Жанр: История
Подпольная россия
...дкоп под полотно Московско-Курской железной дороги для взрыва
царского поезда, начатый около половины сентября 1879 года и оконченный в
течение двух месяцев, был лишь частью обширного плана пятерного покушения,
который предполагалось осуществить во время обратного путешествия
Александра II из Крыма в Петербург (считая только предприятия, где
употреблялся динамит).
Железная дорога на пути следования царя была минирована в трех пунктах
- около Москвы, Александровска и около Одессы. Предполагалось, что царю на
этот раз не ускользнуть. Однако он ускользнул благодаря стечению
непредвиденных случайностей. Оба одесские подкопа - один под железной
дорогой, другой в самом городе, на Итальянской улице, по которой царь
должен был ехать в экипаже, пришлось бросить, так как он в Одессу вовсе не
поехал. Около Александровска, где покушение было организовано под
руководством Желябова и Окладского, взрыв не последовал вследствие каких-то
недостатков в системе запалов. Хотя цепь была сомкнута в надлежащий момент,
императорский поезд прошел благополучно над пропастью, на дно которой он
неминуемо должен был скатиться при малейшем толчке. Два других покушения
также потерпели неудачу. Попытка взорвать Каменный мост в Петербурге,
организованная тем же Желябовым и Тетеркой, не удалась, потому что
последний не вовремя явился на место; что же касается попытки взорвать
императорскую яхту в Николаеве, предпринятой Логовенко, то она была открыта
полицией заранее вследствие случайного обыска в той самой квартире, откуда
была проведена проволока гальванической батареи, соединенной с миной.
Только в Москве удалось по крайней мере совершить покушение, хотя,
казалось, здесь было всего меньше вероятия что-нибудь сделать.
Домишко, который удалось купить, отстоял от железнодорожной насыпи так
далеко, что земляные работы были поистине египетские. Требовалась масса
людей, которых скрывать было невероятно трудно ввиду усиленного
полицейского надзора.
Не стану рассказывать подробностей предприятия: их можно найти в
журналах и газетах того времени. Укажу лишь на две особенности, весьма
характерные не только для данного случая, но и вообще для деятельности
русских революционеров.
Многие думают, что русские революционеры располагают громадными
денежными средствами. Это большая ошибка, и московское покушение служит
тому лучшим доказательством. Террористическая борьба обходится так дорого,
что нигилисты принуждены бегать высунув язык за каждой сторублевой
бумажкой. Поэтому им приходится быть крайне экономными во всех своих
предприятиях, хотя бы и на счет собственной безопасности.
Вся колоссальная работа по прорытию московского подкопа вместе с двумя
другими железнодорожными покушениями, подготовлявшимися к тому же ноябрю,
обошлась всего от 30000 до 40000 рублей, включая сюда и разъезды. Другие,
менее крупные, предприятия стоили еще дешевле. Попытка освобождения
Войнаральского, одного из осужденных по "процессу 193-х", во время его
препровождения из Петербурга в Харьковскую централку, была нелегким делом.
Пришлось купить пять лошадей, телегу, оружие; нужно было содержать
множество людей в Петербурге, Москве, Курске и Харькове, чтоб следить за
движениями полиции. Тем не менее это предприятие, на основании точнейших
отчетов, доставленных организации лицами, которым оно было поручено,
обошлось в 4500 рублей с чем-то. Стараясь сокращать по возможности расходы,
террористы часто должны затыкать, так сказать, собственной шкурой трещины и
прорехи, являющиеся результатом излишней экономии. Так, в Москве к концу
работ не хватило денег, и потому пришлось делать заем под залог того самого
дома, из которого рылся подкоп. Но при закладе недвижимости всегда
происходит осмотр и оценка закладываемого имущества, причем неизменно
присутствуют чины полиции. Предоставляем каждому судить об опасности
подобной финансовой операции.
В расходах по производству работ экономия доводилась до последней
крайности. Сверлильную машину, например, приобрели только в самое последнее
время, когда уже люди дошли до полного изнеможения. Вначале же все делалось
простыми лопатами. А между тем вследствие непрерывных дождей минная галерея
была всегда наполовину залита водой, которая просачивалась через верх и
собиралась на дне. Приходилось копать, стоя на коленях в воде, а иногда
лежа в пронизывающей до костей ледяной грязи. При этом ни у кого из рабочих
не было непромокаемого водолазного костюма, который предохранил бы их от
стольких страданий.
Для того чтобы вести подкоп в надлежащем направлении, употреблялись
приборы и инструменты, с которыми не стал бы работать ни один сапер. Не
было ни астролябии, ни компаса с квадрантом. Приходилось довольствоваться
обыкновенным путевым компасом, употребляющимся для военных съемок.
При помощи этого-то примитивного инструмента удалось более или менее
точно наметить главное направление подкопа, которое передавалось вовнутрь
галереи при помощи простых самодельных отвесов.
Несмотря на все это, когда после взрыва подкоп был исследован
инженерами, оказалось, что он был сделан очень хорошо. Люди брали усердием
там, где не хватало орудий для работы; а бодрое настроение духа
поддерживало силы.
Глубоко ошибется тот, кто станет воображать себе это страшное сборище
таким, какими обыкновенно рисуют заговорщиков на сцене. Все собрания
нигилистов отличаются необычайной простотой и полнейшим отсутствием той
помпы, которая так не свойственна русскому характеру вообще, а нигилистам в
особенности.
Даже в тех случаях, когда людям приходится рисковать головою или прямо
нести ее на плаху, все у нас делается просто, без малейшей тени риторики.
Никаких одушевляющих речей. К чему? Они вызвали бы разве что улыбку, как
вещь совершенно неуместная. Публики при наших заседаниях нет. Рисоваться не
перед кем. Собираются люди все свои, знающие друг друга вдоль и поперек. К
чему же упражняться в красноречии? К чему тратить время на
разглагольствования о том, что ясно как божий день? Изредка только
какое-нибудь слово прозвучит горячим, страстным тоном или искра энтузиазма
блеснет в чьем-нибудь взоре.
Не в меру красноречивые, ходульные герои, какими любят изображать
"нигилистов" иностранные романисты, вызвали бы у нас не энтузиазм, как это
им приписывается, а подозрение в своей искренности и серьезности: известно,
что раз собака залает - она уже не укусит. Если бы на какой-нибудь из
подобных сходок, где речь идет подчас о предприятиях самых ужасных,
пришлось присутствовать человеку, не понимающему по-русски, он легко мог бы
принять ее за мирное собрание, на котором люди спокойно и просто беседуют о
безобиднейших вещах в мире.
Возвращаясь к московскому подкопу, вряд ли можно преувеличить
опасность, грозившую обитателям рокового дома. По русским законам в случае
покушения на жизнь царя все соучастники без различия степеней, вплоть до
тех, кто только знал об этом и не донес, приговариваются к смертной казни.
Смерть висела над головами всех, работавших в подкопе, и по временам они
уже чувствовали ее холодное дыхание и видели, как она вот-вот готова
настигнуть их. Всего за несколько дней до приезда императора полиция по
какому-то ничтожному поводу посетила дом. Землекопов успели спрятать в
подполье, так что околоточный нашел только хозяев; все оказалось в порядке
и не вызвало никакого подозрения. А ведь достаточно было малейшего
замешательства, одной дрожащей нотки в голосе, чтобы возбудить подозрение и
повести к более тщательному обыску, который открыл бы все.
В других случаях, как это видно из отчета о "процессе 16-ти",
приходилось отклонять любопытство богомольных соседей, что так искусно
умела делать Перовская.
Все участники подкопа прекрасно знали, какая участь ждет их в случае
открытия: в одном углу стояла бутылка с нитроглицерином, которая должна
была быть взорвана в ту минуту, как полиция станет ломиться в двери.
Однако, невзирая на все опасности, самая искренняя веселость царила в
страшном домике. За обедом, когда все сходились вместе, болтали и шутили
как ни в чем не бывало. Чаще всех раздавался серебристый смех Софьи
Перовской, хотя у нее-то в кармане лежал заряженный револьвер, которым она
в случае необходимости должна была взорвать все и всех на воздух. Один из
работников сочинил даже что-то вроде комической поэмы, в которой
описываются в шутливом тоне все превратности и злоключения жизни в подкопе.
¶ДВА ПОБЕГА§
¶I§
Однажды вечером, в половине января 1880 года - точного дня не помню -
несколько живших в Женеве русских эмигрантов собрались за стаканом чая у
своего товарища Г.
Собрание было довольно многолюдно - человек в семь или восемь - и
довольно веселое, что редко в эмигрантских собраниях. Красавица Ревекка Г.,
наша хозяйка, села за фортепьяно, на котором играла очень мило и
выразительно, и спела несколько украинских песен. Все были возбуждены
музыкой. Шутили, смеялись. Главным предметом разговоров было бегство из
Сибири одного нашего товарища, о котором мы узнали как раз в этот день.
Когда были пересказаны все дошедшие до нас подробности этого побега и
истощены все замечания, комментарии, догадки и предположения, наступила
минута того мертвого, тупого молчания, когда в России говорят: "Дурак
народился" или "Тихий ангел пролетел", - смотря по вкусам.
Тогда под влиянием разговоров о бегстве нашего товарища мне пришла в
голову мысль предложить присутствующим, в числе которых были Кропоткин и
Бохановский, рассказать друг другу собственные бегства. Почти у каждого
были свои приключения, так что вечер обещал быть интересным. Мое
предложение было принято с шумным одобрением.
Кропоткин долго отговаривался, утверждая, что ему уже столько раз
приходилось рассказывать про свое бегство, что оно надоело ему пуще горькой
редьки. Но мы так пристали к нему, что он наконец должен был уступить.
"Твердое намерение бежать во что бы то ни стало, - начал он, - не
покидало меня с первого дня моего ареста. Но если есть на свете что-нибудь
невозможное, так это бегство из Петропавловской крепости. Я строил планы
или, лучше, воздушные замки, так как не мог не сознавать сам, до какой
степени они фантастичны. Три года прошло таким образом. Тюрьма настолько
расстроила мое здоровье, которое было всегда довольно слабым, что я не мог
почти ничего есть и едва держался на ногах. Но, к счастью, в начале 1876
года меня перевели в Николаевский госпиталь. В несколько месяцев я там
значительно поправился, но употреблял все силы, чтобы казаться умирающим. Я
еле передвигал ноги, говорил чуть слышным шепотом, как будто мне было
трудно пошевельнуть языком. Дело в том, что мысль о побеге проснулась во
мне с новой силой, а так как в госпитале надзор несравненно слабее, чем в
крепости, то нужно было сделать все, чтобы остаться там как можно дольше.
Доктор предписал мне ежедневные прогулки, и каждый день в час
пополудни меня выводили на большой госпитальный двор. Часовой с ружьем ни
на минуту не оставлял меня. Я начал внимательно наблюдать за всем
окружающим, имея в виду все ту же неотступную мысль о побеге.
Двор был велик. Ворота, обыкновенно запертые, были на этот раз
открыты, потому что в эту пору (дело происходило в июле) госпиталь
запасался на зиму дровами. Но так как возка должна была кончиться в
неделю-две, то у ворот часового не поставили. Это было большое счастье.
Я гулял в глубине двора как раз насупротив ворот. Часовой постоянно
торчал возле, держась между мною и воротами. Но так как я ходил медленнее
черепахи, что, как известно, утомляет здорового человека больше самой
быстрой ходьбы, то солдат прибегал к следующей уловке: он ходил по линии,
параллельной моей, но шагов на пять ближе к воротам. Таким образом, он мог
удлинить свой путь на десять шагов против моего, без всякой опасности для
охраны, так как, находясь на каждом из концов своей линии, он оставался на
таком же расстоянии от ворот, как и я. Этот расчет, который часовой,
очевидно, делал на глаз, был совершенно верен теоретически. Но я соображал,
что, когда мы оба бросимся бежать, солдат инстинктивно захочет схватить
меня как можно скорей и потому бросится на меня, вместо того чтобы бежать
прямо к воротам и перерезать мне дорогу. Таким образом, он сделает две
стороны треугольника, я же только одну.
Итак, здесь преимущество было на моей стороне. Я мог рассчитывать
добежать до ворот раньше часового при равной быстроте бега. Правду сказать,
я надеялся бежать быстрее, но не был в этом уверен, так как все еще был
очень слаб.
"Если, - думал я, - у ворот будет ждать меня экипаж, в который было бы
легко вскочить, то, может быть, и убегу".
Когда я собирался послать друзьям письмо с первым абрисом плана, я
получил от них записку, где говорилось, что и они задумывают нечто подобное
же.
Началась переписка. Не стану рассказывать планы и проекты, которые
предлагались и отбрасывались: их была такая масса! Предстояло разрешить
несколько вопросов: войдет ли кто-нибудь из наших во двор, как предлагали
некоторые, чтобы остановить так или иначе часового? Где будет стоять
экипаж: у ворот или у угла госпиталя, где не будет так бросаться в глаза?
Будет ли там сидеть кто-нибудь из своих, кроме кучера?
Я предложил план самый простой и естественный, который и был наконец
принят. Во двор никто входить не будет. Экипаж будет ждать меня у самых
ворот, так как я чувствовал себя слишком слабым, чтобы бежать до угла. Один
из моих близких друзей, покойный Орест Веймар, предложил сидеть там за
барина, чтобы, если понадобится, помочь мне влезть скорее, а главное, чтобы
одеть меня, лишь только я вскочу, потому что бежать мне приходилось в одном
белье.
В госпитале нам ничего не давали, кроме длинного больничного халата.
Это был неуклюжий балахон, широкий, неудобный и до такой степени длинный,
что, гуляя, я должен был носить на руке свой собственный хвост. Бежать в
таком наряде нечего было и думать. Необходимо было скинуть его, прежде чем
броситься к воротам, но нужно было сделать это с быстротой молнии, потому
что одна секунда могла погубить все. В течение многих дней упражнялся я в
своей камере, изучая наилучший способ исполнить эту операцию.
Я нашел, что для того, чтобы совершить ее с наибольшей быстротой,
необходимо разделить ее на три элементарные движения, как это делают
солдаты при ружейных приемах: раз, два, три.
Оставалось самое трудное - выбор момента. Это, очевидно, зависело от
состояния улиц, по которым нам нужно было проезжать. Обоз с дровами,
полицейский патруль, верховой казак - все это могло погубить дело, тем
более что улицы, по которым приходилось проезжать, были очень узки и
извилисты. Итак, следовало внимательно наблюдать за всей линией пути,
уведомив меня, когда она свободна от всяких препятствий. С этою целью в
четырех различных пунктах были поставлены часовые. Пятый часовой, получая
сигналы от четырех предыдущих, должен был дать решительный сигнал мне. Для
последнего сигнала выбрали красный воздушный шар, какие покупаются для
детей. Он должен был взлететь на воздух из-за высокой госпитальной стены,
за которой стоял часовой.
С своей стороны, я предложил поставить немного подальше шестого
часового у наружного конца одного из маленьких переулков, потому что, по
моим расчетам, этот узкий переулок был такой длины, что воз, въехавший в
него в момент, когда наш экипаж тронется, неминуемо загородил бы нам
дорогу: он не успел бы добраться до конца переулка, пока мы проезжали бы
наш путь от ворот госпиталя до головы того же переулка. Но так как людей
было мало, то этот шестой часовой поставлен не был.
В назначенный день я отправился на гулянье сильно возбужденный и
полный надежд. Но смотрю, смотрю на то место стены, откуда должен был
взлететь красный шар, - ничего! Прогулка моя близится уже к концу - ничего!
Вот она кончилась, а с нею кончились и все мои надежды. При той
впечатлительности, какая свойственна всем заключенным, я строил
предположения одно мрачнее другого и не сомневался ни минуты, что все
погибло безвозвратно.
На самом же деле оказалось, что это был сущий вздор. По какой-то
странной случайности наши не могли найти красного воздушного шара ни в
гостином дворе, ни в одной из игрушечных лавок, которые обегали за это
утро. Всюду оказывались только шары белые и синие, которых наши брать не
хотели, и совершенно справедливо, потому что при сигналах не следует ни в
каком случае допускать изменений, хотя бы и самых ничтожных. Они побежали
второпях в гуттаперчевый магазин, купили красный резиновый пузырь и
наполнили его газом собственного приготовления. Но сделанный таким образом
воздушный шар оказался до такой степени скверным, что, когда часовой
выпустил шнурок, шар, вместо того чтобы взвиться к облакам, поднялся всего
на несколько аршин и упал на землю, не достигнув королька госпитальной
стены. Часовой в бешенстве схватил шар и попробовал бросить его вверх прямо
рукою. Но это удалось ему еще менее.
Этой-то случайности обязан я столькими часами мучений и вместе с тем
своим спасением, потому что как раз в ту самую минуту, когда выпущен был
шар, обоз с дровами въезжал в тот длинный переулок, где не было поставлено
часового. Он загородил бы нам дорогу, и все погибло бы, без малейшего
сомнения.
Произошел перерыв для переписки о необходимых изменениях. Новый
часовой был, разумеется, поставлен у наружного конца длинного переулка. Но
это потребовало видоизменения всего плана, потому что не было возможности
видеть сигналы всех пятерых часовых, стоя за стеной, откуда следовало дать
мне окончательный сигнал. Приходилось либо ввести прибавочных часовых для
простой передачи сигналов, либо изменить окончательный сигнал.
Было выбрано последнее.
Один из наших нанял комнату в третьем этаже насупротив госпиталя. Из
ее окон можно было видеть не только всех пятерых часовых, но и двор, на
котором я гулял. Для подачи сигналов должна была служить скрипка, на
которой наш товарищ должен был играть, когда все сигналы были благоприятны,
прекращая музыку каждый раз, когда один из них становился неблагоприятным.
Этот способ представлял еще ту выгоду, что указывал целиком все время,
удобное для бегства, предоставляя затем мне самому выбор наиболее
благоприятного момента.
В первый день, когда все было готово и экипаж ждал меня у ворот, уже я
сам заставил друзей провести несколько скверных минут: болезнь моя
усилилась, и я чувствовал себя до такой степени слабым, что не решался на
окончательную попытку. Поэтому я вовсе не вышел гулять, и наши думали, что
полиция что-нибудь открыла и потому меня не вывели во двор.
Два дня спустя я оправился и решился воспользоваться этим промежутком
в моей болезни.
Я приготовил все: подвязал башмаки, подрезал кое-где халат, чтобы
легче его сбросить, одним словом - все.
Меня повели гулять. Лишь только я вышел во двор, тотчас же слышу
скрипку. Музыка продолжалась минут пять, но я не хотел воспользоваться этим
первым удобным временем, потому что инстинктивно вначале надзор всегда
немного внимательнее. Но вот скрипка замолкает: минуты две спустя несколько
повозок с дровами въезжает во двор. Скрипка заиграла снова.
На этот раз я решил воспользоваться минутой. Я взглянул на часового:
он шел по своей обычной линии в пяти шагах расстояния между мной и
воротами. Взглянул я и на его ружье. Оно было заряжено, я это знал.
Выстрелит или нет? Вероятно, нет, потому что, будучи на таком малом
расстоянии, он будет все надеяться поймать меня. Штык был опаснее в случае,
если в этом отчаянном беге силы изменят мне. Но расчет мой был сделан и на
этот случай. Если я останусь в тюрьме, то ведь умру наверное. "Теперь или
никогда!" - проговорил я про себя. Хватаю халат: раз!..
Но вдруг скрипка замолкла.
Я опустил руки и почувствовал такую усталость, точно поднял большую
тяжесть.
По одному из переулков прошел полицейский обход. Но через минуту
скрипка заиграла снова.
Ну, теперь уж пора!
Часовой дошел до конца своей линии. Я за халат: раз, два, три. Халата
как не бывало, и я стрелой к воротам... Крик, гиканье часового раздается за
моей спиной. Он кинулся хватать меня, как я предвидел, вместо того чтобы
бежать к воротам наперерез, и дал мне, таким образом, шага два вперед. Но я
был так слаб, что наши, с замиранием сердца смотревшие сверху на эту
бешеную гонку, говорили, что часовой был в трех шагах расстояния от меня и
что штык, который он совал вперед, чуть-чуть не касался меня. Ничего этого
я не видел. Я слышал только его дикие крики и также крики погонщиков,
складывавших дрова в глубине двора.
Подбежав к воротам, я увидел дрожки, но в первую минуту меня взяло
сомнение - наши ли это, потому что я не мог узнать моего приятеля в
офицере, сидевшем в них. Чтобы заставить его обернуться, я хлопнул в
ладоши, к большому удивлению наших, следивших за всей этой сценой и
принявших это за выражение радости! Офицер оборачивается, я узнаю его, и в
ту же секунду я уже в дрожках. Лошадь понеслась с быстротой ветра, и я
чувствую на своих плечах военную николаевскую шинель, которую мой приятель
держал наготове вместе с офицерской фуражкой.
В госпитале, как я узнал потом, произошел невообразимый переполох.
Караульный офицер со всем караулом выбежал на крик часового и, узнав, в чем
дело, потерял окончательно голову, рвал на себе волосы, повторяя:
- Я пропал, я пропал! Бегите, ловите его, ловите!
Но он был не способен отдать ни малейшего приказания. Один из наших,
сигнальщик, тот самый, который играл на скрипке, поспешно сбежал вниз и,
подойдя к офицеру, стал сокрушаться с ним вместе об его участи, спрашивая:
что случилось? кто бежал? как? когда? куда? и т.п., и офицер, вне себя от
отчаяния, отвечал ему, теряя таким образом драгоценное время.
Одна старуха дала было ужасный совет:
- Да что! - сказала она, - покружат, покружат да и выедут на Невский.
Это уж наверняка. Отпрягите лошадей вон от конки (у госпиталя как раз
стояла конка) и скачите им наперерез. Чего же проще!
И мы действительно так именно ехали. К счастью, совету проницательной
ведьмы никто не последовал".
¶II§
Когда Кропоткин кончил свой рассказ, наступил черед Ивана
Бохановского, прозванного казаком, потому что, будучи родом из Украины, он
действительно походил на старинных казаков этой земли по своей храбрости,
ничем не нарушимому хладнокровию, а также и по своей молчаливости.
Все обратились к нему. Он вынул изо рта свою маленькую деревянную
трубку.
- Да, право же, мне нечего рассказывать, - воскликнул он. - Михайло
пришел, взял нас и вывел, вот и все.
- Нет, нет, - накинулись на него мы, - рассказывай все по порядку.
Казак, видя, что ему никак не увернуться, медленно набил свою трубку с
видом человека, собирающегося в дальний путь, зажег ее, попробовал, хорошо
ли тянет, и начал свой рассказ, содержавший в себе, быть может, больше
слов, чем он их произносил за полгода.
"Михайло, - сказал он, - поступил в тюрьму месяца за два до нашего
бегства. Нелегкое было дело ввести его туда. Но наконец ему удалось
поступить на службу в тюремный замок с фальшивым паспортом Фоменко сперва
чернорабочим, потом - сторожем.
Здесь своим усердием в исполнении обязанностей и безупречным
поведением ему удалось заслужить такое расположение всего начальства, что
через месяц он уже был произведен в ключники в коридоре уголовных.
Чтобы дать смотрителю блестящее доказательство своих прекрасных
душевных качеств, Михайло, по совету Стефановича, отправился однажды к нему
с доносом, тем временем как Стефанович у себя в клетке нарочно писал
какую-то пустую записку.
- Ваше благородие, - сказал Михайло, - у нас неблагополучно.
- Что такое? - испугался смотритель.
- Политические пишут.
- Кто да кто? - спросил смотритель.
- Стефанович.
- Ну и пускай себе пишет, - сказал смотритель, махнув рукою.
Следует сказать, что в то время в киевской тюрьме положение
политических арестантов было совсем особое. Террор, поражавший в первое
время низших чиновников, наполнил Киев таким паническим страхом, что все,
начиная с прокурора и кончая тюремным смотрителем, плясали перед нами на
задних лапках, потому что боялись быть убитыми по первому нашему знаку. Вот
почему, узнав, что пишущий не кто иной, как Стефанович, которого боялись
больше всех, смотритель не хотел делать у него обыска. Но с этого дня
Михайло покорил себе сердце своего начальника.
Нам, политическим, чтобы по возможности не раздражать нас, смотритель
назначил в ключники некоего Никиту, отличного человека, доброго как
ягненок. Однако нужно было отделаться от не
...Закладка в соц.сетях
