и отрабатываешь
приемы-то: рывок от плеча, захват с поворотом, подтягивание, али другое что.
На воздухе оно легко идет, а в избе, али сказать, в конкретных условиях, оно
уж не так. Нет.
Перво-наперво, кукла: она ж по избе не бегает, верно? истошным голосом
не вопит? за стол, за тубарет не цепляется? - брык, и лежит безмолвствуя, не
внемля ничему, все как по-писаному, али сказать, по инструкции. А голубчик -
он живой, он суетится.
Это одна трудность. А другая, - это вот, конечно, что помещение тесное.
Это, прямо сказать, недосмотр. Недоработка.
Так что не всегда есть возможность соблюдать все государственные
правила; отсюда и послабления; конечно, можно спорить, но - "суха теория,
мой друг, а древо жизни пышно зеленеет".
Бенедикт поразмыслил и оставил крюк в сенцах. Приотворил вторую
дверь-то, всунул голову:
- Ку-ку-у! А кто к нам пришел!..
Ни звука.
- Варвара!..
- Кто там? - шепот тихий.
- Большой и нехороший! - пошутил Бенедикт.
Никакого отзыва, шорох один. Бенедикт вдвинулся в горницу, огляделся:
чего она делает-то? Лежит на лежанке, в тряпье, а это только называется, что
Варвара Лукинишна: один глаз из тряпья виден, а остальное - все гребешки,
гребешки, гребешки, гребешки, гребешки, гребешки, - видать, за то время, что
Бенедикт ее не видел, ее всю гребешками обсыпало.
- Ах, это вы? Навестить? - говорит. - А я вот приболела... На работу не
хожу...
- Но?! - озаботился Бенедикт. - А что такое?
- Не знаю, голубчик. Слабость что-то... В глазах темно... Еле хожу...
Да вы присаживайтесь! Я так рада! Только угостить нечем.
У Бенедикта тоже ничего с собой не было. Без приношения нельзя, это
правда, но он не придумал, что бы такое подарить-то. Книгу - ни за что, с
книгами расставаться, - уж лучше смерть. Вот подарил сдуру "Виндадоры"
Истопнику, потом так жалел, так жалел! Все представлял, какая книга-то была
хорошая, да как ей на полке славно было стоять, - чисто и тепло, да как она,
бедная, в неприбранной избе, унылой и прокуренной, у Истопника валяется;
может, на пол свалилась, а старик сослепу и не заметил; может нечем суп
прикрыть было, - он и...; а то Лев Львович, срамник, выпросил ее, забрал к
себе, от людей заперся, свечку затушил и ксерокс ей делает: желаю, говорит,
размножаться! есть же такие неуемные ходоки, что бабы им мало! и с козляком
шутки шутят, и с собакой, прости, Господи, и с валенком! Так жалел, - и
головой об стенку бился, и руки заламывал, и ногти грыз; нет, никогда больше
ни одной книги никому.
Цветки, - а это бывает, идут к бабам в гости с цветками: нарвут в
огороде чего поярче, али чтоб дух от них хороший, побольше вместе сложат, -
и выйдет букет; вот этот букет бабе и сунут: дескать, и вы так же прекрасны,
и дух от вас тоже ничего. Держите крепше и будем шутки шутить. Но зимой
какие ж цветки?
Оттого-то, чтоб голову не ломать, принято, когда в гости идешь, нести
ржавь, а лучше брагу из ржави сваренную. Потому что сам же тоже пить будешь.
Польза тут двойная: брагу сразу же пить можно, а не дожидаться, пока
там еще ее сварят! да процедят! Да через угольки перегонят! да упарят! да
уварят! Да остудят! да опять процедят! - а тут готовое, пей сразу.
А второе, это если ты в гости пришел, а гости, бывает, не задалися, -
ну, повздоришь с хозяином, что пригласимши, али подерешься, оплюешь кого,
али тебя оплюют, али еще что, - так хоть, думаешь, успел выпить, не все же
пропало.
Но хозяйства своего Бенедикт давно не вел, своей браги у него не было,
а вся кудеяровская, начнешь нацеживать... нет, лишние вопросы ни к чему. Вот
и пришел с пустыми руками. И крюк в сенцах оставил. Взял тубарет, подсел к
лежанке, на лицо сочувствие напустил: брови вверх, рот вниз. Без улыбки.
- Как живете? - Варвара слабым голосом. - Я слышала, вы женаты.
Поздравляю. Замечательное событие.
- Мезальянс, - похвастался Бенедикт.
- Как это должно быть прекрасно... Я всегда мечтала... Скажите мне...
скажите что-нибудь волнующее.
- Хм. А, вот: год объявили, что високосный.
Варвара Лукинишна заплакала. Да уж, веселого мало.
Бенедикт поерзал, не знал что еще говорить. Где она книгу-то прячет.
Под кроватью? Бенедикт выставил ногу, как бы невзначай, просунул под лежанку
и обтрогал ногой, чего там спрятано. Вроде короба.
- Вот, знаете, читаешь в книгах: флердоранж, фата... букетик фиалок,
приколотый к поясу... фимиам...
- Да, эти все на букву "ферт", - сказал Бенедикт. - На этот ферт, я
заметил, ни одногошенька слова не понять. - Через валенок плохо было слышно,
что за короб и где у него крышка. Вот ведь: без крюка - как без рук.
Варвара Лукинишна плакала единственным глазом.
-...алтарь... певчие... "голубица, гряди"... паникадило...
- Да-да. Ни слова не разберешь!
Бенедикт просунул вторую ногу под кровать, наступил валенку на пятку и
потянул ногу из обуви. Портянку заело, - видать, слабо намотано; нет, лучше
оба валенка сбросить. Ведь до чего неудобно без рук! Ну? Ведь чтоб первый
валенок снять, надо вторым пятку прижать, а чтоб второй снять, надо первым
отдавливать; ну а если первый снял, так он будет снятый? Чем же давить-то?
Вот это вопрос научный, а ведь ни в одной книге ответа на него еще не
сыскалося. А если из природы наблюдение взять, то надо ногами, как муха, -
быстро-быстро друг об дружку перебирать; тогда ноги вроде как запутаются:
которая первая, которая вторая; ан, глядь, обувь и слетит.
- ...ведь и юность пролетела без любви! - плакала Варвара Лукинишна.
- Да-да! - согласился Бенедикт. Теперь надо портянку отмотать: путается
и мешает.
- Возьмите меня за руку, друг мой!
Бенедикт примерно решил, где у Варвары Лукинишны рука, взял это и
подержал. Теперь руки заняты, ноге уж точно помочь нечем. Значит надо
крутить ступней, чтоб портянка отматывалась, а что отмоталось, - второй-то
ногой придерживать да отодвигать. Вспотеешь, умаямшись.
- Не трепещите так, друг мой! Поздно! Судьбе не угодно было скрестить
наши пути!..
- Да-да, верно. Я тоже заметил.
Босая-то нога насколько же ловчей обутой! Она ж все равно как зрячая!
Вот стенка короба, шершавая, но без заноз: от бересты заноз не бывает, это ж
не древесина, а луб! А не всякий луб на короба идет: который тонкий, так его
больше на письмо берут, а который потолще - это уж на корзины; столярное
дело понимаем; а тута крышка, так крышку-то пальцем приподдеть...
- Вы тоже волнуетесь? Друг мой! Неужели?..
Бенедикт крепче ухватил руку или что там у Варвары Лукинишны, для
опоры; растопырил пальцы на ноге, оттянул большой палец, поддел крышку.
А-а-а-а! Тудыть!..
...В глазах померкло, взвился весь и упал, хватаясь за что-то:
судорога, проклятая! Забыл, что ноги-то - не руки, тудыть!!!
... Отошло. Фу-х.
...Варвара Лукинишна лежала не шевелясь, с открытым глазом, смотрела в
потолок. Бенедикт удивился и присмотрелся. Чего это? Вроде заехал ей локтем
куда-то... не разбери поймешь. Зашиб, что ли?..
Посидел, подождал.
- Э-э, - позвал.
Молчит. Никак померла?.. а знать, померла. Эвон!.. Отчего это?..
Неприятно-то как... Помирать - не в помирушки играть.
Посидел на тубарете, опустив голову. Нехорошо... Вместе работали. Шапку
снял. Женщина ведь не старая, еще жить бы да жить. Книги переписывать. Репу
садить.
...Родственников вроде не было - кто же хоронить будет? По какому
обычаю? По нашему, али как у Прежних принято?..
Матушку - по Прежнему обычаю хоронили. Навытяжку. Если по-нашему, -
надо потрошить, коленки подгибать, руки с ногами связывать, фигурки глиняные
лепить, в могилу класть. Никогда Бенедикт сам этих дел не делал, всегда
любители набегали, он только в стороне к стенке жался.
- Тетеря! - крикнул в дверь. - Поди сюда.
Перерожденец охотно забежал в избу: тепло в избе.
- Тетеря... Вот баба помре. Сослуживица... Сослуживицу пришел
навестить... Вот прямо сейчас и помре. Что делать-то надо?.. А?..
- Так, - засуетился Тетеря, - руки ей на груди сложи крестом... вот
эдак... да не так!.. где у ней грудь-то?.. хрен ее знает... должна быть
пониже головы... руки - крестом, в руки, конечно, икону; глаза закрыть...
где у ней глаза-то?.. а, один есть! Спартак - ЦСКА, один - ноль; челюсть
подвязать; где у ней челюсть-то?! где че... - неважно; вот так пущай лежит,
а ты, значит, народ созывай, пирогов, блинов, всего напеки, и главное чтоб
выпивки до хуища.
- Хорошо, иди, дальше я знаю.
- Винегрету главное, винегрету побольше! Красного, знаешь, с лучком!
Эх!
- Вон отсюда!!! - заорал Бенедикт.
... Сложил руки крестом, если это у ней руки, глаз закрыл... надо бы
камушком? - откуда зимой камушек! - теперь икону? Это что они на бересте
рисуют? идола-то?
Мышиная синеватая свечка трепетала на столе; это еще Варвара зажигала
свечку; отворил печную заслонку, там полешки: огонек перескакивает, пляшет;
это Варвара совала полешки в печку; разожгла огонь, - и горит он в пустоте,
а ее и нету. Подбросил еще щепочек, чтоб огонь гудел, чтоб свету в избе
больше было.
На столе - берестяные листы стопочкой, письменная палочка, чернильница:
сама ржавь на чернила варила, свои палочки ладила, любила, чтоб все
аккуратно... Домашнее, - говорила, - оно лучше казенного. Приходите,
говорит, ко мне на суп, разве казенный суп с домашним сравнишь?.. Не зашел,
гребешков ее побоялся...
Ах, этот миг, ах, горькое борение...
Пусть пиво бродит в бочке вместе с солодом;
Ведь жизнь могла быть - чистое парение, -
Но небо пролилось дождем и холодом...
`Бенедикт заплакал. Слезы защипали глаза, быстро-быстро набрались,
перелились через край, потекли, налились в бороду. Утерся рукавом. Добрая
была. Чернила всегда свои давала, если у тебя вышли. Слова объясняла. Конь,
- говорит, - это не мышь, - золотые слова. Идола ей в руки...
Хлюпая носом, Бенедикт сел за стол, взял бересту, повертел. Идола
надо... Размял письменную палочку - а давно в руках не держал, - обмакнул в
чернила. Идола. Как его рисовать-то...
...Головку вывел ссутуленную. Вокруг головки - кудерьки: ляп, ляп, ляп.
Вроде буквы "С", а по-научному: "слово". Так... Нос долгий. Прямой. Личико.
С боков - бакенбарды. Позакалякать, чтобы потолще. Точка, точка, -
глазыньки. Сюда локоть. Шесть пальчиков. Вокруг: фур, фур, фур, - это будто
кафтан.
Похож.
Вторнул ей идола в руки.
Постоял, посмотрел.
Вдруг будто что вступило в грудь, ворвалось, лопнуло, как бочка с
квасом: зарыдал, затрясся, зашелся, завыл, - матушку вспомнил? жизнь свою?
весны былые? Острова в море? непройденные дороги? птицу белую? ночные сны? -
спроси, не ответит никто!.. - высморкался, надел шапку.
...Да! Да. Так чего я приходил-то?.. А, книга!.. Где же книга у нее?
Бенедикт стал на коленки и заглянул под лежанку, светя свечкой. Вот короб-то
этот. Выволок, порылся - бабья дрянь, ничего ценного. Нет книги. Еще
посветил - пусто, мусор обычный. Руку глубоко запустил, все обшарил, -
ничего.
На печи. Нету.
За печью. Нету.
Под печью. Нету.
В чулане, - посветил, - одна ржавь; ловкой рукой подхватил крюк, -
насколько ж крюком сподручнее! - протыкал все насквозь, - нету.
Стол - может, ящик какой, - нету; тубарет - двойное дно? - нету;
постоял, обводя избу глазами; сарай! - выбежал со свечой в сарай; то же.
Бани у нее нет, некому было баню сложить. Вернулся в избу.
Матрас!!! Запустил руки под Варвару; мешала; прощупал весь матрас;
мешала; стащил ее на пол, чтоб не мешала; прощупал матрас, подушку, протыкал
крюком; перебрал торопливыми пальцами одеяльце, перинку вороньего пера, -
ничего.
Чердак!!! Где лаз-то? Вон там; полез на тубарет, второпях немножко
толкнул Варвару-то, идол выпал из рук; нагнулся, вторнул идола в Варварину
середину.
На чердаке - ничего. Только лунный свет лежит рваной полосой,
просунулся через слуховое оконце.
Надо бы забить: год високосный, мало ли...
Луна светит, ветер дует, облака идут, деревья качаются. В воздухе водой
пахнет. Опять весна, что ли? И пустота, и бессмысленность, и шорох какой-то,
- сенная труха с потолка сыплется, крыша рассыхается. Нет, еще что-то.
А! - мыши шуршат. Шуршат мыши. Мыши у ней в избе. Жизни мышья беготня.
Что - прелесть ее ручек!..
Что - жар ее перин!.. -
Давай, брат, отрешимся,
Давай, брат, воспарим!
...Бенедикт вернулся к саням; перерожденец посмотрел с вопросом.
Бенедикт размахнулся ногой и бил, бил, бил Терентия Петровича, пока не
онемела нога.
ЕР
Есть хорошее правило: скотину в дом не пускать, не приучать. Собаке во
дворе конуру ладят, пущай там и сидит, хозяйство сторожит.
А если какой голубчик ее пожалеет, - дескать, мерзнет псина, али что, -
пустит ее в дом на зиму, - нипочем собака в конуру не вернется, ей уж в избе
понравилось. Чуть отвернешься, а она опять норовит в дверь протиснуться.
Правило научное, для всякой твари верно; то же и с перерожденцами.
Перерожденцу место где? - в хлеву. Потому как есть он скотина, а скотина
должна водиться на скотном дворе, само название подсказывает за это.
Вот и Тетеря: побывал пару разочков у людей в дому, - сначала Никита
Иваныч хулиганил, сажал тварь за стол, мнениями его интересовался; потом
Бенедикту пришлось кликнуть его, - давеча, у Варвары-то, а это он, знать,
из-за душевного расстройства подзабылся, - побывал перерожденец в дому и
теперь норовил чуть что, - в дом.
Сначала предлоги выискивал: помочь поднести, дверь открыть, канплимент
теще, Оленьке канплимент, потом с советами на кухню, дескать, знаю
наипервейший рецепт, как грибыши сушить, - эвон! Да мы грибыши со времен
царя Гороха сушили, сушим, и до Последних Дней сушить будем! На нитку повесь
да и суши! Наука тут нового слова не скажет!
Потом будто ему от тестя охота указание выслушать: как ловчей на себя
бубенцы приладить, чтобы звону от них больше, когда едешь; какие песни
желательно петь в дороге: заунывные али бойкие; потом, глядишь, а он уж
старший по хлеву, сам покрикивает, чтобы эй! - навоз почистили; не успели
оглянуться, а он уж свой в доме. Только и слышишь: "Терентий Петрович это,
Терентий Петрович то".
Бенедикт ногами топал, ярился, взывал, стыдил, убеждал, грозился, тащил
за рукав, - нет, Беня, оставь, как же без Терентия Петровича? И достанет, и
принесет, и посмешит, и форшмак состряпает, и румяна похвалит, и белила.
Увидит Оленьку в колобашках, в сметане, и будто в сторону, будто сам
себе, не сдержамшись: "Ну до чего ж баба красивая, е-мое!"
В санях катает с посвистом, с песнями; узду заплел косичками, шлею
разукрасил берестяными картинками: посередке идола прибил рисованного, -
усищи в обе стороны; с одного краю баба голая с сиськами, с другого надпись:
ВАС ОБСЛУЖИВАЕТ Головатых Терентий Петрович. Пригласил Оленьку полюбоваться,
Оленька сразу: "все, Бенедикт, это сани мои! Бери себе другие!" - плюнул, но
отдал ей сани-то, и с Тетерей вместе, - уж больно зол на него был, противно
было даже и бить его.
А достался ему перерожденец Иоаким, старец одышливый и с харкотой: все
у него в грудях клекочет и блекочет, сипит и хрипит; еле ноги тащит, пройдет
два забора, да и остановится:
- Ох, Господи, царица небесная... Грехи наши тяжки... Ох, прибрал бы
Господь...
И - кашлять, да с сипом, да с мокротой; да харкать, да сплевывать; пока
свое не отплюет, с место его кнутом не стронешь.
- Матушка небесная... и сорок святых мучеников... забыли меня... Забыл
Никола-то угодник... грехи мои тяжки...
- Давай, дед, давай, трогай! Дома поплюешь!
- О-ох, смерть нейдет... прогневил Господа...
- Песню давай! Удалую!!!
- Христо-о-о-ос воскре-е-е-есе из меееееееееееертвых...
Стыдно было: вдруг кто из знакомых увидит? Зубоскалить начнет? Дескать,
гляньте, гляньте на Бенедикта! Что за кляча-то у него? да где таких берут? а
то еще и прозвище дадут!
И ведь как боялся, так и случилось: тащился на Иоакиме мимо пушкина -
охота поглядеть было, как он там стоит-то, - а тут как раз Никита Иваныч:
залез на наше все и отвязывает ему от шеи бельевую веревку, - ну как всегда.
Увидел Бенедиктов позор и - так и есть! - закричал:
- Да как тебе не стыдно, Бенедикт!!! На старом-то человеке ездить!!! Ты
вспомни, чей ты сын!!! Полины Михайловны!!! Где же это видано?!?!?! Быстрей
пешком дойдешь!!!
Позор несусветный; Бенедикт отвернулся, сделал вид, что не видит, не
слышит, дома наплакался тестю: эвон, на меня даже Прежние пальцами кажут,
тычут, что резвее надо, мать позорю! Давайте Тетерю назад, хрен с ним! - а
уж все, уж Тетеря на других работах занят: возвысился до кухонного мужика,
чистит репу, птицу потрошит, винегреты накручивает.
И дали перерожденца самого простого и среднего: особенностей никаких, и
звать Николай.
Подушки Оленька набила белым пухом; лежать стало куды мягче. Работы
никакой делать не надо, ни рубить, ни тесать; пешком ходить тоже не надо, -
в санях доеду; кушать - беспрерывно пожалуйте, - так что Бенедикт раздобрел,
али сказать, оплыл. Отяжелел. А не столько даже от еды отяжелел, сколько от
дум тяжелых. Словно натолкали в душу ветоши, тряпья старого, валяных
ошметок: и душно, и чешется, и гнетет. Лежи не лежи, а все нет покою.
Должны где-то книги быть. Где-то должны.
Выходил на двор, на мураву, - только-только из-под снега проклюнулась,
- руку размять. Случись изьятие делать, так чтобы в руке легкость была,
приемистость, али поворотистость, чтобы крюк не тыркался, а летал, чтобы он
как бы с рукой сросся, так, чтобы уж разницы никакой не чувствовалось: где
рука, а где крюк.
А то тесть ему все попреки делал, что Бенедикт неловкий, что голубчика
загубил. Встретит в коридоре и головой качает с упреком, сокрушенно:
ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй...
- Ведь крюк, он на что? Он на то и крюк, что он не тыка! У него,
мил-человек, и линия такая, - видишь? - загибается! А почему? а потому что
гуманность в нашем деле допрежь всего. Раньше, конешно, - раньше режим
строгий был: чуть что, разговор короткий, сразу пырь! - и дух вон. Вот
тогда, понятно, тыка сподручнее. А теперь нам другая линия дадена: с
кривизной, али с загибом, потому как не убивать, а лечить надо. Отсталость в
обчестве агромадная, - ведь объяснял я тебе, - а искусство гибнет. Ежели не
ты да я, кто за искусство постоит? - то-то.
- Но, папенька, ведь искусство требует жертв, - Оленька за Бенедикта
вступается.
- Первый блин комом, - это теща утешает.
- Опять ты про блин! Да что же это у тебя один разговор: блины да
блины!.. - Бенедикт не слушал, уходил, ворочал тяжкую думу; свистнув
Николаю, валился кулем в сани: "На торжище!" - не сняв балахона, лишь колпак
откинув на спину, - красный, грузный, мрачный брел вдоль прилавков, где
малые мурзы раскинули берестяные книжицы, корявые свои самоделки. Народ
замолкал, пужался, когда напролом, с думой на челе, с темными от бессонных
ночей подглазьями, с наеденными брылами, наеденной широкой шеей, - ворот
душит, - ступал Бенедикт тяжкой поступью; сам знал, что страшен, - а пусть.
Брал книжицу, брезгливо листал, - мурза пикнул было, что сначала платить...
- так посмотрел, что больше уж мурза не пикал.
Эту читал. И эту читал. Это что? - читал, да всю целиком, а не отрывки,
как тута.
- Где полный текст? Полный текст должон быть, воры! - хрипел на
присевшего, съежившегося в воробьишку мурзу, тыкал толстым пальцем в
бересту; ведь и тут украли, ведь что за народ! Там главу пропустят, там
оборвут на полслове, там строчки переставят!
- Бересты в государстве не хватает, - лепетал перепуганный мурза, -
работать некому...
- Ма-алча-ать!!!
Иной раз попадалось и нечитанное: ржавые кривули, загибающиеся строки,
описки на каждой странице. Такое читать - что землю есть с каменьями. Брал.
Тошнило, себя презирал, но брал.
Вечером, склонившись низко, водя пальцем по ухабам и рытвинам бересты,
шевеля губами, разбирал прочитанное; глаз отвык от скорописи, спотыкался;
глаз хотел ровного, летучего, старопечатного, черным по белому, ясным по
чистому; и писец, видать, нерадивый перебелял, - кляксы да помарки, а
дознаться бы: кто, - да головой в бочку!
К трибунам прикипели наши взгляды,
И ловит слух в державной тишине
Итоговую взвешенность доклада,
Где все разделы - с веком наравне!
(Клякса) (клякса) (клякса)
(клякса) ...чувств своих не прячем на засов,
И нам дают сердца и партбилеты
Решающую силу голосов! (клякса)
Ну? Поэзии - от силы на полторы мыши, а берут двенадцать. И здесь
...Закладка в соц.сетях
