Жанр: История
Нарбоннский вепрь
... или Vixerunt50
В одном София оправдала ожидания Ульпинов, а в другом преподнесла их
молодому другу неприятные сюрпризы.
В ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое апреля под покровом
темноты она покинула Нарбонну. Непосвященные о том узнали рано утром, когда
не обнаружили на рейде порта ставший привычным силуэт фрегата "Пантикапей".
Поздно вечером того же дня фрегат вошел в Неаполитанский залив.
Министра колоний Аморийской империи встречали президенты девяти италийских
республик, три императорских экзарха с Больших Бореад и медиоланский герцог
— эти правители-федераты были срочно призваны в Неаполь секретной
директивой министра. Всю ночь София не сомкнула глаз. После совещания с
президентами, экзархами и герцогом она встретилась с молодым тевтонским
королем Оттоном VIII, который находился в Неаполе на отдыхе, и
неаполитанским магнатом греческого происхождения Аристидом Фонтакисом --
этот магнат часто выступал неофициальным посредником между имперским
правительством и пиратами Эгейского моря. Еще не наступило утро, а король
Оттон и Аристид Фонтакис спешно покинули Неаполь и направились: первый — в
свою столицу Вюрцбург, а второй — на остров Делос, главную базу пиратского
флота.
Двадцать пятого апреля София Юстина посетила имперскую разведшколу в
окрестностях Везувия, пожалуй, самую мощную в этой части света. Шеф
разведшколы генерал-майор Фламиний Семерин был дальновидным человеком, так
сказать, по роду службы. Он не стал выяснять полномочия министра колоний и в
точности исполнил все ее предписания. При этом Фламиний Семерин поклялся
соблюдать чрезвычайную, как во время войны, секретность. Из разведшколы
София проследовала на фрегат, и он немедленно покинул Неаполь.
Как и пророчили Ульпины, в столице Империи затянувшийся вояж министра
колоний представлялся подозрительным многим влиятельным персонам. София
торопилась в Темисию, чтобы их подозрения не переросли в уверенность.
Днем двадцать девятого апреля она уже выступала перед плебейскими
делегатами. Вожди радикальной фракции, оказавшиеся в курсе если не всех, то
большинства проблем нарбоннских галлов, устроили молодой княгине подлинный
разнос, а Кимон Интелик даже потребовал незамедлительной отставки
юстиновского правительства. Княгиня София с присущей ей изобретательностью
отбивала атаки цепных плебеев сенатора Корнелия Марцеллина. Старший Интелик
не подозревал еще, что неделек тот день, когда ему придется, чтобы спасти
сына Андрея, сменить хозяина на хозяйку.
Вечером София Юстина посетила отца, первого министра, и встретилась в
Квиринальском дворце с видными деятелями аристократической фракции, которую
неформально возглавляла. Все встречи она сочла успешными; судя по всему, ее
шансы сменить отца в Малом Квиринале мятеж нарбоннского принца Варга не
только не ослабил, но даже укрепил.
Новые победы над жестокими обстоятельствами дались Софии нелегко. К
концу дня двадцать девятого апреля она едва держалась на ногах и грезила
лишь об одном — о горячей ванне и теплой постели в фамильном юстиновском
дворце.
Ее надеждам не суждено было осуществиться. Почти у самой ограды
фамильного дворца карету с буквой "J" на дверцах нагнал мобиль специального
министерского курьера. Курьер доставил министру экстренную депешу посла
Луция Руфина. Прочитав ее, София приказала развернуть карету. Через час она
прибыла в Эсквилинский аэропорт. Еще час ушел на подготовку
правительственной аэросферы к полету и улаживание обязательных
формальностей. В начале второго ночи воздушный корабль с министром колоний
на борту гондолы отправился в путь.
Семь часов спустя правительственная аэросфера причалила к приемной
мачте линкора "Уаджет", который по-прежнему дрейфовал в пятнадцати гермах от
нарбоннского берега. Огромная плавучая крепость пришла в движение и заняла
место на рейде порта, в двух гермах от берега, и лишь тогда спустила шлюпку.
В десять часов утра (по эталонному имперскому времени, исчисляемому от
Мемнона, было только восемь) София Юстина въехала во дворец герцога.
Она не опоздала.
Из воспоминаний Софии Юстины
...Тот страшный день, последний день того горячего апреля, мне не
забыть до конца жизни.
Но сначала — о событиях, случившихся в мое отсутствие.
Мои опасения оправдались: принц Варг, не мудрствуя лукаво,
проигнорировал мольбу несчастного отца. Ответом герцогу стали отчаянные
попытки принца раздуть пламя мятежа. Из замка Эльсинор во все концы
Нарбоннской Галлии он слал свои воззвания. Его рукой водили опытные
демагоги. Неудивительно, что в первые же дни к Эльсинору потянулся всякий
сброд, мечтающий повоевать: рыцари-идеалисты, обнищавшие крестьяне,
городская беднота, служители языческих божков и жрецы-расстриги, но, в
основном, авантюристы всех мастей, искатели добычи. Привычный набор
поборников предателя и бунтовщика!
Без сомнения, принц и его наставники рассчитывали на большее. Они
надеялись призвать подмогу из сочувствующих государств, а также наемников и
пиратов. Я их опередила, обязав наших вассалов, под страхом жестких кар, не
оказывать повстанцам даже символическую поддержку. Что касается пиратов, я
им пообещала, через Аристида Фонтакиса, полный разгром эгейских баз
имперским флотом, если хотя бы один их торговец будет замечен в поставках
оружия принцу Варгу. Впрочем, пираты и сами понимают: одно дело обирать суда
отдельных негоциантов и совсем другое — помогать заклятым врагам имперского
правительства.
Благодаря моим усилиям позиции герцога Круна укреплялись с каждым днем.
Жители Нарбонны быстро забыли явление призрачного "Донара" и горели желанием
доказать свою преданность законному государю. Дружественные правители
изъявляли Круну военную поддержку. Так, двадцать пятого апреля прибыл отряд
в тысячу ратников из Медиолана, на следующий день Тосканская республика
прислала еще две тысячи солдат, а двадцать седьмого на девяти судах явились
тевтонские рыцари, числом более трех сотен, с конями и в полном
обмундировании. Не остались в стороне и другие архонты, с которыми у меня
состоялся крупный разговор в Неаполе.
К двадцать восьмому апреля герцог Крун имел в своем распоряжении войско
в тысячу двести конников и шесть тысяч пеших ратников. Это не считая наших
легионеров и всей мощи линкора "Уаджет". Принц Варг сумел собрать не более
пятисот рыцарей и двух тысяч пехотинцев. Наблюдая такой поворот событий,
большинство баронов вернулись к герцогу или удерживали нейтралитет; с
принцем остались лишь закоренелые бунтовщики Хримнир, Эльред и Тюр.
К сожалению для нас, у принца имелись двое, стоившие тысячи закованных
в броню рыцарей каждый. Мне пришлось отказаться от намерения покончить с
Ульпинами немедля; в пещере, где они укрылись, их удалось бы достать слишком
дорогой ценой. Я пообещала герцогу, что наши диверсанты покончат с
Ульпинами, как только мятеж Варга будет подавлен.
Утром двадцать девятого апреля войска герцога взяли в кольцо замок
Эльсинор. Мой мужественный друг не собирался прибегать к долгой осаде — он
провоцировал мятежников на выступление.
Днем состоялся первый бой. Большой отряд мятежников во главе с самим
принцем попытался прорваться в сторону пещеры Гнипахеллир. Очевидно, безумец
спешил к наставникам за очередной порцией "мудрых" советов. Итоги боя вышли
неоднозначными. Со стороны герцога пали около трехсот воинов, принц потерял
не более ста двадцати. Несмотря на это, контратака повстанцев захлебнулась,
и Варгу пришлось искать спасение за стенами Эльсинора.
Непосредственного участия в битве герцог Крун не принимал, это я ему
категорически запретила, но руководил войсками с близлежащего холма. Первая
победа — в сложившихся обстоятельствах я бы не стала называть ее "пирровой"
— вдохновила его, и герцог объявил, что завтра утром, то есть уже сегодня,
тридцатого апреля, он возьмет Эльсинор штурмом.
Боги рассудили иначе...
На обратном пути в Нарбонну с ним случился удар. По словам очевидцев,
внезапно герцог побледнел, согнулся в седле, стал судорожно глотать ртом
воздух, затем вырвал, забился в корчах и практически сразу же свалился с
лошади. Врачей рядом не было, поскольку этот упрямый варвар не пожелал,
чтобы на схватку с сыном его сопровождали аморийские миссионеры. Какой-то
галльский лекарь оказал герцогу первую помощь. Круна доставили в Нарбонну на
носилках. И тут уже взялись за дело настоящие врачи.
По их словам, тот вечерний удар был самым тяжелым за все время болезни.
Они определили вздутие живота, обильный пот, высокую температуру. Герцога
постоянно рвало, и рвота напоминала кофейную гущу, равно как и испражнения.
Наши врачи давали ему висмут и другие обычные лекарства, но это почти не
помогло. К радикальным мерам тогда не стали прибегать. В конце концов герцог
заснул, а посол Луций Руфин, вняв совету врачей, отправился на линкор
"Уаджет" и по видиконовой связи передал для меня экстренную депешу.
Ни посол, ни я не предполагали, насколько все серьезно. А врачи, если и
предполагали, — что они могли изменить в тех условиях, в той варварской
стране, где всякий, даже друг Империи, относился к ним с опаской и
предубеждением?..
Ночью приступ повторился. Врачи не отходили от постели герцога. Вместо
того чтобы отдавать все силы на спасение больного, им приходилось заботиться
о конспирации. За стенами палаты, в крепости и в городе, обретались тысячи
свирепых варваров, для которых герцог Крун был важным символом и
единственным связующим звеном. Все уже знали об ударе. Обстановка была
нервозной, но Кримхильде, барону Фальдру и другим советникам герцога удалось
совершить невозможное и несколько успокоить страсти. Они подтвердили приказ
государя о завтрашнем походе и клятвенно заверили, что герцог справился с
болезнью и нынче ночью просто спит.
На самом деле он не спал.
К утру моему другу стало лучше. На рассвете он сам поднялся с ложа,
оделся и вышел на балкон донжона. Все, кто его видел, приветствовали
мужественного государя радостными криками. Герцог сказал, что поход начнется
в десять и что он лично поход этот возглавит. Наши врачи, услыхав такое,
пришли в ужас. По их словам, уже в тот рассветный час герцог едва
переставлял ноги, и остается лишь дивиться могучей воле этого человека...
И вскоре, в семь утра — моя аэросфера в это время подлетала к линкору
"Уаджет" — у герцога случился второй удар. На этот раз он потерял сознание.
Обморок был настолько глубоким, что врачам удалось привести моего друга в
чувство лишь полчаса спустя.
...Я увидела его и ужаснулась. Когда от рака крови погибал мой сводный
брат Овидий, и я, девочка, смотрела на брата, мне не было так страшно, как
теперь, когда на моих глазах уходил из жизни этот, в сущности, чужой мне
человек. А то, что герцог умирал, мне стало ясно и без подсказки врачей.
В то жуткое мгновение я не смогла быть сильной. Увидев герцога, я
стыдно разрыдалась, и он — он, умирающий! — стал успокаивать меня. Он
говорил, что боль пройдет, что все течет по плану, что мы побеждаем и что в
десять он лично поведет войска в последний бой с мятежным сыном... Он
говорил опять, какая я хорошая и умная, какой я верный друг, как благодарен
он спасительнице галлов, то есть мне, и многое еще он говорил... Пока я не
нашла в себе силы и не оставила его врачам.
Он забылся тревожным сном, а я учинила эскулапам строгий допрос. Увы,
мне не в чем было упрекнуть их! Разве что в том, что они мне прежде обещали
по меньшей мере месяц его жизни. Но врачи — не боги.
Вот, вкратце, их резюме. У герцога случилась перфорация, иначе
прободение, желудка. Худший финал язвенной болезни! Содержимое желудка
исторглось в брюшную полость, началось внутреннее кровотечение и воспаление
брюшины.
Я спросила, остался ли еще шанс спасти больного. Может быть, ответили
врачи. Для этого необходимо немедля погрузить герцога в анабиоз и в таком
состоянии отвезти в Темисию или в Киферополь на операцию, причем от
заморозки до разморозки должно пройти не более восьми часов. Я обрадовалась:
у меня была аэросфера, которую я предусмотрительно задержала до выяснения
ситуации; из Нарбонны до Темисии семь часов полета, а Киферополь еще ближе.
Мы успеем!
Наверное, в тот момент во мне уснул политик. А когда проснулся, я
тотчас поняла, что это невозможно. Во-первых, сам больной не согласится. Для
варвара анабиоз — та же смерть. И он захочет умереть в своей Нарбонне, а не
в нашем Киферополе; он это мне сказал однажды. Пока мы будем переубеждать
его, он умрет. Конечно, мне достало бы власти увезти герцога насильно, не
растрачивая драгоценное время на уговоры, но...
Но я представила, как это будет выглядеть в глазах его народа: "Злые
амореи тайно увозят государя нашего накануне решающей битвы!". Мятежники не
могут и мечтать о таком подарке. После этого их победа станет делом времени.
Это во-вторых.
И главное: по мнению врачей, счастливый результат операции относится к
летальному как один к десяти. То есть десять шансов против одного, что,
погубив дело герцога, его мы не спасем...
Мне вновь пришлось стать сильной. Я размышляла, как нам пережить
кончину герцога с наименьшими потерями. О том, как я сама переживу смерть
друга, которого я полюбила всей душой, мне думать было некогда; отныне я
одна была в ответе за его страну, за дело, которому он отдал жизнь.
Троих курьеров я отправила на линкор за подмогой. Мне нужна была
центурия морской пехоты, никак не меньше. Больше — тоже опасно, это вызовет
у галлов подозрения. Я надеялась, что центурия настоящих имперских
легионеров составит нам надежную защиту от тысяч диких варваров. Нам — это
мне, моим людям, Кримхильде и всем, кто останется нам верен после смерти
Круна.
И снова жестокий удар Нецесситаты! Мои курьеры не добрались до берега.
Мятежники двоих убили, а третьего курьера взяли в плен. Все это я узнала
позже.
Ближе к десяти напряжение стало нарастать. Командиры отрядов пытались
пробиться к герцогу, но стража их не пропускала. Это еще более усиливало
подозрения. Нужно было что-то предпринять. Я встретилась с бароном Фальдром
и от имени имперского правительства поручила ему возглавить военный поход,
так как герцог болен. Фальдр выслушал приказ, отдал мне честь, вышел — и я
успокоилась.
Как выяснится вскоре, я поступила самонадеянно.
Врачи меня позвали к герцогу. Рядом была Кримхильда; ее он вызвал
прежде. Слезы опять застлали мне глаза, и я ничего не могла с собой
поделать...
Он бормотал какие-то слова... я их не слышала. Жизнь уходила из него,
он уже не мог пошевелить ни рукой, ни даже пальцем. Лишь глаза молили
меня... и я нагнулась к нему. В нос мне ударил зловонный запах изо рта
его... ведь он же много рвал. Меня саму тошнило, но я себя переборола и
выдавила ободряющую улыбку.
— Все будет хорошо, мой друг, — сказала я.
Ну что еще ему могла сказать?!
Он просипел мне в ухо, я едва разобрала:
— Благородная княгиня... София... поклянитесь мне...
Поклясться? О да, я была готова ему поклясться в чем угодно! Нет ничего
священнее последней воли великого человека.
— Говорите, герцог... говорите!
— Молю вас... ради всех богов молю... пощадите! Пощадите... мою
страну... моих детей...
Он так и сказал: "Моих детей"! Наверное, в тот миг мое лицо выдало мои
чувства, и герцог, сделав над собой чудовищное усилие, повторил эту страшную
мысль:
— Пощадите их — моих детей! Дочь... и сына!
— Варга пощадить?!! — вырвалось у меня.
— Да, его! И дочь... и мою страну... не дайте ей погибнуть! Молю
вас... благородная княгиня!
...Видно, недаром варвары не позволяют своим женщинам участвовать в
делах правления. Женщины сентиментальны сверх всякой меры, а политика не
терпит сантиментов. Мужчина на моем месте... А, что рассуждать теперь! Я
поклялась ему, поклялась кровью Фортуната-Основателя, что в жилах течет
моих... предполагаю, горько Фортунату за меня!
И то был не конец еще. Он призвал Кримхильду. Странно, в ее глазах слез
не было совсем. Но я-то знаю, она отца любила!
Крун поднял руку. Так бывает в последние секунды жизни: наши мудрецы
называют это "приветствием старухи смерти". Я услышала, как он сказал дочери
— да, не просипел, как мне, а именно сказал, веско и твердо:
— Беги! Беги с Софией... только так спасешься! Прости меня... тебе не
править тут! Беги, дочка... ради меня — беги!
С этими словами он испустил дух.
Я смотрела на Кримхильду. Она стояла рядом, и мне показалось, что она
потрясена последними словами отца больше, чем самим фактом его смерти.
И я внезапно поняла: он безнадежно прав, мой мужественный друг...
Кримхильда думала иначе. Она подняла на меня глаза и, запинаясь,
проговорила:
— Я теперь герцогиня?.. Да! Отец умер, значит, я теперь герцогиня!
Она рассмеялась каким-то странным нервическим смехом, заставив
вздрогнуть меня и всех моих врачей.
— Дорогая, — вымолвила я, — ваш бедный отец был прав, к несчастью.
Сейчас не время надевать корону.
Судя по ее лицу, она восприняла мои слова как оплеуху.
— Я вас не понимаю, ваше сиятельство... княгиня! Ведь вы же сами... и
император! Вот его эдикт!
Я с изумлением наблюдала, как она вытаскивает из-за корсета знакомый
мне свиток. Она этот заветный свиток принесла с собой к смертному одру отца!
— Поймите, дорогая... герцогиня, сейчас не время...
— Какой вы говорите вздор! — возмутилась она. — Я не привыкла
отступать! Отец меня назначил, взамен злодея Варга. Вы сами этого хотели,
княгиня.
— И вы взойдете на престол Нарбонны. Но не сейчас!
— Сейчас, сейчас, и только! — как истеричная девчонка, воскликнула
она. — Я по закону герцогиня, и никого я не боюсь! Мне присягнули все
бароны. Как я могу сейчас бежать, когда поход назначен?! Вот я его и
совершу!
Как будто и не слышала она последних слов отца. Конечно, слышала — но
не вняла им. Я не успела ей ответить, как Кримхильда быстрым шагом покинула
меня.
Кого винить мне? Я демиург ее. Ее — и остального, творящегося здесь...
Что было делать мне? Мой друг меня покинул. И я одна осталась, в
окружении людей, которые не понимают ни его, ни меня, ни самих себя. И не
поймут — тысячи варваров, вооруженных глупой сталью и древними
предрассудками взамен ума. И я, в бессильном ожидании спасительных
легионеров. Никогда прежде я не чувствовала себя такой жалкой, немощной,
беспомощной. Так что же, дьявол победил?..
Я вспомнила о дьяволе над хладеющим телом моего друга. Ужасающая мысль
прожгла мне рассудок, и я приказала врачам сделать вскрытие.
Они ошеломленно воззрились на меня и в один голос заявили, что это
излишне. Причина смерти явственна, бесспорна — прободная язва. Никаких
сомнений в том быть не может, все симптомы... Я оборвала врачей: мне недосуг
было устраивать научную дискуссию. Верно, в медицине я ничего не смыслю --
зато я умею отвечать на политический вопрос: "Кому выгодно?".
Среди врачей был высококвалифицированный патологоанатом. Он сделал
надрез на животе. Я не могла на это смотреть. Но я себя заставила смотреть.
Меня стошнило. Врачи мне помогли, и вскоре... вскоре я услышала:
— Не может быть! Нет, это невозможно...
Они продемонстрировали мне внутренности и следом объяснили то, о чем я
догадалась прежде их, врачей.
Прободения язвы не было. Внутренние органы герцога Круна оказались, как
и следовало ожидать, органами больного человека — но прободения язвы не
было. По этой причине мой друг не мог умереть.
Venena?51 Врачи клятвенно заверили меня, что так отравления не
протекают. И во-вторых, никто попросту не имел возможности подсунуть герцогу
яд. Крун прожил более пятидесяти лет и за это время сам научил себя беречься
ядов (особенно имея дело с нами, с аморийцами). Наконец, никаких следов яда
в организме герцога мои врачи не обнаружили...
— Ответьте мне, — спросила я их, — а мог ли послужить причиной
смерти ментальный импульс?
Вопрос застал их врасплох. Увы, среди моих врачей не было
квалифицированного ментопатолога, специалиста по нарушениям мозговой
энергетики.
Ментальный импульс? Маловероятно, ответили эскулапы. Мощная мозговая
атака в принципе способна убить человека, но как быть тогда с симптомами
прободной язвы? Разве возможно столь виртуозно разыграть естественную
причину смерти?
"Для слуг дьявола — возможно", — подумала я, но врачам ничего не
сказала.
В сущности, мой вопрос был чисто риторическим.
Prorsus absurdum!..52
Я не смогла уберечь дорогого мне человека от козней тех, кто уже не
имел самого права существовать.
А вне стен этой палаты уже творилось нечто. Я подошла к окну, и взору
моему предстала дикая картина.
На балконе донжона стояла Кримхильда — в рыцарских доспехах, пурпурной
тоге отца и Большой короне. А подле герцогини стоял ее муж и мой деверь
Виктор Лонгин, облаченный в латы галльского барона. Герцогиня Кримхильда
размахивала именным отцовским жезлом из слоновой кости и держала перед
подданными речь. Ей внимали сотни вооруженных мужчин, заполнивших
пространство внутреннего двора цитадели.
...Я думаю, они вовсе не были глупцами, эти двое. Они "всего лишь" не
рассчитали свои силы. И это тоже я могла понять: ведь всеми мыслями и
чаяниями мой деверь и эта молодая северянка оставалась в Амории, в нашей
блистательной Темисии, со своими новыми друзьями и покровителями... Но
площадь, на которую Кримхильда вышла в стальных латах, герцогской короне и
пурпурном одеянии, ничем не походила на Форум космополиса. Символы власти
значат для варваров неизмеримо меньше, чем человек, носящий их. Кримхильда
не имела и не могла иметь такого авторитета, каким пользовался ее покойный
отец. Авторитет отца не передался ей с короной и с плащом, к тому же плащом
не галльским — нашим, аморийским! И даже если бы этот авторитет передался
новой герцогине, он не в силах был сменить ее пол.
И случилось то, что должно было случиться. Увидав, что молодая женщина
надела латы и отдает им приказы, бароны и рыцари, часом прежде еще
сохранявшие верность старому вождю, взбунтовались.
Нет, они ничего у нее не требовали — ибо, если требовать, значит,
признавать ее право управлять ими. А они, немногим более декады тому назад
клявшиеся перед ее отцом повиноваться ей как законной властительнице, более
не признавали ее таковой.
Она же этого не понимала. Блеск нежданной власти, иллюзорной власти,
ослепил ее.
На моих глазах чья-то рука метнула копье. Верная рука: копье перелетело
через парапет балкона и вонзилось в грудь моего деверя, пробив доспех... Я
знала, что этот кадр будет потом долго сниться мне в кошмарах: брат моего
мужа с копьем в груди. Это на самом деле я его убила; мне надлежало знать,
как кончит он, когда я понуждала этого красавца жениться на Кримхильде...
Вот он сгибается, хватается рукой за древко, кровь появляется на его губах
— и Виктор Лонгин умирает, на глазах жены, которая его любила...
То был сигнал к восстанию. Убили первого аморийца и сразу же взялись за
остальных. Их было тут немного, легионеров, составлявших мою охрану. Они
отстреливались... но взбешенная толпа — я лишь потом узнала, ЧТО этим диким
людям в безумном упоении наговорила бедная Кримхильда — взбешенная толпа их
растерзала. За легионерами пришел черед погибнуть послу Империи Луцию Руфину
и сотрудникам посольства...
Бежать, бежать — только бегством я могла спасти свою жизнь. Все
остальное потом. Внутренняя охрана дворца, слава богам, не слышала речь
новой герцогини и осталась верна законной власти. Я, мои врачи и
приближенные попытались выбраться из дворца черным ходом. К нам
присоединилась и сама Кримхильда; должно быть, гибель мужа чуть отрезвила
ее...
Нам преградила путь измена. Начальник стражи барон Фальдр сообразил,
что мы попробуем бежать черным ходом, так как весь остальной дворец был уже
в руках мятежников. Нас атаковали с двух сторон: барон Хримнир и его рыцари
преследовали сзади, а впереди стоял и ухмылялся барон Фальдр.
Он приказал охране схватить нас. Пятеро легионеров, не отходившие от
меня, вступили с варварами в бой. И даже мои врачи, нужно отдать им должное,
взяли в руки оружие, чтобы защитить меня, — ведь я была не только женщиной,
министром, но и потомком Великого Фортуната, я была для них последним
символом Отечества! Тем временем мы с Кримхильдой и еще двумя врачами
спрятались в какой-то комнате и забаррикадировали дверь. Кримхильда плакала
и извинялась, но я велела злополучной герцогине замолчать и выслушать, как
следует ей поступить, когда мятежники ворвутся к нам.
Взломав дверь и разметав нашу баррикаду, они ворвались — рыжебородый
великан Хримнир и долговязый Фальдр, похожий на шакала. Их чувства прочитала
я на лицах: предвкушение скорой и жестокой мести гордых мужей унизившим их
девчонкам. Для них мы даже не были врагами, мы личностями не были для них, я
не была министром колоний, а Кримхильда — герцогиней; мы, вернее, наши
соблазнительные тела, были в тот момент для них объектом гнусной похоти. Они
мечтали изнасиловать нас; возможно ли большее унижение для аморийской
княгини, чем
...Закладка в соц.сетях
