Жанр: История
Кысь
...- Каких мыслей?
- Всяких мыслей неподходящих, - своеволия, али злоумышления какого...
- Никаких таких мыслей у меня не водится, - испугался Бенедикт.
- Ну а насчет душегубства как?
- Какого душегубства?..
- Мало ли... А не думается ли: вот женюсь, да тестя с тещей изведу, да
сам себе все их добро и заберу?..
- Вы что?..
- Нет?.. А не думается ли: вот бы их загубить, а самому на их место
засесть, да день-деньской яства кушать?..
- Да что же вы это такое говорите?.. Да с чего?.. Кудеяр Кудеярыч?! Да
я...
- Папенька, - Оленька опять голосок подала, - контролируйте себя.
А под столом опять что-то заскреблось, - ну просто вот совсем рядом.
Бенедикт не выдержал, локтем кусок хлеба нарочно со стола спихнул, и
нагнулся, будто поднять. А под столом - ноги тестя в лаптях. А сквозь те
лапти - когти, длинные такие, серые, острые. И теми когтями он пол под
лавкой скребет, и уже наскреб целую горку, - лежит как все равно волосы, али
солома какая кудрявая, светлая. Посмотрел - и у тещи когти. И у Оленьки. У
Оленьки поменьше будут. Кучка под ней поменьше наскребана.
Бенедикт ничего не сказал, - чего тут скажешь? Взял и оторвал себе еще
козляка кусок. И хвощей цопнул - много. Очень много.
- Но а скажите, - тесть продолжал, - а не приходят ли такие мысли:
дескать, не так живем, неправильно жизнь наша устроена?..
- Нет, не приходят.
- А не приходят ли мысли: найти виноватого, да и удавить его, али в
бочку головой?
- Не приходят.
- А то хребтину переломить, али с башни оземь сбросить?..
- Нет, нет!
- А что это так стучит-то? - Теща голос подала. - Вроде стук какой?..
Бенедикт быстро под себя руку сунул и хвостик зажал.
- А не приходят ли мысли: дескать, мурзы во всем виною, а сковырнуть
их?..
- Нет!!!
- А Самого-то Набольшего Мурзу никогда сковырнуть не замышлялось?..
- Нет!!! Нет!!! Не понимаю вашего разговору!!!
- Как же не понимать?.. Самого-то Набольшего Мурзу, говорю, Федора
Кузьмича, слава ему, сковырнуть мечтаний не было?..
- Кудеяр Кудеярыч!!!..
- Контролируйте себя, папенька...
- Ну хорошо... А вот чего покажу...
Тесть из-за стола встал, в другую горенку сходил, и - книгу выносит.
Старопечатную. Бенедикт обе руки под себя заложил и крепко там держал.
- Чего покажу... Это видел?
- Никогда!!!
- А что это, знаешь?
- Нет!
- А если подумать?
- Ничего не знаю, ничего не видел. Не слыхал. Не понимаю, не хочу, не
мечтал.
Тесть книгу на коленях разложил, свет на нее пустил и страницы
переворачивает.
- Хочешь такую?.. Подарить тебе?.. Хорошая!..
- Ничего не хочу!!!
- А жениться?..
Жениться!.. Бенедикт чуть не забыл, - от страха, тоски, непробудного
позора, зажатого в кулачках под туловом, - что ему жениться надо. Жениться!
- как ему и в голову-то это дело прийти могло! Вознесся, дубина, пес
приблудный! Мало ему было Марфушки, Капитолинки, Верки Кривой,
Глашки-Кудлашки да и других многих! Ишь, на какую девушку размахнулся:
глазки долу, личико белое, коса в пять аршин, подбородок с ямочкой, на ногах
когти! Бежать! Право, бежать, - котомку за плечо да и бежать, на восход ли,
на юг ли, без оглядки, до самого до Море-окияна, до синего простора, до
белых песков!
А Оленька глаза подняла, да свет-то глазами пустила, красноватый такой,
слабенький, словно ложный огнец на темном стволе повернулся, да бровки-то
возвела под самую ленту, да усмехнулась красным ротиком, да блузу белую свою
на грудях оправила, да плечиком повела:
- Экий вы, папенька, шалун неуемный. Все уж промеж нами сговорено.
Обнимайте зятя.
- Так... Сговорено. За папенькиной спиной сговорилися... Папенька
день-деньской трудится, рук не покладает... Все хочет как лучше... Всех
насквозь вижу! - крикнул вдруг тесть.
- Право, папенька... Не вы один такой...
- Не нашей он породы! - крикнул тесть.
- Папенька, вы не на службе!
- А что за служба такая? - прошептал Бенедикт.
- Как что за служба? - удивилась теща. - Ужли не знаете? Кудеяр
Кудеярыч у нас - Главный Санитар.
ПОКОЙ
На работу Бенедикт ходить бросил. А зачем? Все равно пропадать. На его
счастье, тут и лето настало, писцам отпуск вышел. А не то забрали бы его на
дорожные работы, как Праздношатающегося. Пора уж было репу сажать, да тоска
навалилась такая, что никакого прежнего к репе настроения у него не было.
Сходил в дальнюю слободу, купил у голубчиков гонобобелю. Нюхал. Не сильно
полегчало. На лежанке лежал. Плакал.
К Никите Иванычу ходил, пушкина из бревна помаленечку резал. Головка у
идола уже круглилась, большая, как котел. Унылая. Нос на грудь свесился.
Локоть торчал, как просили.
- Никита Иваныч. Как вы сказали, хвост-то этот называть?
- Атавизм.
- А какой еще атавизм бывает?
- М-м-м... Женщины волосатые.
- А когти?
- Не слыхал. Нет, наверно.
К Марфушке думал сходить. Передумал. Шутить скучно было, а в воплях ее
да оладьях не было уж того интересу.
Сходил к дому, где Варвара Лукинишна жила. Посмотрел через забор. Белье
на веревках висит. Во дворе желтунчики выросли. Не зашел.
Ржави выпил бочки три, хотел забыться. Так и ржавь в голову не взошла,
зря живот надул. Уши - да, уши как бы слегка оглохли, это да. Взор тоже
помутился. Но в голове ясность невозможная, али сказать, простор, и в
просторе - пусто. Степь.
Хотел котомку собрать, - и на юг. Палицу вырезать большую, - от
чеченцев отбиваться, - и к морю. А какое то море - кто знает. Кто как хочет,
так его себе и представляет. Пешего ходу, говорят, три года. А Бенедикту так
представлялось: выходит он на высокую гору, а с нее окрест далеко видать.
Смотрит вниз, - а там море: вода большая, теплая, синяя, и вся плещет,
вся-то она играет да плещет! А волна по ней бежит мелкая да кудрявая, с
белым завитком. А по морю тому все острова, острова, - как шапки
островерхие. Да все зеленые, да той зеленью аж кипят. А по зелени - сады
цветные, невиданные. А в тех садах растет дерево Сирень, про которое матушка
сказывала. А цветки у той Сирени как кипень синяя, колокольцами, до земли
свисают, на ветру полощутся. А на самом на верху, на макушке у тех островов
- города. Стены белые, каменные, опояской. А в стенах ворота, а за воротами
дорога мощеная. А по дороге на гору пройтить, - и будет терем, а в тереме -
лежанка золотая. На той лежанке - девушка, косу расплетает, один волос
золотой, другой серебряный, один золотой, другой серебряный... А на ногах у
ней когти... Вот она когтем-то зацепит... когтем-то.. .
...А то хотел на восход. Идешь, идешь... травы все выше да светлее.
Солнце всходит, да сквозь них светом своим просвечивает... Идешь себе,
ручейки малые перескакиваешь, речки вброд переходишь. А лес все путаней, как
тканое полотно, а жуки так и вьются, так и жужжат. А в лесу поляна, а на
поляне цветок тульпан, - красным ковром всю поляну укрыл, так что и земли не
видать. А на ветвях-то хвост белый, резной, как сеть кружевная, то сойдется,
то опять распустится. А поверх него того хвоста хозяйка, - Княжья Птица -
Паулин, глазами смотрит, сама на себя любуется. А рот красный, как тульпан.
А говорит она ему: "Здравствуй, Бенедикт, сокол ясный, проведать меня
пришел?.. А нет от меня вреда никакого, а ты это знаешь... Иди сюда,
Бенедикт, целовать меня будем..."
...Не пошел ни на юг ни на восход. Вроде и ясность в голове, а вроде и
тупость какая. Собрал котомку, а потом опять разобрал, смотрит: чего я туда
наложил-то? Ножик каменный, которым пушкина резал. Другой ножик. Долото.
Гвоздей зачем-то взял деревянных. Зачем ему на юге гвозди? Вынул. Штаны
запасные, еще крепкие, почти без заплат... Миску, ложицу уложил. Вынул. Что
из них есть-то? Как еду варить? Без огня?
Никуда без огня не уйдешь.
Вот бы Никиту Иваныча с собой взять... Шли бы вдвоем, беседы
беседовали. Ночью - костерок. Рыбки наловить, если не ядовитая, - супчик
сварить...
А только далеко не уйдешь. Хватятся его. Как у кого печь погаснет,
сразу хватятся. Забегают: Никита Иваныч!.. Подать сюды Никиту Иваныча!.. Да
и Бенедикта хватятся. Догонят, по шеям накладут, белы руки за спину заломят:
пожалуйте жениться! Жениться, жениться!..
А то, может, и правда: жениться? Ну что когти? - когти постричь можно.
Можно постричь... Не в том дело... Человек - он не без изъяну. У того хвост,
у того рога, у того гребень петушиный, чешуя, жабры... Морда овечья, да душа
человечья. А только не так он хотел... Думал по саду-огороду гулять, цветки
колокольчики вместе нюхать. Завести разговор какой сурьезный, про жизнь, али
про природу, чего в ней видать... Стихи припомнить какие...
Но крепче за спиной рука,
Тревожней посвист ямщика,
И сумасшедшая луна
В глазах твоих отражена.
А она чтоб дивилась да слушала. Глаз не сводила. А вечером мышку
поймать, в кулачок спрятать, и, игриво так: ну-к, мол, что это у меня тут?..
Отгадай?.. А она эдак покраснеет:
- Контролируй себя, сокол ясный...
А то на работу вернуться. Книжицы переписывать. Вытянешь шею - и
переписываешь... Интересно... Чего там еще люди в книжицах-то делают?..
Поехали куда... Али убивают друг дружку... Али любовь какую чувствуют...
И-и-и-и-и-и, сколько их, людей этих, в книжках-то!.. Переписываешь да
переписываешь. Потом на палец плюнул, свечу загасил, - и домой... Придет
осень, листья с деревьев осыплются... Снегом покроется земля... Заметет избу
по самые окна... Зажжет Бенедикт мышиную сальную свечку, сядет за стол,
подопрет голову рукой, пригорюнится, глядя в тощий огонек: темные бревна над
головой, вой снежных пустошей за стенами, вой кыси на темных ветвях в
северной чаще: кы-ысь! кы-ысь! Так завоет, будто ей недодали чего, будто нет
ей жизни, если не выпьет живую душу, нет покоя, голодом свело кишки, и
мотает она незримой головой, и вытягивает незримые когти, шарит ими по
темному воздуху, и причмокивает холодными губами, ищет теплую человечью шею,
- присосаться, упиться, наглотаться живого... Мотает она головой, и
принюхивается, и почуяла, и соскочила с ветвей, и пошла, и плачет, и
жалуется: кы-ы-ысь! кы-ы-ысь! И снежные смерчи поднимутся с темных полей,
где ни огонька над головой, ни путника на бездорожье, ни севера, ни юга,
только белая тьма да метельная слепота, и понесутся снежные смерчи, и
подхватят кысь, и полетит над городком смертная жалоба, и заметет тяжелым
сугробом мое слабое, незрячее, захотевшее пожить сердце!..
...Оленькина семья к свадьбе готовится. На осень назначено. Жить,
говорят, к нам переедешь. Отъешься, сил наберешь, а там и к делу тебя
пристроим хорошему. Какие у них могут быть дела, у санитаров... и думать не
хочется...
...Пушкина, что ли, опять пойти подолбить. У Никиты Иваныча, у старика,
сейчас две мечты дурацких: Бенедикту хвостик обрубить, да пушкина на
перекрестке воздвигнуть, на Белой Горке. Дался ему этот пушкин. Дрожит над
ним, и Бенедикту дрожать велит, вроде как благоговеть. Много, говорит, он
стихов понаписамши, думал, не зарастет народная тропа, дак только если не
пропалывать, так и зарастет. Вон, говорит, что Федор Кузьмич-то, слава ему,
вытворяет: сел на книжки сиднем, да с них и переписывает. Народную тропу
мусорит. Всю славу себе хочет, а это мараль. Это нехорошо. Понимаешь ты,
Бенедикт, что это нехорошо? А мы с тобой, юноша, идола воздвигнем на
перекрестке, и это будет наш вызов и протест. Работай себе вдохновенно и
истово, а если я иногда покричу, то на мои филиппики внимания не обращай. А
как из бревна ручка-то с пальчиками показалась, так Никита Иваныч руками
всплеснул: талант у тебя, Бенедикт, право, талант! Вот тут еще маленечко
подрежь. Пущай он у нас стоит, головку склонимши, слушает, как мышь шуршит,
как ветерок повевает, как жизнь идет себе куда-то, все идет да идет, да
все идет да идет, день за днем!.. День за днем!..
...Лето в пышный цвет оболоклось, дни длиннее стали. Пушкин уж на
кафтан пошел. Днем Бенедикт пушкина тюкал, к вечеру щепки - на растопочку,
супчику разогрели, похлебали, и на крыльцо, - курить. Куришь, вздыхаешь,
вдаль смотришь, голова ничем не занята: опять в ней видения завелись.
Вот опять, об вечернюю пору, как заре желтеть да гаснуть, как туману
собираться в низинах, первой звезде выходить на небо, древянице из дубравы
мякать, - об эту пору опять стала Бенедикту Оленька представляться. Вот
сидит он на крыльце, курит, смотрит, как небо гаснет; вот уж воздух синий
становится, холодный; тишина подступает, как если б одеяло кто на уши
наложил. В траве прошуршало, - и опять тишина. Понизу все синим-сине, а
вверху ровно, желто светится, догорает; а по желтому то розовым мазнет, то,
глядь, серое облако веретеном протянется, повисит-повисит, малинову кромку
поверху себя пустит, да и померкнет, и нетути его. Будто кто пальцами водит,
зарю размазывает.
А из сумерек опять Оленька выступает, словно в воздухе нарисованная.
Сама чуть светится как огнец, а сквозь нее все видать, слабенько так,
темненько. А головка у ей гладенько причесана, а пробор светится. А личико у
Оленьки белое-белое, не шелохнется; а шея в дюжину рядов бусами спеленута,
до самой ямочки на подбородке; и на лбу, и на ушах все бусы, бусы, висюльки
тож. А глазища у Оленьки в пол-лица, поверху ажно под брови подходят, по
сторонам до самых до висков, сами темные, а сами блестят, как вода в бочке в
полночь. А глядит она этими глазищами в самую твою середку, так глядит,
будто чего сказать хочет, а нипочем не скажет. И смотрит, и глаз с тебя не
сводит, и словно усмехается, али вопроса ждет, али словно щас запоет, рта не
раскрымши. А рот у ей, у Оленьки, красный, а сама белая, а от виденья от
этого таковая жуть, будто не Оленька это, а сама Княжья Птица Паулин, да
только не добрая, а словно она убила кого и рада.
И такой морок на Бенедикта найдет, словно он гонобобелю нанюхамшись.
Ноги, седалище словно морозом обметало, а в пальцах будто звон какой и
мурашки. И в грудях, али сказать, в желудке, тоже звон, глухой такой, словно
кто туда каменное ведро вторнул, пустое. А морок этот, на Оленьку похожий,
ресницами поведет и опять смотрит, а глазищи у него еще больше стали, а
брови союзные, черные, а меж бровей камушек, как слезка лунная.
Чего она от него хочет, проклятая?..
Этот пушкин-кукушкин тоже, небось, жениться не хотел, упирался, плакал,
а потом женился, - и ничего. Верно? Вознесся выше он главою непокорной
александрийского столпа. В санях ездил. От мышей тревожился. По бабам бегал,
груши околачивал. Прославился: теперь мы с него буратину режем.
И мы ничем не хуже. Так? Ай нет?
- Иммануил Кант, - наставлял Главный Истопник, - и тебе, склонному к
философствованию, полезно это имя запомнить, - Иммануил Кант изумлялся двум
вещам: моральному закону в груди и звездному небу над головой. Как сие надо
понимать? - а так, что человек есть перекресток двух бездн, равно бездонных
и равно непостижимых: мир внешний и мир внутренний. И подобно тому как
светила, кометы, туманности и прочие небесные тела движутся по законам нам
мало известным, но строго предопределенным, - ты меня слушаешь? - так и
нравственные законы, при всем нашем несовершенстве, предопределены,
прочерчены алмазным резцом на скрижалях совести! огненными буквами - в книге
бытия! И пусть эта книга скрыта от наших близоруких глаз, пусть таится она в
долине туманов, за семью воротами, пусть перепутаны ее страницы, дик и
невнятен алфавит, но все же есть она, юноша! светит и ночью! Жизнь наша,
юноша, есть поиск этой книги, бессонный путь в глухом лесу, блуждание
наощупь, нечаянное обретение! И наш поэт, скромный алтарь коему мы с тобой
воздвигаем, знал это, юноша! все он знал! Пушкин - наше все, - и звездное
небо, и закон в груди!
- Ладно, - сказал Бенедикт. Бросил окурок, затер лаптем. - Хрен с вами,
Никита Иваныч. Рубите хвост.
И лег поперек лавки.
РЦЫ
Зверинец у тестя большой, почитай целая улица, а по сторонам все клети
да загоны. Спервоначалу хлев просторный, в том хлеву стойла, а в стойлах
перерожденцы. Волосатые, черные, - страсть. Вся шерсть по бокам в колтуны
свалямши. Морды хамские. Кто о прутья бок чешет, кто пойло из жбана лакает,
кто сено жует, кто спать завалился, а трое в углу в берестяные карты дуются,
переругиваются.
- Ты что, опупел, с бубей ходить?
- А ты помалкивай!
- Ах так, значит. А вот тебе подкидон!
Тесть недоволен, когтями поскреб.
- Опять играем? А стойла не чищены!
Перерожденцы - хоть бы хны.
- Не бе, хозяин! Все будет чики-чики. Ходи, Валера.
- А вот мы вам козырного!..
Тесть заругался, повел Бенедикта дальше.
- Скоты... Бездельники... Я тебе, зятек, Терентия дам, он потише будет.
Гляди только, не перекармливай. Хотел Потапа тебе, да он норовистый. Узду
грызет, хамит... Так... Тут козляки. Энтих вон на мясо держу. Энтих на
шерсть. С них джерси знатное, теплое. Бабы любят.
- Чего это: джерси?
- Такое вязаное. Тута у нас куры. Тута я вольер построил, зайцев держу.
- Эвона как!..
Бенедикт голову задрал, - точно: клетка из прутиков плетеная,
высокая-превысокая; в клетке цельное дерево растет, а на самой на верхушке -
гнездо, а в гнезде, точно, зайцы. Вот один хвост высунул, помахивает. Будто
дразнится. А Бенедикту теперь и помахать нечем. И кобчик саднит... И дальше,
рядами, все клети, клети... А тесть идет себе, направо-налево рукой тыкает:
- Тута тоже курьезы у мене. Живность всякая. Без обеда не сидим. У мене
птицеловы цельный день в лесу сидят, полны силки приносят. Воробьятки,
соловьятки в пироги хорошо. Супруга моя, Феврония, до них охотница. Не всяку
птицу, конешно, есть можно. Спервоначалу на холопах проверяем. Анадысь
споймали птичку таку махоньку, красненьку, глазки бусинками; и пахнет
вкусно, и голосишко такой приятный. Хотели в маринад, а опосля
призадумались: дай-к холопу скормим. Он ее кусь, да и об пол хрясь, да и дух
вон. Смеялися!.. А если б мы?! то-то!.. С природой глаз да глаз нужон!
Вот еще клеть, а в ней тоже дерево, с дуплом, мшистое такое.
- А тут чего? Никого не видать.
- А... Тут древяницу держу.
- Древяницу споймали?!?!
- Ага. Она в дупле хоронится.
- Во как...
Тесть кнут поднял, которым он перерожденцев-то охаживал, между прутьев
просунул и по стволу постучал.
- Древяница! Вылазь!.. Вылазь, кому сказал!..
Молчит. Не хочет.
- Вылазь, говорю, сукина дочь!!! - Тесть кнутовищем в дупло тыкнул.
И точно, - быстро выглянула, мелькнула как тень, и назад головку
спрятала.
- Видал? - обрадовался тесть.
- Чудеса... - обомлел Бенедикт.
- То-то. Эту в суп хотим. Так... Чего ж тут еще?..
А в клетях и плетенках все свиристит, кулдычет, перепархивает, что твой
лес. И там вон на веточке соловьяток дюжина, как мышки. И там, глядь, синее
перо мелькнуло. И в дальней клети тоже дерево голое, объеденное, без коры, и
с того дерева сук торчит, голый тож, и на суку чего-то висит, белое, мятое,
дырчатое, как ветхая простынь.
- У меня всего запасено... То-то, зятек! Летом ли, зимой - полная чаша.
Пойдем, амбары покажу.
Показал амбары, где хлебеда хранится, садки рыбные показал, огороды.
Хозяйство крепкое, - не то слово. Бенедикт и не думал, что такое богатство
на свете водится. Теперь, стало быть, и он добру этому вроде как хозяин?!
Хорошо!
Право, хорошо оно обернулося, грех жаловаться. Еще боялся чего-то...
Чего боялся? Ничего такого уж страшного. Семейство дружное, за стол вместе
садятся. Стол каждый раз от стены до стены яствами уставлен, а все до крошки
съедают, Бенедикту за ними не угнаться.
Теща, конечно, больше всех себе накладывает, али, как Кудеяр Кудеярыч
высказал, лидирует. За ней тесть, опосля - Оленька, ну а уж Бенедикт в
хвосте плетется, сколько ж они над ним смеялися! Но по-доброму.
А берем не что ни попадя, а все по порядку. Спервоначалу на пирожки
налегаем. Штук сорок в рот себе побросаем, один за другим, один за другим, -
как горох. После - черед оладьям. Энтих тоже без счета. После папоротом
закусим. Разогревшись, к супу перейдем. Тарелок пять откушамши, скажем: -
Ну-ка, вроде аппетит проклюнулся! - тогда уж черед мясу. После мяса - блины:
сметанкой полить, грибышей поверх шмякнуть, трубочкой свернуть, и - Господи,
благослови! Жбан блинов-то и усидим. Потом, конечно, жамки сладкие с
толчеными огнецами, ватрушки, пышки, а после - сыр и фрукты.
Бенедикт нипочем не хотел сыр и фрукты. Сопротивлялся.
- Это после сладкого?! Сыр?! Вы что?
Смеялися над ним.
- Объясняли же тебе: супруга моя, Феврония, из французов! Ведь
объясняли?
Ведь какие вредные французы эти: поешь сыру, - тут тебя и выворотит, и
прощай обед. Хоть сначала начинай. А крыжовник этот, фрукт кислый, страшный,
волосатый, и того хуже. Грызешь, плачешь: козляком себя чувствуешь.
Это обед. Но окромя обеда тоже перекусываем: завтрак, второй завтрак,
полдник, ужин, - обязательно. И на ночь с собой миску с едой дадут: а ну как
ночью встанешь, по нужде, али как, - а от голода кишки сведет? Боже упаси.
Поел - отдыхать. На лежанке лежать. Дремать. У печки.
А то в сани сядем: осень, подморозило, так оно и хорошо. Вот с утра,
глаза продрамши, с окна пузырь отведешь, глянешь: что природа-то? К зиме,
никак? Воздух такой свежий, холодный, небо в белой мути. Первые снежинки,
белые, большие, зубчатые, наземь падают. Сначала медленно, помаленьку, али
сказать, штучно: пересчитать можно. Потом больше, больше, - вот уже
сгустилось в воздухе: сначала забора не видать, потом построек ближних, а
там разойдется, - и вообще ничего не увидишь, только сеть белая перед
глазами пляшет. А в горнице чисто, тепло; печь потрескивает да гудит,
лежанка широкая да мягкая, на лежанке Оленька развалилась, разленилась,
из-под одеяла вылезать не хочет.
- Поди сюды, Бенедикт, любиться будем...
Окно опять завесишь, да и прыг к Оленьке под одеяло. Налюбившись,
выползешь к столу, позавтракаешь, - и в сани. Сани тоже широкие, мягкие:
шкурами устланы да подушками с курьим пером. А холопы еще шкуры несут: вроде
как одеяла сверху. Обтыкают тебя шкурами со всех сторон, - лежишь, как в
кровати. Теща бежит к тебе, миску с пирожками тащит:
- Ну-к, проголодаешься в дороге, не дай Бог.
Перерожденец валенками потопывает, ворчит.
- Погода... В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит...
На что намекает, сволочь?
- Давай, Терентий, не рассуждай. Езжай. Кататься желаю.
- Давно ли пешком ходил, шеф?
- Как ты смеешь! А ну, живо!
Вот порода подлая: все бы спорить, возражать, насвистывать. Ленивая
тварь попалась, расслабленная: нет, чтоб мчаться вихрем, как Бенедикт любил,
- нет, плетется нога за ногу, свистит, зубоскалит; а если девушка какая
просеменит, - еще и комментарии себе позволяет:
- О, какой бабец объемистый!
Или:
- А ничего кадр!
Или Бенедикту:
- Может, подбросим этих?.. Эй, мочалки! Валитесь сюда!
Только народ пугает, скотина. И неуважение навлекает. А то вообще сядет
посреди дороги и сидит.
- В чем дело, Тетеря?
- Кому Тетеря, а кому Терентий Петрович.
- Я тебе покажу "Петрович"! Давай двигай!.. Стой!.. Куда тебя несет?!..
- А мне в парк!..
И заржет, гадина.
Но в общем и целом жизнь счастливая. Все хорошо. Ну, почти все. Ночью
Бенедикт просыпался с непривычки, сначала не мог понять: где это я? -
горница большая, окна от луны светлые, и полосы от того света на полу лежат
половичками. Рядом сопит кто-то. А, это я женатый... Встанешь, пройдешься
босиком, бесшумно... Пол в горнице теплый, - а это оттого, что спим на
втором ярусе, а под полом - трубы печные пропущены, дак они и греют. Каких
только наук не понавыдумают!.. Половицы гладкие, только там-сям кучки, где
Оленька наскребла. Вот постоишь, тишину послушаешь. Тихо... Ну, Оленька
сопит, ну, где-то в доме храп далекий, а то вдруг вскрикнет кто во сне, но
все равно - тихо. А это потому, что мыши не шуршат. Нет мышей.
Сначала дико как-то было. Мышь шуршит - жизнь идет, а и в стихах так
указано: жизни мышья беготня, что тревожишь ты меня?.. А тут - ничего.
Бенедикт хотел спросить, да как-то неловко было. Глупости всякие спрашивать.
Нету - дак, наверное, всех выловили.
Да... хорошо: тепло, сытно, жена в теле. Да и к своякам привык: ничего
страшного. Не без недостатков, но это уж как все люди. Все люди - разные,
верно ведь? Теща, к примеру - с ней, как бы сказать, скучно. Поговорить не о
чем. Все только: "кушайте", да "кушайте". Понял, кушаю. Рот открыл, наложил
еды, закрыл, жую. Теперь про жизнь али искусство поговорить охота. Прожевал,
проглотил, только собрался спросить чего, а она: "почему плохо кушаете?"
Опять рот открыл, еды наложил, - с полным ртом разговаривать несподручно, -
проглотил, приноровился заговорить, а она:
- Что же вы совсем ничего не едите? Может, вам невкусно? Тогда так и
скажите.
- Нет, все замечательно, я просто хотел...
- А замечательно, так и кушайте.
- Да я...
- Нашей едой брезгуете, что ли?
- Нет, я не...
- Может, вы к каким деликатесам привыкши, а от нашего нос воротите?
- Я...
- У нас, конечно, без разносолов, чем богаты, тем и рады, а если вы
нашего не признаете...
- Но...
- Оленька! Что же он у тебя капризный какой... Уж если мою стряпню в
рот не берет, я уж прям не знаю, чем его кормить!..
- Беня, не расстраивай маменьку, кушай...
- Да кушаю я, кушаю!!!
- Плохо, значит, кушаешь, - вот такие пререкания как пойдут, так все
искусство, стихи там, али что, из головы и выскочат.
Тесть, - он немножко
...Закладка в соц.сетях
