Жанр: История
Нарбоннский вепрь
...гениальна
как политик. Но ты ощущаешь здешнюю жизнь мозгами, а я каждодневно вижу ее
глазами! Тебе бы внять моим словам!
— Говори, — вздохнув, кивнула я.
— Мои солдаты ропщут. Когда была война, они сражались и радовались
всякой битве. Это их работа. Но теперь... теперь у них работа уцелеть!
Язычники неугомонны; ежедневно я теряю по пять-семь солдат, а в иной день и
двадцать. А когда я предпринимаю карательную экспедицию, дикари прячутся по
своим лесам, где они знают каждую осину. Если так пойдет и дальше, к исходу
года от легиона останется одна претория, и узурпатор, даже будучи в плену,
добьется своего! Я расскажу тебе, что приключилось в городке Фюркате.
Однажды ночью кто-то перебил весь гарнизон легионеров! И тишина... А в
городке мятежных войск ведь не осталось вовсе! Кто это сотворил? Я так и не
узнал. Ответь, что было делать мне, если кто угодно может быть виновен или
невинен?! И в каждом поселении такое. Я не могу присматривать за всей
страной. Я не тюремщик, а солдат! От легиона остались почти шесть тысяч
воинов. Я их рассредоточил по стране: в каждом крупном городе стоит когорта,
в городке поменьше — центурия, в крепостях — по турме... И всякий день я
получаю отовсюду известия о ночных налетах на моих солдат! Так не может
продолжаться бесконечно! Легионеры воевать должны, их заплечным делам не
обучали!..
— А что Кримхильда?
Кисти рук Марсия сжались в кулаки.
— Клянусь, ее бы первую повесил на осине! И тем бы спас своих солдат.
Почему мои легионеры должны платить кровью за то, чтобы эта кукла могла
носить корону герцогини?!
— Quoedam saturationes minus succedunt.80 Увы! Политика несправедлива,
Марс.
— Твоя политика зашла в тупик, — тихо произнес он. — Я это говорю,
потому что люблю тебя. Пока еще не поздно, поменяй ее!
— Что? Или кого? Политику или герцогиню?
— Подземная темница во дворце всегда полна. Мне говорили, что при
Круне служили три палача — сейчас их десять, а она — одиннадцатая, палач
над всеми палачами! Она находит удовольствие в жестоких пытках. Сама пытает
узников, не разбирая, кто есть кто, и все об этом знают...
— Кто все?!
— Ее народ. А ты боишься, что узнают в Темисии?
— Это плохо, Марс. Ты не выполнил мою волю. Я велела держать эскапады
Кримхильды в глубокой тайне.
— Как можно утаить такое?! Это не в моих силах. Все знают и все
ненавидят. Ее — так даже больше, чем нас. Но гибнем мы, а не она! Я,
вероятно, должен радоваться, ибо победил мятежников, они разгромлены, и
узурпатор у меня в плену... мне, кстати, пришлось приставить к его камере
усиленную охрану, которая не только сторожит, но также проверяет пищу; эта
кукла алчет любой ценой расправиться с родным братом, даже назло мне и тебе.
Ты понимаешь, она психически неуравновешенная особа! Власть не по силам ей,
она не понимает, что такое власть. Да и как она может понять, если всего год
назад она была никем, а сегодня ты заставила ее нести бремя власти в такой
тяжелой стране, с которой не всякий муж способен совладать?! Ты создавала
Кримхильду подобием себя. Но она — не ты и никогда тобой не станет, ее
судьба другая! Верно говорили древние: honores mutant mores81!.. Ну, как,
скажи, я должен радоваться нашей победе?!
Он много говорил еще, изливая мне свою душу. Он словно и не помнил, о
чем я первая его предупреждала... Да, он был прав — если не во всем, то во
многом, особенно насчет Кримхильды. Это удивляло меня, ибо Марсий не был
доктором трех наук, как я. Он изменился, и я со смешанным чувством гордости
и ревности понимала, что мой воинственный бог гораздо умнее, чем я привыкла
считать.
А что касается Кримхильды... Она выросла в замкнутом мирке, подобно
всем знатным галльским женщинам; такова была воля могучего отца, привыкшего
защищать слабых и любимых от превратностей суровой Фаты. Я превратила в
развалины этот благостный мирок. Год тому назад, в Темисии, я соблазнила
молодую принцессу благами нашей великозвездной цивилизации. Она увидела
сказку. Я не послушалась предостережений Круна и внушила его дочери мысль,
что она, Кримхильда, достойна лучшей доли, достойна уважения, достойна
власти, наконец. Так началось превращение Кримхильды из содержанки в
собственницу. Это превращение случилось слишком быстро: теперь я понимаю,
что ее психика просто не успела приспособиться к новому укладу жизни. Когда
принцесса начала брать на себя больше дозволенного варварским женщинам,
отношение к ней окружающих стало враждебным. А она не смогла придумать иной
защиты, кроме агрессии. Неудивительно, что со временем в Кримхильде взыграло
наследие первобытных предков, и она превратилась в рабу самых низменных
своих инстинктов. Душа ее потеряла покой, она отныне воевала против всех,
кто подвергал сомнению ее "естественные права"; поскольку их вождем был ее
родной брат, он стал для нее воплощением абсолютного зла. Апогей этой
страшной войны случился на моих глазах, в тот день, когда Кримхильда
потеряла отца, который для нее был центром мироздания, любимого мужа и едва
не погибла сама; в ее представлении главным убийцей был Варг. Ее неокрепшее
сознание не смогло пережить эти тягчайшие психические травмы. Я думаю,
именно тогда Кримхильда возненавидела свою страну и свой народ. Став
герцогиней, она уже не могла этим народом править — если не явно, то
подсознательно она мечтала уничтожить всех, кто так или иначе оказывался
причастен к ее бедам и унижениям, от родного брата до безымянного ополченца
мятежного войска. Власть предоставляла ей такую возможность. Вот почему она
находила отдохновение в жестоких пытках заключенных: через эти пытки она
утоляла свою заветную мечту! Так завершилось превращение Кримхильды из
робкой овечки в алчущую крови дьяволицу...
Неожиданное происшествие отвлекло меня от этих мыслей. Внезапно моя
карета содрогнулась, словно проваливаясь куда-то, и встала. Я не удержала
равновесие и больно ударилась о стенку. В первое мгновение я решила, что на
нас напали, и, к стыду своему, испугалась. Однако карета всего лишь угодила
в большую яму на дороге; вскоре легионеры вытащили ее, и наш кортеж
продолжил путь.
— Проклятые дороги, — пробурчал у моего окна Марсий. — Вернее, тут
совсем их нет. Одна земля да глина...
— А ты хотел бы разъезжать по асфальту и бетону? — усмехнулась я.
Он кивнул.
— В самом деле, что мешает твоему правительству построить здесь
нормальные дороги, и тогда вместо грубых повозок мы смогли бы использовать
машины. Разве это встанет дороже?!
— Разумеется, Марс. В тысячу, в миллион, в миллиард крат дороже!
— Не понимаю.
— Допустим, мы построим им дороги. А что потом, любимый? Потом они
возжелают иметь машины: что-то же должно ездить по этим прекрасным дорогам!
А для машин требуется электричество. Для электричества — эфир. Для
улавливания эфира — кристаллы-эфириты и энергетические рамки. А теперь
подумай, Марс: если у них будут отличные дороги, совершенные машины,
электричество, эфириты и энергетические рамки, какие же они после этого
будут варвары и какая мы после этого будем Цивилизация?! Получив все это,
они захотят иметь мобили вместо лошадей, видиконовую связь вместо почтовых
голубей, они поймут, что летать на экранопланах и аэросферах лучше, нежели
скакать на лошадях... Я уже не говорю о том, что они, оставшись по натуре
варварами, используют всю эту мощь не себе во благо, а против нас. Пусть
лучше будет все как есть.
Мой воинственный бог надолго задумался, а затем сказал:
— Можно построить дороги и не давать машины. Или оставить за собой
контроль над машинами. И вовсе уж не обязательно давать им эфириты. Пусть
получают электричество от солнца или, к примеру, от ветряных мельниц. Разве
это опасно?
— Ради Творца и всех великих аватаров, никому больше не говори ничего
подобного! — простонала я. — Тут самое опасное начать! Если прогресс
запустится по-настоящему, его не остановишь! А то, что предлагаешь ты,
гораздо хуже: ты предлагаешь дать возможность варварам искать альтернативные
источники энергии! Ты вспомни, что случилось пятьсот лет тому назад, когда
персидский шах Бахрам оснастил мастеров своей страны паровыми машинами и
взял на вооружение "ханьский огонь"82...
Я вдруг поймала себя на мысли, что Марс не может знать этого: истинная
история войны с Бахрамом известна узкому кругу посвященных. Официально
считается, что безумный падишах просто поднял мятеж против нашей власти; ни
в одном учебнике истории не сказаны истинные причины той войны; равно не
сказано и то, что нам пришлось утопить Персию в крови, прежде чем мы
победили Бахрама и отбросили его страну на положенное ей великими аватарами
место. С нашей стороны в той войне пали почти сто тысяч легионеров, и она на
самом деле продолжалась не пять, а тридцать шесть лет...
— Пусть лучше остается все как есть, — быстро повторила я. — Варвары
на то и варвары, чтобы не быть похожими на нас. Варварство задумано богами
для того, чтобы оттенить превосходство Цивилизации...
— Я это знаю, — усмехнулся он. — Не беспокойся, милая, твой Марс не
еретик. Я не имею обыкновение задавать излишние вопросы. Я же не спрашиваю
тебя, почему мы всегда воюем с варварами вполсилы...
Я затаила дыхание. У нас с Марсом шел опасный разговор. Я это понимала
много лучше, чем он, ибо я прошла через чистилище Мемнона, а Марсий — нет.
Там, в теополисе, в сверхсекретной лаборатории, я видела макет оружия,
способного за несколько мгновений превратить огромный город в облако
прозрачного пепла. И много другого я там видела, от чего кровь Фортуната
стынет в жилах... Однажды я не выдержала и задала ученому куратору тот же
вопрос. Он внимательно посмотрел на меня и ответил: "Чем больше наша сила,
тем больше их противодействие". Тогда я не вполне постигла его мысль.
Сегодня — постигаю!
"Чем больше наша сила, тем больше их противодействие", — так мне
ответил Марк Ульпин. Какое великое счастье, что этот страшный человек in
peculio Proserpinae numeratur83!
— Марс, я хочу тебе кое-что сказать. Мне нельзя это говорить, но тебе
я скажу. Ты знаешь, кто такие Адепты Согласия?
Он едва заметно побледнел, но мне этого было достаточно: если и не
знал, то кое-что слышал. Я осмотрелась и, убедившись, что нас никто не
подслушивает, продолжила:
— Адепты Согласия-- это члены самой закрытой конгрегации Священного
Содружества. Их задача — отслеживать быт и нравы варваров по всей Ойкумене
и пресекать попытки недозволенного богами прогресса. Адепты Согласия не
подчиняются ни правительству, ни Консистории, ни даже Святой Курии. Над ними
лишь синклит анахоретов Храма Фатума. Но сами Адепты — не монахи. Это
воины, лазутчики, дипломаты, негоцианты... кто угодно по профессии! Самые
лучшие, самые надежные, до предела преданные Истинной Вере и Божественному
Престолу! На них не распространяются имперские законы, им разрешено все:
каждый август при коронации подписывает Адептам Согласия Indulgentia
plenaria84. И я считаю это справедливым, — иначе, без вмешательства
Адептов, варвары давно бы вышли из своих берлог, где мы содержим их, и
двинулись на нас — миллионы, десятки миллионов свирепых троглодитов!.. Ты
хорошо понял меня, Марс?
— Я хорошо понял тебя, София, — тихо ответил он. — Не беспокойся: я
буду немее жреца Тациты!
...Мы прибыли в Нарбонну. Из окна кареты я наблюдала этот
многострадальный город. Карета ехала по центральной улице. Здесь стояли
лучшие дома. Но я видела не их. Я видела другое: все дома на этой улице наши
мастера выстроили заново. А домов "эпохи Круна" не осталось вовсе. И даже на
новых постройках кое-где чернели характерные отметины разрядов... Я на
мгновение закрыла глаза и представила, как могла бы выглядеть Нарбонна, если
бы правительство не направило сюда наших строителей.
Марс прав: таков был облик Трои в час ее пленения!..
Одинокие прохожие, завидев наш кортеж, прижимались к стенам домов либо
прятались в проулки. Я остановила карету и приказала привести ко мне старика
в сером плаще; старик этот помнился по предыдущему визиту, кажется, он был
купец. Охрана обыскала его и пропустила к окну кареты. Старик скользнул по
мне бесцветными глазами, в которых не было ни страха, ни презрения, ни
обещанной мне Марсом ненависти.
— Ты помнишь меня, человек? — спросила я.
Он кивнул.
— Ты должен низко кланяться ее высокопревосходительству госпоже
первому министру, презренный варвар! — прогремел Марсий и воздел руку,
сжимавшую кнут.
Я жестом остановила воинственного бога и обратилась к варвару
по-галльски:
— Ты купец, если я не ошибаюсь?
Он помотал головой и показал свои руки. Они были в мозолях, причем на
обеих руках отсутствовал большой палец. Странно... обычно я запоминаю лица.
— Кто ты?
Он нагнул голову и топнул ногой по земле. Я не поняла: эти жесты могли
означать все, что угодно.
— Пустое дело тратить время на этого ублюдка, — сказал мне Марс на
патрисианском
сиа. — Позволь, я прогоню его.
— Погоди, — ответила я и снова обратилась к странному человеку: --
Скажи, могу ли я что сделать для тебя?
Он осклабился, и я увидела, что у этого человека нет зубов. Он разинул
рот и замычал. У него не было и языка — я обнаружила лишь жалкий обрубок!
Меня бросило в дрожь... и я пропустила плевок, который он адресовал в
меня... Плевок попал мне на калазирис чуть ниже шеи. Дикаря тотчас скрутили
и оттащили прочь. Легионеры, видевшие это, поспешили отвернуться. Я могла
лишь догадываться, о чем они думают в этот момент. Марс смотрел на меня, и
его нижняя губа вибрировала от ярости...
— Негодяя повесить, — велела я, — а ночью учинить облаву в городе.
Всех, кто окажет сопротивление делом или словом, уничтожать на месте.
Мой воинственный бог остался доволен приказом.
— А этих, — еще сказала я, указывая на легионеров эскорта, — сей же
час отослать на дальние рубежи, причем отдельно друг от друга.
Марс понял мою мысль, его мужественное лицо исказила гримаса душевной
боли, он взял под козырек и отчеканил:
— Будет исполнено, ваше высокопревосходительство!
Эти слова резанули меня подобно клинку. Я откинулась на спинку сиденья
и больше не заговаривала с Марсом до самого конца пути. Прибыв во дворец, я
тотчас начертала декрет о смещении князя Марсия Милиссина с должности
командующего нарбоннской группировкой и взятии его под стражу. Мгновение
спустя я свой декрет порвала, ибо поняла, что допустила непростительную
слабость.
Немилосердные боги назначили мне быть сильнее самых сильных — ибо
каждый из них волен думать лишь о своем, а я обязана была думать обо всем и
решать за всех.
Адъютант доложил просьбу герцогини Кримхильды об аудиенции. Я отказала.
Если бы увидела ее в тот час, наверное, расцарапала бы ей лицо. Пусть ждет!
Усилием воли привела себя в порядок и приказала доставить ко мне
Варга...
Глава двадцать третья,
в которой мятежник убеждает первого министра в своей искренности
148-й Год Кракена (1786),
15 октября, Галлия, Нарбонна, дворец герцогини
О приближении его свидетельствовал нарастающий перезвон стали по
каменному полу. Вот отворилась дверь, и три легионера ввели Варга. Палата
была небольшая и скудно убранная мебелью: камин, где лениво теплились
поленья, стол и кресло.
София Юстина сидела в этом единственном кресле, спиной к широкому окну,
яркий солнечный свет из окна наливал мерцающим блеском ее роскошные вороные
волосы, но лицо Софии пряталось в тени. Тем не менее Варгу удалось
рассмотреть его, это аристократически прекрасное лицо с острым волевым
подбородком, огромными черными глазами и изумительно очерченными устами,
пылающими завораживающим карминным светом... Прежде, в подземной темнице,
Варг долго и мучительно размышлял, как вести себя с этой женщиной, после
всего, что с ними случилось, разрабатывал стратегию и тактику решающего
поединка — но сейчас, в это мгновение заготовленные военные планы уступили
место неожиданной для него самого импровизации. Как только легионеры,
повинуясь молчаливому жесту Софии, оставили ее наедине с пленником, он
покачал головой и молвил, с едва уловимым сожалением в голосе:
— Я никогда не говорил вам, сколь вы красивы? Нет, не говорил! Я был
глупцом, я никогда не видел вас всю. Вы были для меня врагом, но не
женщиной. Наконец я понял, что как женщина вы много сильнее и прекраснее,
нежели как враг. А нынче вы прекрасны вдвойне — разве кто или что может
быть прекраснее женщины-властительницы, женщины-победительницы, женщины,
которая настолько умна, что всегда и во всем добивается своего, чего бы это
не стоило остальным людишкам!
София улыбнулась.
— Изысканный и загадочный комплимент. Но все равно благодарю. Во
всяком случае, интересное начало, — она задумчиво посмотрела на него, и он
вновь ощутил силу ее пристального взгляда. — Даже не знаю, как вас нынче
называть... пожалуй, на обращение "принц" вы не согласитесь, "герцогом" я
вас назвать не могу, а "узурпатором" или "мятежником" именовать собеседника
мне не позволяет воспитание...
— Называйте меня по имени, — сказал он, — я с ним родился, с ним и
умру. Имя — вот все, что у меня осталось.
— Вы готовитесь к смерти, Варг?
Он пожал плечами, и цепи зазвенели на его груди.
— Воин всегда готов к смерти.
— В этом заключается ваша решающая ошибка. Вы были только воином, вы
предпочли свою гордыню благу государства, и это погубило вас и погубило ваше
государство. Вы назвали себя герцогом, но герцогом не стали.
Внимая таким словам, Варг испытывал палящее желание как следует
ответить ей, ответить со всей доступной ему силой, пока он еще может
говорить, и сокрушить ее самоуверенность, бросить ей в лицо все, что пережил
он за эти бесконечные месяцы бессмысленной войны, — и тем одержать над ней
последнюю победу! Нечеловеческим напряжением воли он усмирил себя.
София кивнула и отметила:
— Вы вправду изменились, Варг. Ради этого мне стоило ехать в Нарбонну.
— Я знал, что вы приедете. Приедете — и спросите меня: почему я выдал
вам Ульпинов?
— Почему вы выдали нам Ульпинов, Варг?
Он взглянул ей в глаза и ответил, со всей искренностью, на какую был
способен:
— Потому что я понял, насколько правы были вы тогда, в темнице,
незадолго до кончины моего отца. Вы предупреждали — я вам не внял. Я
предпочел использовать Ульпинов. Они мне помогали, как могли. Их силу я не
понимал, но принимал, как благо свыше. Если бы не они, я пал был раньше. Но
моя страна осталась бы цела. Они питали во мне влечение к свободе, которую,
как мне теперь понятно, нам, варварам, не дано достичь. Они настраивали меня
против отца и против вас. Они были изобретательны и хитры. Они казались
искренними. И я им верил! Только теперь я понял, что они помогали мне падать
в бездну...
— Красиво говорите и толково, — перебила его София. — Этому вас,
полагаю, тоже Ульпины научили. Они не тратили тут время даром.
— Вы мне не верите?!
— Я вам скажу, во что я верю. Я верю в то, что вы сейчас пытаетесь
спасти надежду. Вы не смирились, нет. Вы отступили, чтобы выжить и вырвать
шанс на будущие битвы. Поэтому вы и решились отдать Ульпинов. Других карт,
способных убедить меня в искренности вашего раскаяния, у вас нет уже: вы
слишком далеко зашли, идя на поводу гордыни! И я не исключаю, что именно
Ульпины присоветовали вам на время отложить поход к Вотану, и вы, конечно,
согласились, ибо постыдно рыцарю и принцу предстать перед владыкой Вальхаллы
побитым неудачником!
— Это правда... Все правда! Вы видите людей насквозь — так загляните
в мою душу! Я вам ее открою...
И он открыл ей душу, как и обещал. Он говорил о войне — не так, как
говорил Софии Марсий Милиссин. Варг рисовал картины жесточайших битв,
заведомо неравных, но, в то же время, имеющих какой-то смысл, не
политический и не военный, а моральный; чем дальше, чем глубже шла война,
тем больше становилось этого смысла в бессмысленном сопротивлении могучему
врагу... Варг говорил словами воина и полководца, но в них проскальзывали
слезы тех, кого он защищал, и стоны тех, кого он совращал на бой иллюзией
свободы, и проклятия их, поверивших ему и убитых горем по его вине... Он
принимал всю вину на себя и не пытался ни в чем обвинять интервентов; это
удивляло и озадачивало Софию. Она чутко слушала Варга, а он, ободренный ее
вниманием, словно пытался выговорить все, о чем болела его внезапно
повзрослевшая душа. Он радовался возможности сказать ей о войне, ибо, по его
глубокому внутреннему убеждению, она была именно тем человеком, который
способен выслушать и понять; ее пытливый ум жаждал разобраться, что
сотворилось в этой загадочной варварской стране и чего еще здесь можно
ожидать...
— ...Война переделала меня, как моего отца, — заключил Варг. — Так
что и в этом вы оказались правы!
— Поздно! — вздохнула София. — Слишком поздно! Вы государственный
преступник. Об этом знают все, как и о том, что ваша участь предрешена.
— Меня казнят?
Она не ответила. "Ульпины не солгали, — подумал Варг. — Юстина
поклялась отцу не убивать меня". Он сказал это вслух. София устремила на
него удивленный взгляд, и Варгу стало не по себе. Он понял, что совершил
ужасную ошибку. Она высокомерно усмехнулась и проговорила:
— Вы заблуждаетесь. Я ничего не обещала вашему отцу. Разве я могла?..
Как вы подумали такое, особенно сейчас, после войны! Кто вам сказал?
Ульпины?! Можете не отвечать, я знаю. Разумеется, они! Ульпины вам солгали,
как лгали вам всегда. Зато я обещала генералу Милиссину пышный триумф в
Темисии, на Палатинской площади, пред ликом Божественного императора. С
вашим участием!
— А дальше? — воскликнул Варг. — Что будет дальше с моей страной,
когда я, опозоренный, уйду к богам?! Ну, отвечайте! Вы все прекрасно
понимаете!
"Ты прав, — подумала София, — я понимаю!".
— Хочу, чтобы вы знали, — вдруг сказала она, повинуясь интуиции, --
герцога Круна, вашего отца, убила я.
Что-то дернулось в лице Варга, и на какое-то мгновение Софии
показалось, будто он готов броситься на нее и поразить сталью цепей. Однако
он снова, как и в первый раз, сумел взять себя в руки. Это ей понравилось:
он выдерживал жестокое испытание.
— Я это знал, — кивнул Варг.
— Вероятно, Ульпины сказали вам, что я велела Круна отравить.
— Да. Ваш лекарь сознался в этом на дыбе.
— Никандр Лисма?
— Да.
— Вы недооцениваете Ульпинов. Никандр Лисма признался в том, в чем
Ульпины заставили его признаться. Это называется ментальным принуждением. Не
более, но и не менее!
Варг вздрогнул. Такая мысль приходила ему в голову, и не раз.
— А как же вы его убили, если не отравой?
— Вашего отца убила я миром с Империей, — промолвила София. --
Вернее, мы убили его вместе: я — мирным договором, вы — своим восстанием,
а Ульпины довершили начатое нами ментальной атакой.
— Ульпины...
— Ну неужели до сих пор не понимаете?! — гневно воскликнула София. --
Кто больше их, ваших друзей Ульпинов, был заинтересован в смерти вашего
отца?! Когда вы получили его последнее письмо...
— Ваше письмо!
— Пусть мое! Итак, когда его вы получили, признайтесь, вы собрались
перейти к отцу или, во всяком случае, искать достойную дорогу к миру!
— Это правда.
— Ну разумеется! — нервно усмехнулась она. — Но дьявол вас послал к
Ульпинам, и эти нелюди не дали вам закончить дело миром. Они нацелили
благородного сына на войну с родным отцом. Войну бы эту проиграли вы — если
б отец ваш прожил еще хотя бы месяц! Вот почему они поспешили добить его.
— Вы говорите: "добить", а не "убить". Значит, и то правда, что он был
смертельно болен?
Варг увидел слезы в глазах Софии — они странно спорили с ее жестким,
настойчивым тоном.
— Ваш отец был моим другом. Он понимал меня, а я понимала его. Он
хотел блага этой стране, и я хотела. Вы думали, я зачаровала его. Нет! Это
он очаровал меня! Он очаровал меня своей мудростью, в которой силы, мужества
и истинного величия было больше, чем в вашей мальчишеской гордыне. Он не
гонялся за химерами, как вы, и не пытался сторговаться с дьяволом. Он
заставлял меня совершать такие поступки, на которые я не имела права как
ответственный политик Аморийской империи. Ваш отец был слишком велик для
своей варварской страны. Он был обречен с самого начала. Я убила вашего отца
тем, что не остановила: его или вас...
— Я готов заменить отца.
— Поздно! Слишком поздно!
— Нет, нет, еще не поздно, подумайте, ваше сиятельство! — пылко
воскликнул молодой Варг. — Прогоните мою сестру Кримхильду! Яснее ясного,
она вам лишь вредит.
— И что же, вас поставить герцогом?!
— Прошу, поверьте мне! Я не желаю больше воевать. Я призову народ к
миру с Империей... мы умеем быть отходчивыми, мы забудем все злодейства
амореев, мы будем поставлять вам вольфрам, лес, пряжу, уголь...
— Угля и в Персефоне достаточно, равно как и рабочих рук, и более чем
достаточно, особенно нынче, — надменно заявила София, перебивая его.
Это было открытое провоцирующее оскорбление: София намекала на вновь
обретенных Империей рабов, жертв последней нарбоннской во
...Закладка в соц.сетях
