Жанр: История
Сан Мариона
...ин!" - И тогда,
тогда!.. В нижнем городе много красивых девушек. Но ни с одной еще он не
встречался и даже не решался посмотреть в глаза.
К замершему юноше подошел широкоплечий продавец в новом кожаном
фартуке, насмешливо предложил:
- Не купишь ли копье? Такому храброму юноше оно как раз впору. Только
не забыл ли ты взять у отца пятнадцать дирхем?
Геро гневно вспыхнул, но сдержался и молча отошел от загородки. На
его место тотчас протискался сириец, нетерпеливо спросил:
- Твой меч - чье клеймо?
- Клеймо Микаэля, господин! - подобострастно поклонившись, ответил
торговец, - это лучший оружейник в городе.
Сириец вытащил из-за пазухи туго набитый кошель, положив его на
прилавок, хлопнул в ладоши и показал их раскрытыми продавцу, тот
пробормотал: - Так, господин, десять? - сириец опять хлопнул и опять
показал торговцу, еще раз хлопнул и показал. - Тридцать мечей господину! -
воскликнул торговец, обращаясь к двум своим помощникам, выжидательно
стоявшим поодаль.
- Эй! Эй! Обождите!.. Я покупаю мечи Микаэля! - закричал кто-то, и к
прилавку прорвался потный запыхавшийся албан.
- Продано, господин! - с сожалением развел руками торговец.
- Как продано! - возмутился тот, - я приехал из Ардебиля на двух
арбах! Я еще зимой заказывал мечи!..
- Твой два арба? - враждебно спросил сириец. - Мой караван прибыть
Дамаск! Сто верблюд! Месяц дурога!
- Но ведь я заказывал и задаток оставлял... По десять дирхем, а всего
- триста!..
Торговец обратился к сирийцу:
- Если господин купит по двадцать пять за один, я верну задаток этому
господину...
- Я плачу по двадцать шесть! - выкрикнул албан.
- Я двасать семь! - отозвался сириец.
Возле спорящих появился маленький человечек в низко надвинутом
войлочном колпаке, из-под которого блестели внимательные глаза. Это был
осведомитель филаншаха Урсуф. На поясе его халата висели нож и рог. Геро
не стал смотреть, что будет дальше. У него в кармане было три медных
дирхема, которые ему дал вчера отец. Он почувствовал, что проголодался, и
отправился искать продавца сладостей.
В западной галерее торговали украшениями, благовониями, мазями,
различными натираниями. Здесь толпились знатные женщины из верхнего города
- каждую сопровождал евнух. Геро равнодушно скользнул взглядом по
бронзовым зеркалам, стеклянным флакончикам, серебряным кувшинам для
омовений, шелковым подушечкам с прикрепленными к ним кольцами, перстнями,
браслетами, бусами.
Тут же, у лавок западной галереи, толкался продавец сладостей. Купив
за три дирхема кусок шербета, Геро по пути отломил часть сласти мальчишке,
жадно глядевшему на лакомство, потом прошел в распахнутые ворота и
двинулся в сторону общего двора ессеев (или, как они себя называли,
эссенов), притулившегося у Южной стены.
Не доходя до общего двора, Геро свернул на белесую, утоптанную
тропку, ведущую в закоулок между стеной и каменной оградой сада ессеев. За
редкими деревьями сада проглядывали низкие, сложенные из желтого камня
строения...
В тупике росло ореховое дерево, а под ним между толстых корней
пробивался студеный родничок, по глиняному желобу, по канавке убегающей
под ограду сада. Люди не стали огораживать закоулок, чтобы каждый желающий
мог напиться воды и отдохнуть в тени ореха, где трава была особенно густой
и манящей.
На камне возле родника сидел человек. Он был закутан в ветхий
порыжелый плащ, босые ноги его утопали в траве, на икрах были заметны
вздувшиеся жилы. Он сидел, опустив голову, и чертил палочкой в пыли,
покрывающей тропинку, непонятные знаки. Длинные каштановые волосы, упав,
завесью закрывали лицо. Покой и тишина царили здесь, лишь журчал родничок
и в кроне ореха перекликались птицы.
Услышав шаги, человек поднял голову. Взгляд его был спокоен и кроток.
Мягко курчавились бородка и усы, а в темных глазах его застыла печаль, как
у человека, повидавшего слишком много земных скорбей. Это был Эа-Шеми.
Геро вспомнил, что часто замечал в толпе это бледное лицо с курчавой
бородкой, как бы случайно брошенный на него внимательный взгляд, а иногда
проплывал мимо него в темном переулке ветхий плащ одинокого прохожего, и
на бегу пронзительно вглядывались в Геро глаза Эа.
По обычаю, встретив незнакомого человека, нельзя пройти мимо, не
поинтересовавшись его здоровьем и не спросив, в чем он нуждается.
- Благодарю тебя, Геро, у меня все хорошо, - ответил Эа.
- Откуда ты знаешь мое имя? - удивился юноша.
- Кто в Дербенте не знает воина Мариона, тот равнодушен к прошлому, а
кто безразличен к его сыну, того не интересует будущее.
Недавно отец сказал Геро, что простому смертному не дано провидеть
будущее, равно как участнику большой битвы не дано определить, на чью
сторону склонится победа. Пророчества доступны только вершителям судеб. Но
ведь тогда выходит, что Эа один из вершителей - не появись он в Дербенте,
не было бы ессеев.
- Будущее, Геро, в желаниях людей, но вести за собой, быть пастырем
дано немногим... А ты скоро будешь великим воином, - словно угадав, о чем
подумал юноша, произнес Эа. Геро смутился. Как Эа догадался об этом,
испепеляющем душу Геро желании?
- Отец послал меня к тебе...
- Он хотел, чтобы я поговорил с тобой?
- Да.
- Тогда я спрошу тебя, а ты не удивляйся вопросу, каким бы странным
он тебе не показался. - Эа говорил тихим голосом, опустив голову,
вычерчивая палочкой в пыли волнистую линию. - Я хочу спросить тебя: был ли
ты хоть раз на полянке, что находится в зарослях возле дороги, ведущей к
морю? Там тоже есть родник и много цветов... Об этой поляне мало кто
знает. Даже мальчишки - слишком неприступны заросли. Так был ли ты на той
полянке?
- Если ты имеешь в виду место, где растут дикие мальвы, то был.
Кажется, два раза.
- Как ты попал туда в первый раз?
- Случайно.
- А второй?
- Тоже случайно... И больше я там не был. Правда, однажды я
возвращался домой после купания и свернул на тропинку, что ведет к той
поляне... Но я вернулся.
- На ту поляну не ведет тропинка, Геро, - медленно сказал Эа, не
поднимая головы.
- Тогда как я попал туда два раза? - Геро напрягся: уж не заподозрил
ли Эа его во лжи? Впрочем, что можно ждать от сумасшедшего? Хоть отец и
говорил об этом ессее хорошие слова, но разве нормальный человек станет
спрашивать о какой-то забытой всеми поляне, где растут дикие мальвы? Да,
Геро был на той поляне. Но и в первый и во второй раз он напился ледяной
воды и тотчас убежал. Ему там показалось скучно и одиноко. Разве это
плохо? Когда Геро выбрался из зарослей и, отбежав, оглянулся, он
действительно не обнаружил тропинку, по которой ушел с поляны: везде
стеной стояли колючие заросли, оплетенные ежевикой и еще какой-то дрянью,
название которой он забыл. Может, этот странный ессей и прав, что туда нет
тропинки. О, Уркацилла, сегодня какой-то непонятный и путаный день! Но
отчего так печален Эа?
Эа зябко закутался в плащ, голос его донесся как бы из отдаления:
- Туда, Геро, тебя вела память души. Ее или хранят или утрачивают...
В каждом ребенке две искры, вспыхнувшие от могучих светильников!.. Два
пути перед каждым, два пути! Но желания плоти рождаются и умирают с
плотью. Желания разума рождены вселенной и стремятся к вселенной. Потому
бесконечны. Великое совершенство ожидает человека на втором пути, ибо
только здесь он обнаружит в себе бога! - Эа вначале говорил медленно,
неохотно, но потом речь его стала быстрее, возбужденнее. Он поднял голову,
в глазах сверкнул огонь. Ессей глядел поверх головы Геро и продолжал как
бы в забытьи: - Поколения будут сменять поколения... И брат пойдет против
брата, сказавшего: "Это мое и это мое!" - ибо не захочет уступить! Ибо
каждый скажет: "Я лучший из вас! И мой дом, и дети мои, и скот мой, и все,
что именуется жизнью моей, - все лучшее!" - Великого могущества достигнет
человек на пути соперничества, создаст орудия, сокрушающие материки,
иссушающие моря! Будут вздыбливаться горы и проваливаться земля от ветра
безумия, ибо люди впадут в отчаяние, перестав верить в разум свой, и
необузданность станет мерилом ценности, а сила не найдет узду! Надежда
возрождается лишь в детях... - Эа-Шеми замолчал и вновь опустил голову.
Прошло время. Эа, задумавшись, чертил палочкой знаки: кружочки,
прямые и волнистые линии. Густая пыль медленно засыпала их. Геро, решив,
что ессей забыл о нем, напился воды, поднялся. Эа сказал:
- Скоро я уйду из Дербента...
- Если отец спросит куда, что ему сказать?
- Я пойду берегом моря... Впрочем, перед уходом я увижусь с ним...
Прощай, сын Мариона! Мы еще встретимся... Правда, это случится не скоро. И
передай отцу: понять - значит простить.
Как разобраться в ворохе разноцветных дневных впечатлений уму, не
привычному и не искушенному в поисках сходства в разных внешне вещах и
отличий - в сходных? Геро понял, что отец задал ему трудную задачу,
посылая в город смотреть и слушать, явно не для развлечений, а чтобы в
чем-то убедить. Но в чем? Понять - значит простить - что это означает? Эа
говорил: измените жизнь, и греховность исчезнет. Ессеи живут безгреховно.
Геро не хочет такой жизни. Если бы ему сейчас сказали: "Будь таким, как
все, не превозноси себя перед другими, не пользуйся большим, чем другие, и
ты обретешь счастье!" - он с возмущением отверг бы это предложение. Но к
тому, к чему стремился Геро, стремятся многие, равно как другие к
богатству, и только время покажет, чье желание исполнится. Это понять
можно. Даже можно и простить. Но не уступить!
12. ВСТРЕТИТЬ БЫ ТОГО ХАЗАРИНА
Самые дорогие воспоминания, которые хранит и лелеет человек на
чужбине, - воспоминания детства. Поэтому Микаэль всегда с удовольствием
рассказывал Геро о своей юности. Однажды, когда сын Мариона был еще
мальчиком, он поведал, как на родине, подражая взрослым, он и другие
подростки делали из камышинок трубочки и сидели под водой, дыша через
полую камышинку. Марион, слушавший друга, воскликнул:
- Да ведь это военная хитрость! Геро, запомни ее, она может
пригодиться: неизвестно в каких краях придется тебе побывать. А тебя,
Микаэль, прошу: покажи сыну, как это делается... Жаль, поблизости нет
озера или реки...
- Но зато есть море, - возразил Микаэль. - А тростник растет в ущелье
по ту сторону Южной горы. Пусть Геро срежет охапку, и я непременно испытаю
мальчика...
На следующий день Геро принес несколько трубок. Выдолбил их он на
площадке, где позже убил волка, и две штуки на всякий случай припрятал в
расселине скалы. В тот же день Микаэль и Геро отправились на берег моря.
Через несколько дней Геро мог уже плавать под водой, лежа на спине и
высунув из воды лишь кончик камышинки. Воистину пути судьбы неисповедимы:
разве мог славянин Микаэль в юности предположить, что пройдет время - и он
будет обучать албанского юношу славянской хитрости. Да и сам Геро, спустя
годы, не раз поблагодарит благосклонного Уркациллу, давшему ему в
наставники чужестранца. Впрочем, славянская хитрость пригодилась ему
гораздо раньше.
Купив Микаэля за большие деньги, прежний филаншах дальновидно не
превратил Микаэля в раба, понимая, что раба хоть и можно заставить
работать и даже изготовить то же количество изделий, что способен
изготовить свободный, но никогда господин не сможет заставить раба сделать
добротную, а тем более прекрасную вещь, ибо рабство и вдохновение -
несовместимы. Оставив славянина свободным, прежний филаншах проявлял к
нему всяческое благоволение и даже приказал шихвану оружейников построить
для славянина дом в Верхнем городе, намереваясь женить его. Но вскоре
филаншах погиб на охоте. Микаэль так и остался жить в пристройке к
мастерской и теперь уже сам не захотел жениться, объяснив однажды Мариону,
что не следует заводить семью, когда не знаешь, что ждет тебя завтра (он
тогда еще не был христианином). Его уважали за ум. Геро а разговоре с
отцом о Бусснаре, сказав, что у него не два языка, лишь повторил фразу
Микаэля, ставшую поговоркой в Дербенте. Однажды славянин заметил Обадию:
"У тебя во рту два языка: один для бога, другой для ближнего". Его ценили
за мастерство, так как не было в Дербенте мужчины, который бы собственную
безопасность не ставил в зависимость от прочности кольчуг и крепости
мечей. Случалось, на торговой площади устраивались даже перекупные торги
на оружие Микаэля, когда приобрести его желали многие. Доходы от продажи
оружия шли в казну и филаншаху, а потому за торгами следил преданный
филаншаху осведомитель Урсуф. Иногда Микаэлю платили за услуги, которые он
оказывал горожанам в ремонте изделий из железа, эти деньги Микаэль тратил
на гостинцы детям Мариона, к семье которого он успел привязаться.
Геро обрадовался, когда на второй день, идя в город, случайно
встретил Микаэля возле ковроткацкой мастерской. Микаэль был чем-то
озабочен и шел стремительно. Он бы не заметил юношу, если бы тот не
окликнул:
- Мира и благополучия, домисто! Куда направляешься?
Под легким навесом мастерской стояло несколько вертикально
укрепленных станов с натянутыми на каждом основами из разноцветных нитей.
По две женщины возле каждого стана проворно вплетали челноками в основу
толстые шерстяные нити.
- Кузнец Оскар прислал ко мне сына - мол, изготовил повозку, приходи
посмотреть, - объяснил Микаэль, когда они от ковроткацкой мастерской
свернули направо и дорога пошла мимо длинного ряда серых глинобитных
гончарен. Возле ближней несколько рабов месили голыми ногами глину, с
трудом двигаясь в вязком тесте.
Геро повозки не интересовали, но он отправился вместе с Микаэлем,
печальный вид которого несколько встревожил юношу. Не решаясь сразу
заговорить о том, что его обеспокоило, Геро спросил:
- Домисто, почему ты стал христианином? Почему ты не выбрал
покровителем нашего Уркациллу, ведь тебе к этому не было бы препятствий...
- Лучшего бы я и не желал, - вздохнул Микаэль, - но Уркацилла, пусть
будет он чтим вами во веки веков, покровительствует только тому, чьи
предки захоронены на этой земле...
- Ах, да... Я не подумал об этом... Но почему ты не стал
огнепоклонником?
- Разве я не рассказывал тебе, что у меня на родине есть обычай
сжигать трупы умерших и погибших [в "Повести временных лет" сохранилось
описание вятичного погребального обряда, распространенного у
восточнославянских племен: "...и аще кто умряше, творяху тризну над ним, и
посемь творяху краду великую и вьзложахуть й на краду, мертвеца сожьжаху,
и посемь собраше кости, вложаху в судину малу, и поставляху на столпе на
путех..."]. И мне неприятна даже мысль, что когда я умру...
- Живи, пока светят солнце и луна! - привычно произнес Геро пожелание
долголетия.
- Благодарю тебя, так вот, я не хочу, чтобы мой труп после смерти
бросили в "башню молчания" как падаль...
- Но ведь христиане зарывают умерших в землю.
- Я не договорил, Геро...
- Прости, домисто! - юноша ласково коснулся натруженной руки Микаэля.
- Я хотел спросить - отчего ты сейчас печален? Прости и на этот раз, если
любопытство мое неприятно тебе...
Мастер некоторое время шел молча, погруженный в свои мысли. Молчал и
Геро, боясь показаться назойливым. Когда они вошли в переулок, ведущий к
кузнице, славянин задумчиво проговорил:
- Сегодня я увидел сон, Геро, который давно уже не посещал меня. Как
будто я вернулся к себе на родину. Отнесла меня туда птица Самург и
опустила возле избушки на поляне в ельнике. Эту избушку я поставил, когда
на болотах собирал железную руду. И вот смотрю - в домике свет горит...
Захожу, а там мой покойный отец на лавочке меня поджидает, в белой рубахе,
седой... И говорит мне: долго же ты не возвращался! Я вот все жду, когда
ты по мне тризну справишь! - Голос славянина дрогнул. - Я виноват перед
родителем, Геро!.. Он остался непогребенным...
- Но ведь тебя захватили в плен!
- Да, в плен!.. Но душа родителя, видно, тоскует, ждет...
- Домисто! Тебе надо вернуться на родину!
- У меня нет большего желания, Геро, но...
- Я отправлюсь с тобой!
- Какими бы мы ни были богатырями, но пройти через земли хазар,
буртасов, алан, торков...
- Мы наймемся в охрану торгового каравана!
Микаэль только тяжело вздохнул. Геро остановился, придержал Микаэля
и, глядя на разгорающееся солнце, воскликнул:
- Клянусь Уркациллой всевидящим и его супругой Весшной, я отправлюсь
с тобой на твою родину!
В это время славянина окликнули:
- Микаэль! Микаэль!
Выбежав из-под столбчатого черепичного навеса, кузнец махал им рукой.
Он был бритоголов, чумаз, в прожженном во многих местах дерюжном фартуке.
- Мира и благополучия вам! Вон моя повозка! - Аскар указал под навес,
где толпились люди. - Я только что закончил и выволок на обозрение.
Повозку одобрили, Микаэль!
Простодушное бахвальство прозвучало в его голосе, и Аскар, чтобы
скрыть детскую радость, осветившую его выпачканное сажей лицо, провел по
нему широкой ладонью, запачкав еще больше.
- Это моя двадцать пятая! Вон на том столбе я всегда делаю зарубку
после очередной, но эта - особенная!
Он радовался как мальчишка, чуть не приплясывал. А ведь год назад у
него умерла жена, а вскоре и сын, и кузнец едва не умер с горя. Эа-Шеми
однажды сказал: "Станут люди как дети! И велика будет у них радость, а
обиды легки!"
Толпившиеся под навесом уважительно расступились перед мастером.
Повозка действительно оказалась особенной, такой в Дербенте еще не
изготавливали.
Повозки в Дербенте были грубы и прочны: рамы и оси вытесаны из
тонкомерных бревен, короба сколочены из толстых досок, огромные колеса
выпилены из дерева - сплошной деревянный круг, окованный для прочности
железным обручем. Чем прочней, тем надежней. А прочность - в массивности.
Ведь недаром и среди людей самые массивные - самые сильные.
Эта же до умопомрачения хрупка. Это была даже не повозка, а что-то
новое, чему на первый взгляд нельзя было подобрать сравнения. Она
напоминала тонкую осу, если прежние сравнить с неуклюжим жуком. Колеса
были похожи на кольца и впору были бы на палец какому-нибудь одноглазому
великану. По окружности колес - тонкие железные спицы, одним концом
упирающиеся в желобочный обод, другим - в барабан ступицы. Верх повозки
напоминал длинное кресло со спинкой в виде двух поднятых крыл. Впереди
кресла - круглое сиденье для возницы, обтянутое светло-желтой кожей.
Обычная повозка - пять локтей ширины, не менее десяти длиной. А у хазар,
говорят, еще громаднее. Эта же была гораздо уже и вдвое короче. Словом,
игрушка. Люди, ожидая, что скажет Микаэль, негромко переговаривались:
- Хороша, но бесполезна.
- Зато легка.
- Но прочна ли?
- Для груза не годится. Баловство.
- Почему непременно для груза? А если в гости?
- В гости - и на лошади... или пешком.
- А с детьми? С женой?
- Те пусть дома сидят! Это баловство - жен и детей к легкой жизни
приучать!
- А если болен?
- Ха-ха! Еще скажи - без ноги!..
- И скажу! Мой сосед Шаруд без ноги. Сын его на себе, если куда надо,
носит...
- Так они разве смогут купить такую повозку? Она же, наверное, не
меньше динара будет стоить!
- Такую в верхнем городе сразу купят! Чтоб похвастаться: ни у кого
нет, а у нас - есть!
- Да вы о чем? Разве не видите - баловство... Для нее ж дорога нужна!
Как она по ухабам поедет?
- Вот бы до Семендера дорогу построить! Да хороших лошадей! Два дня -
и там! Неслыханно!
- Аскар! Аскар! - выкрикнул кто-то. - А если верх кожаный сделать,
как навес? Чтоб от солнца...
- Почему только от солнца? От дождя.
- Шатер поставить, как у хазар...
- Зачем шатер? Он тяжелый... Каркас сделать и кожей обтянуть...
- А вот здесь - подножку! Чтоб влезать удобнее!
Удивительно, но каждый из этих людей и прежде много раз видел
повозки, но ни у кого даже мысли не возникло, чтобы улучшить ее, но вот
поразило их нечто новое, оценили они полезность его - и появилось у многих
желание выдумать свое, улучшить. И не останется изобретение втуне,
заговорят о нем, распространятся слухи окрест, дойдут и до других земель,
как волны от брошенного камня.
Микаэль медленно обошел сооружение вокруг, осмотрел, велел Геро сесть
на сиденье, тот лихо, в два прыжка взлетел в кресло, повозка мягко
качнулась, как бы вжалась, но тут же выпрямилась. Кто-то восторженно
ахнул.
- Аскар, вот эти пластины зачем? - Микаэль, присев, показал на
изогнутые вверх железные пластины, закрепленные на оси.
- А почему, как ты думаешь, повозка выпрямилась? - вопросом на вопрос
ответил кузнец.
- Неужели от них? - Микаэль посидел, что-то прикидывая в уме,
обернулся к кузнецу: - Аскар, сам придумал?
- Нет, Микаэль, мне подсказал один человек. Ты его не знаешь. Звать
Хармас. Еще когда мы были молодыми, он исчез из города. А теперь
объявился. Зашел ко мне в кузню. Долго смотрел на работу, потом спросил:
"Зачем ты делаешь такие огромные колеса?" Я ответил, что делаю, как делали
до меня. Тогда он сказал: "Смотри, что я сейчас нарисую!" И начертил на
земле повозку, которую вы сейчас видите, и спрашивает: "Сможешь изготовить
такую?" Я ответил: "Конечно! Только она слаба будет". Он говорит: "Поверх
оси закрепи пластины..." Объяснил все и добавил, мол, сделай, за прочность
ее я ручаюсь. И купят у тебя ее непременно и еще закажут такие же.
Красивая вещь льстит тщеславию...
- Где сейчас Хармас? - поднимаясь, спросил Микаэль.
- А он к тебе не заходил? Перед уходом сказал, что зайдет к
оружейнику, чтобы показать, как изготовить лук, дальнобойность которого не
будет зависеть от силы лучника...
- Такого - не может быть! - быстро сказал Геро. Раздались
нерешительные голоса:
- Конечно, разве стрела летит не от натяжения?
- А натяжение - от мощи стрелка... Это же ясно!
- Кузнец пошутил!
- Кто пошутил? Я пошутил? - обиделся Аскар. - Вы сначала
дослушайте!.. Хармас сказал, что лук нужно плашмя укрепить на деревянном
ложе и устроить натяжной механизм с рычагом... А в рычаге-то и сила!..
- Оп! - от изумления кто-то громко захлопнул рот.
- А ведь просто!
- А я говорю: баловство это! Если луки будут сами стрелять, мечи сами
рубить...
- А щиты сами закрывать...
- Зачем тогда воины? Зачем их тогда и обучать?
- Вот и хорошо! Тогда любой может сравняться с богатырем! Ты сильнее
меня, а я тебя саморубным мечом р-рраз!..
- О-о-о! - озарило вдруг кузнеца. - Тогда, может, и войны кончатся!
Если все станут равны, кто будет победителем? А?..
- Аскар, где сейчас Хармас? - опять спросил Микаэль, забыв, что об
этом уже спрашивал.
- Я сам его вчера искал, хотел повозку показать, да не нашел. Может,
на торговой площади? Или опять ушел: он как ребенок себя ведет...
Микаэль, не дослушав, торопливо вышел из-под навеса, Геро заспешил
следом. Они направились к караван-сараю.
- У него большой лоб и очень светлый взгляд! - кричал вслед им
кузнец. - Ты узнаешь его по лбу-у!..
Если Хармас и бродил в этот день на торговой площади, то обнаружить
его в многолюдстве и толчее базара было равносильно - как говорили леги -
во множестве летящих в тебя стрел успеть увидеть зеленую. На всякий случай
Микаэль и Геро обошли мастерские, спрашивая, не заходил ли к ним человек с
большим лбом и светлым взглядом. И никто не удивлялся тому, что они
пытаются найти человека по таким скупым приметам, а, подумав, отвечали,
что такого у них не было - нет, не было, иначе запомнили б. Взгляды бывают
разные, но светлых мало.
- Ах, Геро, - с горечью сказал Микаэль, когда они возвращались
обратно, - будь я на месте филаншаха и узнай о появлении в городе Хармаса,
я бы приказал немедленно разыскать его и...
Геро, на которого ни повозка, ни новость о луке не произвели особого
впечатления - первое его совершенно не интересовало, а второе обидело тем,
что уравнивало со слабыми, - сердито и ревниво перебил Микаэля:
- Чем этот Хармас лучше тебя, как уста, что тебя так сильно поразило
в нем?
Микаэль остановился, испытующе глянул на юношу, спросил:
- Ты догадываешься, зачем отец посылал тебя в город?
- Нет, - признался Геро. - Отец хотел, чтобы я увидел как можно
больше...
- Попробую тебе объяснить, почему, будь я филаншахом, приказал бы
оказать содействие Хармасу. Дело в том, Геро, что, сколько помню, я всегда
ковал оружие... И даже в тот день, когда на наше селище напали хазары, не
оставил начатой работы. Огонь в горне пылал так сильно!.. И отец не
покинул меня... Брось я меч, беды бы не случилось!
- Какой меч, домисто? Ты не рассказывал об этом!
- Неприятно вспоминать о собственной глупости, Геро, но как-нибудь
расскажу... Я люблю свою работу и старюсь ее хорошо выполнять. Но мои
знания, Геро, перешли ко мне от отца или других людей. Если я и придумывал
что-либо, то самое незначительное... И мне никогда не приходило в голову,
что лук можно, оказывается, укрепить на ложе! Человек, способный увидеть в
обыкновенном необыкновенное - великий мудрец! Бусснар как-то рассказывал о
греке Архимеде, прославившем город Сиракузы. Хармас мог бы стать славой
Дербента! Таких людей очень и очень мало... Много ли ты видел в городе
людей, придумавших нечто новое? Но я вижу, тебе скучно слушать это?
- Да, скучно, ты прав, домисто, лучше расскажи о своей родине и какая
с вами случилась беда. Ты ни р
...Закладка в соц.сетях
