Жанр: История
Сан Мариона
...к
торопится отец, и увидел в только что оставленной ими пустынном ущелье:
мчится им вдогонку чудовищно громадный огненный гриф, взмахивая крылами в
кругах поднимающегося из пропасти багрового дыма, он все ближе и ближе,
уже слышен злобный клекот, уже сверкающие глаза нацелились на мальчика, и
тот, оцепенев от ужаса отчетливо помнит голос отца: "Помни о матери,
сынок!" И тут же все пропало. Геро открыл глаза, вскочил. Кругом был мрак,
раздавалось сонное тяжелое дыхание людей и журчание ручейка в траве.
- Отец! - задыхаясь от тоски, крикнул Геро и протянул руки, ему
показалось, что отец стоит где-то рядом, ведь он только что слышал его
голос. Голос еще звучал в ушах. Но никто не отозвался.
Геро растолкал Рогая, Т-Мура. Те с трудом поднялись, и тотчас
зашевелились остальные, даже во сне сохранившие настороженное чувство
опасности.
- Я ухожу, - сказал Геро, - я ухожу, Рогай, в город.
Рогай долго молчал, покачивая лохматой головой, потом произнес:
- Я не оставлю тебя. Мы пойдем вместе.
- Но ведь ты не сможешь помочь Геро, первый же встречный узнает тебя,
Рогай, и тебя тут же схватят стражи порядка! - возразил хазарину Т-Мур. Он
был прав. Хазарин - раб, а беглого раба редкий согласится спрятать. Узнают
соглядатаи - и смельчак обречен. Люди стали подползать к ним, слышались
тягостные вздохи, горестный шепот: "Не покидай нас, Рогай... Мы погибнем
без тебя... мы слабы и больны... О горе, кто поможет нам?.."
Эти несчастные тоже были правы. Без Рогая, обессиленные и больные,
они не выберутся из ущелья. Геро надо идти одному. Одному легче
проскользнуть в город. И надо торопиться, чтобы успеть до рассвета. Но
слишком непосильная тяжесть - остаться одному в ночи без друга. И опять
послышалось: "Помни о матери, сынок!" Геро выпрямился. Он готов.
- Я вернусь за тобой и матерью, Геро! Только помогу им выбраться и
сразу же вернусь, - виновато сказал Рогай, обнимая юношу.
- Ты найдешь нас у пастухов-легов, помнишь, где мы были прошлым летом
с твоим отцом? Там нас и ищи! - добавил Т-Мур.
Как не помнить зеленую лощину, где паслись стада, где сверкали на
солнце струи водопада, возле которого они с Витилией ловили смеясь
серебряные брызги, как не помнить склоны горы, где покачивались на ветру
огромные алые маки. Геро вернется еще к водопаду. С матерью!..
Юноша пробирался в колючем кустарнике, скрывающем его с головой. Он
шел так, чтобы зеленая звезда, мелькающая в просветах ветвей, была
постоянно над правым плечом. Таинственный ночной мир окружал его.
Копошились вокруг невидимые существа, замирали при шуме раздвигаемых
ветвей, дышали в затылок, кто-то легонько прикасался мягкими лапками к
обнаженной коже, словно ощупывал. Тихие осторожные шорохи, приглушенный
шепот, вкрадчивые шаги наполняли ночь. Случайно обернувшись, Геро заметил,
как зажглись в темноте чьи-то желтые глаза, словно кто-то крался следом.
Он сжал рукоять ножа, остановился, вгляделся: может, это дворецкий ожил?
Пусть. Геро не испытывал страха, он снова и снова готов биться с арабом.
Один на один. Ненависть опять всколыхнула все его существо. Разве можно
забыть: освещенный пламенем очага и светом луны двор... араб, целящийся в
отца... злобная радость, засветившаяся в проклятых желтых глазах Мансура,
когда отец поднимался на кучу хвороста... И опять он преследует Геро!
Юноша бросился туда, где горели желтые огоньки. Какое-то существо с
жалобным взлаиванием отпрянуло в кусты, с треском прорываясь сквозь
сплетения жестких ветвей.
Наконец Геро выбрался из ущелья. Перед ним поднимался обрывистый
склон Южной горы, на которой он раньше пас овец. Там бил родник и
колыхались травы на ветру, там каменистый навес, где он любил мечтать, там
он победил волка. Счастливое время! Разве мог он подумать тогда, что оно
так страшно и быстро уйдет в прошлое... Геро сжал зубы и полез по узкой
расселине на скалу, слабо серевшую в свете предутреннего бледнеющего неба.
Далеко-далеко наверху, почти у самых звезд, темнела вершина горы.
Вначале подъем был не тяжел. В неглубокой расселине, на принесенной
ветрами почве, росли приземистые цепкие кусты тамариска, пучки жесткой
травы, и Геро, цепляясь за них, поднимался легко, тело казалось невесомым.
Выше начались голые скальные места. Геро карабкался, цепляясь за выступы,
отдыхал, прижавшись к прохладным камням, снова карабкался, упираясь босыми
ногами в малейшие неровности.
Ночное, скрытое во мраке ущелье осталось далеко внизу. Горели ладони,
болезненно ныл в кровавых ссадинах живот. Из-под ног срывались камни и с
глухим звуком падали вниз, ударяясь о выступы. Иногда Геро повисал на
руках, подтягивался, вжимаясь в осыпающуюся щебенку, раздирая в кровь
колени.
Вершина была уже близко, до нее оставалось не более десяти локтей. Но
расселина кончилась. Дальше скала поднималась сплошной гладкой стеной.
Наверху торчал камень, и нависала над бездной толстая нить тамариска.
Правее чернела глубокая впадина. Но ни до ветки, ни до впадины не
добраться: ветка слишком высоко, а вправо негде даже поставить ногу. Геро
вытер липкой от крови ладонью пот, в отчаянии огляделся. Оставалось
выбраться из расселины на последний выступ и, прыгнув вверх, уцепиться за
камень. Когда он поднялся на крохотный выступ и прижался к скале, даже
легкий порыв ветра мог бы сдуть его в чернеющую внизу бездну.
Геро медленно свел распластанные руки вверх. От кончиков пальцев до
камня было не более двух локтей. Он присел, отклонился от скалы, прыгнул и
смог, ухватившись за камень, подтянуться. И тут он увидел на каменистой
площадке вершины в бледном предутреннем свете огромное лохматое существо.
28. ТЫСЯЧНИК, ВОИНЫ И ПЕВЕЦ
Урсулларх многих тысячников, даже темников считал ниже себя и только
очень немногих - равными. К Турксанфу он тоже относился как к ровне, ибо
вождь берсил рода Хазар не уступал в знатности вождю рода Ашинов, пусть
даже и ставшему каганом Хазарии. Поэтому Урсулларх, выходя из шатра, едва
наклонил голову и, выпрямившись, заметил устремленный на него тяжелый
взгляд Турксанфа, который всегда все замечал. Но берсил только хмыкнул,
гордо напрягая могучие мышцы рук и груди и ощущая их каменную тяжесть -
ему ли в расцвете сил и не знающему страха бояться взгляда; ему ли,
победителю многих сражений, трепетать перед косолапым Турксанфом! И когда
Урсулларх грузно вышел из шатра, когда ему в ноздри из темноты ударил
сладкий полынный ветер, смешанный с запахом дыма костров, лошадиного
навоза, пота, жареного мяса, он гордо подумал, что предстань сейчас перед
ним тысяча оборотней-дэвов, хоть все войско албан, он бросится на них.
Сила и отвага переполняли грудь вождя берсил. И он в избытке веселого
бешенства громовым голосом проревел в темноту ночи:
- Коня Урсулларху!
Второе кольцо "неукротимых" освещалось дымными факелами, горевшими на
коротких шестах. Там сверкала броня доспехов, на лезвиях мечей дрожали
отблески факелов, ложились на землю тени огромных неподвижных фигур. А за
кольцом охраны, невидимые от шатра, возле коновязи, топтались,
взвизгивали, фыркали кони. Услышав голос хозяина, заржал вороной жеребец.
И спустя короткое время к шатру наметом прискакал берсил-толмач, с вороным
на поводу.
Раздувая ноздри от избытка сил, Урсулларх медленно ехал мимо костров,
и сладкий ветер, пролетавший над становищем, кружил ему голову. Урсулларха
узнавали издали, перед ним поспешно расступались: его ярость превосходила
бешенство неукротимых, пьянеющих от битв и запаха крови, поэтому его
боялись. Багровел чудовищный шрам, рассекавший его лицо. Вождь
всматривался в людей, по-бычьи поводя налитыми кровью глазами, и воины
склоняли головы, опускали глаза перед бешеным взглядом, ибо жестокость
этого человека не знала предела.
И в это же время брел меж костров с шуазом в руках прославленный
Суграй. Его приветливо окликали, звали присесть, отведать пищу, угоститься
свежим кумысом, а он шел, скользя отсутствующим взглядом по лицам,
рассеянно улыбаясь, не слыша зова. Он так бы и прошел все становище, но
навстречу ему возле одного из костров поднялся воин. Подойдя к певцу, он
молча взял его за руку. Возле одинокого костра на расстеленной кошме
сидели еще трое воинов, все они были пожилыми. За их спинами чернели кусты
тамариска, а возле кустов желтели в свете пламени невытоптанные крупные
ромашки.
- Суграй прошел бы мимо и не заметил, - сказал тот, кто привел певца.
- Арр-ха, всем хочется слушать его песни, но некому позаботиться о его
ночлеге! - И, обратившись к певцу, ворчливо спросил: - Куда же ты
направлялся, несчастный?
- Я не знаю, - рассеянно отозвался тот, присаживаясь на корточки
возле жаркого пламени.
- Но шел ты к морю? - возразил один из сидящих, темнолицый, седой,
грузный старик.
- Я шел туда, где, как мне казалось, я смогу стать свободным, но не
знал, что направлялся в сторону моря... - виновато ответил Суграй,
задумчиво глядя на костер. - Знаешь, Зурган, иногда мной овладевает
странное предчувствие, что я скоро растворюсь в необъятности мира...
- И это говоришь ты нам - людям, которые сотни раз смотрели в лицо
смерти. Однако мы не спешим попасть на верхнюю равнину, потому что еще
никто не вернулся оттуда и не рассказал, чем там угощают, - в притворном
гневе прохрипел грузный Зурган. - Эй, вы, близнецы, Чинда и Бачо, вы
слышите, что говорит этот юнец? - повернулся он к двум другим. Близнецы
сидели на отдельной войлочной попонке, Оба седые, морщинистые, тощие, но
крепкие, словно скрученные из веревок, продубленные степными ветрами. Они
сидели плечом к плечу и улыбались одинаковыми улыбками, и у каждого в
обнаженном рту не хватало по три передних зуба. Об этих зубах несколько
лет назад говорила вся Берсилия. Тогда в Семендере, в лихой драке на
торговой площади, Чинде выбили три зуба, и после драки, чтобы ни в чем не
отличаться от брата, Бачо сам пошел в кузницу за плату выбить и ему три
зуба. Бачо и Чинда вместе сражались и вместе старели, во всех походах
оберегая друг друга. Близнецы переглянулись, и оба одновременно открыли
рты и так же одновременно прикрыли.
- Эй, близнецы! - захохотал тот, кто привел Суграя, крепкий
коренастый воин в низко надвинутой на лоб подшлемной шапочке. - Если вы и
в бою так будете переглядываться, решая, кому первому рубить, не сносить
обоим голов!
- А ты, Безухий, видел, чтобы мы в бою переглядывались? - неожиданно
тонким голосом спросил Чинда и почесал сначала под рубахой спину себе,
потом брату, для чего, не глядя, запустил руку тому под подол.
- Да, да, ты видел, Са-Адер? - таким же тонким голосом проскрипел
Бачо.
Но легко развеселившийся Са-Адер, по прозвищу Безухий, ибо
действительно не имел ушей, состроив озабоченное лицо, вынул из-за пазухи
синевато-белый камень, сдул с него вошь, сказал, протягивая обломок самому
старшему Зургану:
- Возничий Урсулларха угостил, мол, с Византии привезен, я попробовал
- сладко! Нате-ка! Пососите!
Грузный Зурган взял, осторожно куснул, зажмурившись, сглотнул сладкую
слюну, изумленно промычал нечленораздельное, означающее высшую степень
восхищения, и тотчас одновременно невольно сглотнули слюну и близнецы,
хоть ничего и не попробовали.
- Этот камень называется ца-кар, его привозят в Византию из Индии, -
пояснил Безухий, который лишился ушей двенадцать лет назад здесь, под
Дербентом, в схватке с лихим албаном. Тот албан оказался настолько
самоуверенным воином, что, выбив меч из рук Са-Адера, решил над этим
поиздеваться, но, обрубив оба уха, сам лишился головы, которую снес ему
Зурган.
Отпробовав, Зурган передал цакар, пахнущий едким потом, Чинде, тот
пососал, осторожно держа его в жилистых руках, передал брату. Бачо всунул
комочек в бессильно повисшую ладонь Суграя, но тот, не обратив внимания,
выронил комочек. Бачо, кряхтя, сполз с попоны, разыскал цакар в пыли,
опять всунул в рот Чинде, проскрипел, почесываясь.
- Урсулларх богач! У него уже собственное стадо и тавро, он взял
второй женой булгарку и стал "белым" хазарином [стал богатым, знатным, то
есть выделился в роде, перешел в родовую верхушку]. Отчего ты такой
грустный, Суграй? Кто опечалил певца?
- Ему хочется скорее попасть на верхнюю равнину! - хихикнул Са-Адер.
- Много-много раз в походах тепло вашего костра обогревало меня, -
задумчиво сказал Суграй, - но теперь я уйду от вас...
- Куда? - быстро спросил Зурган и, прищурившись, плюнул на ближнюю,
увянувшую от жара костра ромашку. - Куда ты уйдешь, несчастный, от тепла и
корма?
- Я пойду по берегу моря...
- И первый же встречный сделает тебя рабом! Ха! - буркнул Зурган.
- Суграй! Спой-ка нам лучше песню! - произнес Чинда, сладко жмурясь и
облизываясь.
- Я только что сказал воином, что больше не буду петь. Говорю всем!
Воины озадаченно переглянулись. На их багровых от жара лицах
отразилась неумелая работа мысли. Зурган тряхнул длинными волосами,
задумчиво пробурчал:
- Ха! - пошарил у себя за спиной на кошме, протянул Суграю кусок
сушеного мяса. - Хочешь покушать?
- Вуй! - воскликнул Суграй, отшатываясь и вскочив на ноги. - Вуй!
Будь она проклята, пища, сделавшая меня рабом ваших желаний!
- Так-то он благодарит нас за доброту! - гневно заключил Зурган,
сверкнув узкими глазами. - Я уже много дней замечаю, что ты изменился. Это
после того, как тебя стали приглашать в шатер Турксанфа и ты стал пировать
вместе с тысячниками и темниками! После обильных пиров, после роскоши
шатра кагана тебе уже не хочется сидеть возле костра и петь простым
воинам! Арр-ха! Вот награда за доброту! - повторил он обиженно.
- Ты не понял, что я сказал, Зурган, я больше не буду петь ни кагану,
ни военным вождям, ни простым воинам!
- Почему? - быстро спросил грузный старик, уставившись в бледное лицо
певца.
- Ты видел когда-нибудь человека, который не оставляет следов, даже
если идет по влажному морскому песку? - вместо ответа спросил Суграй.
Воины суеверно переглянулись. При упоминании к ночи нечистой силы
требовалось три раза кряду сплюнуть через левое плечо в сторону заката,
что все четверо поспешно и сделали. Са-Адер боязливо оглянулся на
чернеющие кусты Тамариска, на всякий случай подвинул к себе лежащий на
кошме заговоренный меч.
- Подбросьте-ка хворосту в костер, - велел Зурган. Затрещал,
разгораясь с новой силой, костер. Высоко взметнулось пламя, унося в
поднебесье искры.
- Не бойтесь, - тихо сказал Суграй, - человек, которого я встретил,
не был оборотнем...
- Они принимают разные обличья! - живо проскрипел Бачо. - Однажды в
больших предгорьях на земле ясов на нас с Чиндой напал в ночном ущелье
оборотень. Он налетал огненным грифом, кидался косматой зубастой старухой,
потом обернулся огромным волком. Мы дрались всю ночь, а утром нашли его по
кровавому следу и убили. Да, по следу... - Бачо почесал спину сначала
себе, потом брату и озадаченно буркнул; - Гм, значит, и нечистая сила
оставляет след, так кто же тогда тот, кого ты встретил? Ответь-ка!
- Я не знаю... - Суграй смотрел в сторону моря, длинные бледные
пальцы его, охватывающие гриф шуаза, шевелились, и струны приглушенно
рокотали. - Но увидев его, я сразу понял, что это необыкновенный человек:
ни одна земная страсть не искажала черт его лица... он был спокоен... он
был спокоен и благороден как мудрец, лишенный нечистых помыслов и страха.
И это меня поразило. Я же видел, о, как много я видел, но молчал! Я видел,
как похотью разгораются ваши глаза при взгляде на девушек, как багровеете
вы от алчности при дележе добычи, как угодливы и подобострастны перед
тысячником, как жестоки с пленниками, грубы от сознания безнаказанности,
надменны от чувства превосходства! О, Тенгри, что внушаешь ты детям своим?
Я презираю тебя!
- Эй! Жалкий ублюдок, помесь осла и верблюда! Ответь-ка кого ты
презираешь?! - проревел из темноты хмельной голос.
Воины, онемевшие от возгласа певца, вздрогнули, когда раздался
устрашающий, донесшийся будто бы с неба голос. С треском ломая кусты
тамариска, в пространство, освещенное костром, храпя, грызя удила, вступил
вороной жеребец, на котором восседал тысячник Урсулларх. Жеребец раздувал
ноздри, косил огненным взглядом, приседал, сдерживаемой могучей рукой.
Воины дружно вскочили на ноги. Чинда и Бачо придержали жеребца. Военный
вождь рода хазар грузно спрыгнул на землю, широко расставляя ноги и руки,
подошел к спокойному Суграю. Тот не попятился, не опустил глаза.
Обнаженная мускулистая рука Урсулларха коснулась рукояти меча.
- О-ю-ю! О-о, ты навестил меня, мой Урсулларх-непобедимый, ты пришел
взглянуть на своего учителя! О-ю-ю! - вдруг пронзительно провыл старик
Зурган, припадая к широкому плечу вождя лохматой седой головой. Урсулларх
гневно обернулся, передернул плечами, но Зурган цепко держал его, не
умолкая, вопил:
- Ю-ю, ты приехал к моему костру, вспомнив, как я тебя во вторую твою
от рождения весну сажал на лошадь, и ты хватался ручонками за гриву и
визжал от радости и страха. А помнишь, как мы мчались по стране русов, в
дремучих лесах, и встретили старика-колдуна?.. Я спас тебя тогда от меча
руса и от гнева твоего отца! Ты, конечно, не забыл мой мальчик, как везде
и всегда оберегал тебя старый ворчливый Зурган! Ты не забыл и навестил
меня, спасибо, да благословит тебя твой покойный отец, самой справедливый
человек во вселенной! О-ю-ю!..
- Ну, хватит, прекрати, у мня в ушах звенит от твоего визга, старый
болтун! - проворчал богатырь-берсил и, отвернувшись от Суграя, подошел к
костру, грузно опустился на кошму; рядом с ним, придерживаясь за его плечо
и радостно всхлипывая, опустился Зурган. Отдуваясь, берсил устремил
прищуренный взгляд на костер, провел огромной ладонью по лицу, поглаживая
багровый шрам, пробормотал: - Тот колдун-рус оставил о себе память, как я
могу забыть? - И оживился: - У-ю-ю, Зурган, а помнишь, как мы в той стране
Русии убили девушек, приняв их за парней? Ц-ц-ц, как я жалел, когда
разглядел в пазухах длинных рубах косы... ц-ц, русы все носят длинные
рубахи и штаны, именуемые порт-ки...
- Да, да, ты ничего не забыл, непобедимый! - ласково поглаживал
богатыря по плечу хитрый Зурган, косясь на певца, делая знаки, чтобы тот
удалился. - После схватки с колдуном мы догадались, что у руса был
волшебный меч. Разве простой меч мог оставить на твоем лице столь страшный
след!
- Хар-ра! - пробурчал Урсулларх. - Тогда мы захватили сына старика
прямо в его кузнице...
- Когда он ковал этот волшебный меч...
- Хар-ра! - Урсулларх похлопал по своим ножнам. - Вот он, тот меч!
- Сына колдуна ты продал аланам, - напомнил Зурган.
- Тогда я был молод и глуп, - нахмурился берсил, - тогда я думал, на
что мне кузнец, когда я могу отнять у яса, руса, алана, албана, ха-ха-ха,
любое оружие! Гм, разве я мог знать, что оружия всегда не хватает! Как и
золота!
Чинда и Бачо, привязав жеребца, уселись на корточки в почтительном
отдалении, к ним присоединился и Безухий, и все трое, сами того не
сознавая, принялись старательно исполнять то, что испокон веков делали
низшие в присутствии высшего: напряженно ловили каждое его слово,
подобострастно хихикали, когда он улыбался, хмурились, если он хмурился.
А Суграй брел в темноте ночи к берегу моря, где, как ему показалось,
он в призрачном свете зеленого всполоха видел мелькнувший плащ странника.
Потрясенный первой встречей, Суграй забыл спросить у странника, из какой
же тот прибыл страны.
Медленно плыла над долиной ночь, медленно остывала нагретая солнцем
земля, и так же медленно поворачивался меж искрящихся звезд далекий
небесный ковш. Там, на небесной равнине, бессмертные не спешили утолить
жажду: столь велико их райское блаженство, что вечность кажется им мигом.
Вот почему из невообразимо далекого далека земные хлопоты и страсти
представляются мелкой суетой. У каждого своя мера.
А возле земного костра вспоминали и вспоминали. Разгорячась и
увлекшись, Зурган хлопал по плечу тысячника, а тот, разнежившись, обнимал
учителя своего, ибо нет ничего сладостнее для старика, чем вспоминать о
молодости, а для зрелого - еще раз пережить преодоленное.
29. ИМ БЫЛО О ЧЕМ ВСПОМИНАТЬ...
Уже много дней хазары убегали от степного пожара, бросая овец,
медлительный скот, повозки, пересаживая на коней женщин и детей, но
случалось, пожар, догоняя, опалял их лица. Хазары бежали из приитильской
степи и, выбрав случайное направление, уже не могли свернуть с пути,
потому мчались на север. И только переплыв огромную как морской залив
реку, смогли остановиться, отдышаться, оглядеться. Позади них, за рекой,
лежала черная пустыня. Впереди было неизведанное. И тогда Уллар, отец
Урсулларха, после вечернего совета старейшин сказал сыну:
- Мы сможем вернуться на родные пастбища только будущей весной, когда
поднимется свежая трава. В нескольких днях пути отсюда начинается Великий
лес. Там живут племена антов, их еще называют русы. Возьми сотню лучших
воинов, выбери самых быстрых коней, иди к русам, разыщи удобные дороги,
сосчитай грады, осмотри поля и стада, запомни броды на реках. Будь
осторожен. Не вступай в схватки. Вернись, чтобы сообщить нам приятную
весть. Осенью, когда скот русов нагуляет жир, когда они соберут с полей
урожай, ты поведешь нас. И мы будем спасены.
Урсулларх был молод, его манили просторы, влекла неизвестность, жажда
предстоящих схваток наполняла душу восторгом, а от желания совершить
подвиг невольно напрягалось не знающее устали тело. Могучий Уллар был
быстр в решениях, но еще более быстрым был сын. Отец договаривал последние
наставления, а сын уже седлал коня, отец протянул руку, чтобы придержать
стремя, а сын в буйном восторге уже мчался по становищу.
Они взяли по одной запасной лошади, не обременили себя повозками,
лишним оружием и шли стремительно. Здесь, за рекой, летний зной не смог
иссушить землю, блестели под солнцем ручьи, мелкие реки, озера, буйно
поднималась трава. Зазеленели рощи. Паслись бесчисленные стада горбоносых
сайгаков, саблерогих туров. Здесь хазары впервые встретили могучих зубров
с громадными лохматыми головами, эти исполины чаще паслись в одиночку,
угрюмо провожая взглядом проезжающих мимо всадников. На третий день пути
воин головного дозора неосторожно приблизился к двум отдыхающим в высокой
траве на берегу озерца огромным быкам, один из них, с неожиданной
легкостью вскочив на ноги, атаковал всадника. Чудовищная сила таилась в
теле зубра, напоминающем каменную глыбу. Всадник вместе с лошадью был
подброшен высоко вверх, опрокинут и растоптан копытами в мгновение ока.
Взбешенный Урсулларх решил один сразиться с великанами-быками, чтобы
отомстить за смерть сородича, и как ни отговаривал его Зурган от опасной
затеи, юный предводитель проявил непреклонность и отвагу - задатки вождя.
Он выехал на битву, как выезжали для игр-поединков воины на весенних
празднествах в честь Тенгри - обнаженным по пояс, с копьем и луком, но без
щита. Хазары, наблюдавшие с почтительного расстояния, видели, как юноша
поскакал к зубрам, и передний бык рванулся ему навстречу. Урсулларх успел
выпустить несколько стрел, и ни одна не пролетела мимо. Они мчались,
сближаясь - животное и всадник, и те, кто видел это неистовое сближение,
понимали, что остановить одного из них может только смерть. От топота
зубра дрожала земля, но в нескольких шагах от всадника, он, обессиленный,
рухнул. Второго зубра Урсулларх убил, увернувшись от его рогов и насквозь
пронзив могучую шею копьем. С поля битвы Урсулларх возвращался не спеша -
властный, решительный, непреклонный вождь. На мускулистой обнаженной шее
его покачивался амулет-оберег из клыков степного волка. Погибшего сородича
похоронили возле одиноко стоящего развесистого дуба, вырыв могилу в виде
кибитки со сводчатым дугообразным потолком, оставив ему одежду, оружие,
лошадь, чтобы погибший, если его не примет на небесной равнине великий
Тенгри, имел все, что нужно для жизни, даже жилище - кибитку. Кровью
убитых Урсуллархом зубров густо полили землю вокруг дуба, ставшего теперь
священным, шаман, сопровождающий отряд, совершил жертвоприношение богу
пути, для чего вокруг дерева, по берегу озера, по траве разбросал куски
жареного сочного мяса зубров, повесил на ветви дуба головы и часть кожи
их.
Через несколько полных дневных переходов степь кончилась, началось
предлесье. Проводник, уже бывавший в этих краях, сказал, что для
предупреждения о появлении врагов из степи русы далеко впереди своих
градов выставляют конные заставы.
Хазары шли тайно. Костров не разводили. Питались сушеным мясом. Если
видели впереди дымы, затаивались в оврагах, забивались в чащу, высылали
дозоры. Уллар не ошибся, сказав, провожая сына, что грады русов должны
быть по берегам рек. Проводник повел отряд по возвышенности, густо
поросшей сумрачным ельником. Пробирались звериными тропами. Слева, далеко
внизу тянулась огромная лесистая равнина, только в ясный солнечный день
можно разглядеть, что по дальнему краю ее поднимаются горы с острыми
вершинами. В долине текла река в обрывистых глубоких берегах, почти такой
же ширин
...Закладка в соц.сетях
