Жанр: История
Монастырь
...прав, - ответила она. - Спокойный, великодушный,
заботливый Эдуард, обладающий твоим мужеством, Хэлберт, но без твоей
запальчивости, гордый, как ты, но более благоразумный. Он не допустил бы, чтобы
мать и названая сестра тщетно умоляли его не губить свою жизнь, он не растоптал
бы их надежды на счастье и на защиту.
При этом упреке сердце Хэлберта переполнилось горечью.
- К чему этот разговор? У вас есть защитник куда лучше, чем я, разумнее,
осмотрительнее, даже храбрее, как оказывается; вы не беспомощны, и я вам не
нужен.
И он снова повернулся, чтобы уйти, но тут Мэри Эвенел коснулась его руки,
и так нежно, что, едва ощутив это легкое прикосновение, Хэлберт почувствовал
себя прикованным к месту. Так и застыл он, выставив одну ногу вперед, словно
собирался бежать, но внезапно утратил решимость и способность шевельнуться,
подобно страннику, который по мановению руки чародея окаменел на бегу.
Молодая девушка воспользовалась его минутным смятением.
- Послушай меня, - сказала она, - послушай меня, Хэлберт! Я сирота, а
мольбам сирот внимает даже небо... Мы с тобой друзья с детства, и если даже ты
не хочешь выслушать меня, так кто окажет Мэри Эвенел это жалкое снисхождение?!
- Я слушаю тебя, дорогая Мэри, - сказал Хэлберт, - но говори короче, ты
неправильно толкуешь мои намерения. Летнее утро зовет нас на охоту.
- Не надо, - прервала его девушка, - не надо так со мной говорить. Ты
можешь обмануть других, но меня но обманешь. Еще когда я была ребенком, что-то
внутри меня отгоняло ложь и коварство, нечестные люди избегали меня. Не знаю,
для чего судьба так распорядилась: хотя я выросла в этой уединенной долине и
образования мне не дали, мои глаза слишком часто видят то, что люди хотели бы
скрыть. Я вижу черные замыслы, даже если они прячутся под приятной улыбкой. Один
мимолетный взгляд человека открывает мне больше, чем клятвы и уверения открывают
другим.
- Если ты умеешь читать в сердцах человеческих, - молвил Хэлберт, - скажи,
дорогая Мэри, что ты видишь в моем? Скажи прямо, что ты видишь? То, что ты
прочла там, в моей груди, не оскорбляет тебя? Скажи только это, и я отныне и
впредь стану глиной в руках твоих, и ты будешь направлять мои поступки, и я
последую за тобой, куда ты укажешь, пусть ждет меня честь или бесчестье!
Лицо Мэри, сначала вспыхнувшее румянцем, покрылось мертвенной бледностью.
Хэлберт замолчал, подошел к ней и взял ее за руку. Она кротко отстранилась и
сказала:
- Нет, Хэлберт, не умею я читать в сердцах, и не г у меня желания узнать о
твоем сердце больше, чем приличествует нам обоим... Я умею толковать только
внешние приметы, слова и поступки - их я понимаю вернее, чем люди, которые меня
окружают. Ты и сам знаешь, что мои глаза замечали то, чего не видели другие.
- Так пусть твои глаза хорошенько вглядятся в человека, которого больше
никогда не увидят! - воскликнул Хэлберт и выбежал за ограду, даже не
оглянувшись.
Из груди Мэри Эвенел вырвался легкий стон, и она судорожно закрыла лицо
руками. С минуту простояла она так и вдруг услышала за собой чей-то приветливый
голос:
- Поистине великодушно поступаете вы, моя всемилостивейшая Скромность, что
скрываете блистательные глаза свои от не в пример более тусклых лучей, ныне
начинающих золотить восточный небосклон. Страшно подумать, что превзойденный в
блеске Феб мог бы в великом смущении обратить колесницу свою вспять и погрузить
вселенную в полнейший мрак, лишь бы избежать неминуемого позора от подобной
встречи. Поверьте, пленительная Скромность...
Но как только сэр Пирси Шафтон (читатель без труда распознал, кто автор
сих цветов красноречия) попытался прижать к своему сердцу руку Мэри Эвенел,
чтобы продолжать речь в том же духе, она стремительно отняла руку, метнула на
него взгляд, полный волнения и ужаса, и убежала к себе.
Рыцарь посмотрел ей вслед - лицо его выражало обиду и презрение.
- Клянусь моим рыцарским званием, - вскричал он, - напрасно расточал я
перед сей неотесанной деревенской Фиделией слова, которые самая горделивая
красавица при дворе Фелицианы (так называю я Элизиум, откуда меня изгнали) сочла
бы утренним приветом самого Купидона. Да, жестока и неумолима судьба, сославшая
тебя сюда, о Пирси Шафтон, где изящество ума попусту растрачивается на
бесчувственных поселянок, а доблесть твоя - на деревенских наглецов! Нанесенное
мне оскорбление, сей дерзостный афронт... Как бы ни был ничтожен обидчик, он
должен умереть от моей руки, ибо чудовищность преступления заставляет забыть
низкое звание того, кто его совершил. Надеюсь, что найду этого хвастливого
мужлана и что он будет драться так же охотно, как придумывал разные
издевательства.
Рассуждая сам с собой таким образом, сэр Пирси Шафтон быстро приближался к
березовой роще, где была назначена встреча. Он отвесил противнику учтивый
поклон, сопроводив его следующим пояснением:
- Прошу заметить, что я, снимая шляпу перед вами, нисколько не роняю
своего достоинства, несмотря на неизмеримое превосходство моего звания над
вашим, в силу того, что, сделав вам честь и приняв ваш вызов, я (по мнению
лучших знатоков дуэли) тем самым на определенное время возвышаю вас до своего
уровня. Эту честь вы можете и должны считать большим счастьем для себя, даже
заплатив за нее жизнью, если таков будет исход нашего поединка.
- Не видать бы мне такой милости, - заметил Хэлберт, - если бы не
иголочка, которую я преподнес вам.
Рыцарь переменился в лице и яростно заскрежетал зубами.
- Обнажай меч! - крикпул он Глендинингу.
- Только не здесь, - ответил юноша. - Нам могут помешать. Пойдемте, я
проведу вас в такой уголок, куда никто не заглядывает.
Он направился вверх по ущелью, так как решил, что поединок должен
состояться у входа в Корри-нан-Шиан. По слухам, здесь водились духи, и дурная
слава отгоняла путешественников; кроме того, Хэлберт считал, что его судьба
каким-то таинственным образом связана с этим ущельем и потому оно должно стать
свидетелем его гибели или торжества.
Некоторое время они шли молча, как благородные противники, не имеющие тем
для дружелюбной беседы и не желающие вступать в перебранку. Однако молчание
всегда тяготило сэра Пирси; к тому же характер у него был вспыльчивый и гнев -
скоропреходящий. Утвердившись в привычной для него снисходительной любезности к
сопернику, он не видел более причины принуждать себя к томительному безмолвию и
начал с того, что похвалил Хэлберта за ловкость и проворство, с каким тот
преодолевал кручи и преграды на их пути.
- Верь мне, достойный поселянин, - заговорил он, - даже на наших
придворных празднествах я не встречал более легкого и твердого шага. Если
нарядить тебя в атласные панталоны да обучить плавности телодвижений, твои ноги
могли бы вызывать восхищение и в паване и в гальярде. И я нисколько не
сомневаюсь, - присовокупил он, - что ты здесь воспользовался каким-нибудь
случаем для изучения фехтовального искусства, которое имеет более близкое
отношение к цели нашей встречи, нежели умение танцевать.
- В фехтовании я знаю только то, - сказал Хэлберт, - чему выучил меня один
из наших старых пастухов, Мартин, и еще мне случилось взять несколько уроков у
Кристи из Клинт-хилла. Впрочем, я больше всего полагаюсь на добрый меч, крепкую
руку и стойкое сердце.
- Клянусь, я рад этому, юная Смелость! (Пока между нами существует сие
искусственное равенство, я буду называть тебя моей Смелостью, а тебе разрешаю
именовать меня твоей Снисходительностью.) Да, я от души рад твоей неопытности.
Мы, любимцы Марса, имеем обыкновение соразмерять наказания, налагаемые на наших
противников, со временем, которое мы тратим на то, чтобы проучить их, и с
риском, которому при этом подвергаемся. Ну, а раз уж ты в этом новичок, я могу
считать тебя достаточно наказанным за дерзословие и заносчивость, если лишу тебя
одного уха, одного глаза, на худой конец - одного пальца, с добавлением в виде
раны, которая глубиной и серьезностью будет соответствовать степени твоей вины.
А будь ты более способен к самозащите, заглаживать свою дерзость тебе пришлось
бы смертью, никак не меньше.
- Нет, это уж слишком! - воскликнул Хэлберт, будучи не в силах сдержать
свое негодование. - Клянусь богом и пресвятой девой, ты сам сверх меры дерзок,
когда столь высокомерно говоришь об исходе боя, который еще и не начинался...
Разве ты божество, имеющее власть заранее распорядиться моей жизнью и моим
телом? Или ты судья, сидишь за судейским столом и, не торопясь, безбоязненно
решаешь, куда девать голову, руки и ноги четвертованного преступника?
- Ты ошибаешься, о юноша, которому я разрешил именоваться моей Смелостью!
Я, твоя Снисходительность, вовсе не выдаю себя за божество, предрешающее исход
поединка еще до начала боя, я не являюсь и судьей, определяющим по своей воле и
без всякого риска для себя, как поступить с телом и головой осужденного
преступника. Зато я порядочный знаток фехтовального искусства, будучи лучшим
учеником лучшего мастера в лучшей школе фехтования, учрежденной в английском
королевстве. И сей вышеупомянутый мастер есть не кто иной, как высокоблагородный
и неподражаемо искусный Винченцо Савиола, сообщивший мне устойчивость поступи,
быстроту глаза и меткость руки; и тебе, моя неотесанная Смелость, будет дано
вкусить от плодов моего учения, как только мы найдем подходящее место для
указанных упражнений.
Тем временем противники дошли до входа в лощину. Хэлберт вначале хотел
остановиться именно здесь, но, присмотревшись, решил, что слишком трудно было бы
ему на стиснутой скалами площадке возместить одним проворством недостаточность
своих навыков в так называемой науке фехтования. Тщетно искал он подходящего
места, пока они не добрались до известного нам источника. Здесь, прямо перед
скалой, из которой вытекал источник, находилась возвышенная, покрытая дерном
площадка в виде амфитеатра, правда не слишком обширная, по сравнению с громадной
высотой утесов, окружавших ее с трех сторон, но достаточно просторная для цели,
которую они себе ставили.
Очутившись в уединенной суровой местности, словно созданной для тайной
схватки не на жизнь, а на смерть, они оба с изумлением увидели у самого подножия
скалы могилу, вырытую весьма старательно и аккуратно; с одной стороны могилы
лежал нарезанный зеленый дерн, а с другой - куча вырытой земли. Тут же были
заступ и лопата.
Сэр Пирси Шафтон, нахмурив брови, с не свойственной ему серьезностью
пристально посмотрел на Глендининга и сурово спросил:
- Вы замыслили предательство, молодой человек? Вы намеренно завели меня
сюда в ловушку или засаду?
- Клянусь небом, у меня этого и в мыслях не было, - ответил юноша, - я
никому не сообщал о нашем намерении, и, предложи мне в вознаграждение трон
Шотландии, я не стану заманивать человека в ловушку.
- Полагаю, что тебе можно верить, моя Смелость, - ответил рыцарь, снова
впадая в жеманство, ставшее у него второй натурой, - но тем не менее я должен
тебе заметить, что углубление это вырыто великолепно и может по праву считаться
образцовой работой мастера по последним пристанищам, то есть могильщика. Итак,
возблагодарим случай или неизвестного друга, уготовившего для одного из нас
благопристойное погребение, и приступим к решению вопроса, кому же из нас
суждено наслаждаться в этой могиле безмятежным покоем.
С этими словами он сбросил плащ и камзол, бережно свернул их и положил на
большой камень. Хэлберт, волнуясь, последовал его примеру. То, что они
находились по соседству с любимым местопребыванием Белой дамы, внушило ему
догадку, что могила является делом ее рук. "Она предвидела роковой исход
поединка и заранее сделала необходимые приготовления, - думал он. - Я уйду
отсюда убийцей или усну здесь вечным сном".
Об отступлении думать было уже нечего, и надежда выйти из этого дела с
честью, не лишая жизни ни себя, ни противника (такая надежда питает слабеющее
мужество многих, выходящих к барьеру), казалось, тоже исчезла безвозвратно. Но
после минутного размышления Хэлберт почувствовал, что именно отчаянность
положения, оставляющая ему только две возможности - победу или смерть, пробудила
в нем новую отвагу и новую стойкость.
- У нас, - объявил сэр Пирси,-^ отсутствуют друзья и секунданты, поэтому
следовало бы вам ощупать мою грудь, а мне - вашу. Я не подозреваю вас в том, что
вы защитили себя тайной кольчугой, но желал бы соблюсти древний и похвальный
обычай, применявшийся во всех подобных случаях.
В то время как Хэлберт, повинуясь желанию противника, совершал требуемую
церемонию, сэр Пирси не отказал себе в удовольствии обратить внимание юноши на
красоту и тонкость своей расшитой рубашки.
- В этой самой рубашке, о моя Смелость, - объявил он, - в этом самом
наряде, в котором я сейчас собираюсь скрестить оружие с таким шотландским
мужланом, как ты, мне выпала завидная честь возглавить победившую сторону в
изумительной игре в мяч, затеянной между божественным Астрофелом (нашим
неотразимым Сиднеем) и достопочтеннейшим и достойнейшим лордом Оксфордом. Все
красавицы Фелиции (этим прозвищем почтил я нашу возлюбленную Англию) теснились в
галерее, размахивая платочками при каждом метком ударе, меняющем счет игры, и
награждая победителей рукоплесканиями. Велел за этой благородной забавой нас
потчевали роскошным ужином, за которым благородная Урания (то есть несравненная
графиня Пемброк) соизволила предложить мне свой собственный веер, дабы охладить
мое быть может излишне пылающее лицо. Принося благодарность за сию любезность, я
с меланхолической улыбкой произнес:
"О божественная Урания, возвращаю тебе губительный дар твой, который
отнюдь не освежает меня, как подобало бы зефиру, но, подобно дыханию сирокко,
разжигает то, что уже стало добычей пламени". После чего она взглянула на меня
как будто с презрительной усмешкой, но каждый знаток этикета усмотрел бы в ее
глазах проблеск нежного поощрения.
Тут нить воспоминаний рыцаря оказалась прерванной вмешательством Хэлберта,
который заставил себя терпеливо слушать, пока не понял, что конца сей повести не
видать, поскольку сэр Пирси весьма склонен к многословию.
- Сэр рыцарь, - сказал юноша, - если то, что вы говорите, не имеет прямого
отношения к нашему делу, то, если вам угодно, приступим к предмету нашей
встречи. При такой охоте тратить время на пустые разговоры вам следовало бы
оставаться в Англии - мы здесь к этому не привыкли.
- Умоляю вас о прощении, моя неотесанная Смелость, - ответил сэр Пирси. -
Я действительно забываю обо всем на свете, когда в моей ослабевшей памяти
возникает рой воспоминаний о божественном дворе Фелицианы. В такие минуты я
уподобляюсь святому, мысленно созерцающему неземное видение. Ах, счастливая
Фелициана, нежная воспитательница всего прекрасного, избранное обиталище всего
мудрого, месторождение и колыбель благородства, храм изящества, чертог
блистательного рыцарства. Ах, райский дворец, или, вернее, дворцовый рай,
оживляемый балами, убаюкиваемый гармонией и пробуждающийся для скачек и
турниров, разукрашенный шелком и парчой, сверкающий золотом и самоцветами,
горящими на бархате, атласе и тафте!
- Вспомните иголку, сэр рыцарь, иголочку! - вскричал Хэлберт Глендининг.
Выведенный из терпения нескончаемым словоизвержением сэра Пирси, он
напомнил ему причину ссоры, чтобы заставить его перейти к делу, ради которого
они встретились.
Он не ошибся. Услышав эти слова, англичанин воскликнул:
- Настал твой смертный час! К оружию! Via! [Дорогу! (лат.)] Мечи
обнажились, и поединок начался. Хэлберт сразу убедился в справедливости своего
предположения - в искусстве владеть оружием он был гораздо слабее своего
противника. Сэр Пирси говорил чистейшую правду, называя себя отличным
фехтовальщиком, и Глендининг вскоре убедился, что ему нелегко будет уберечь и
жизнь и честь свою от такого соперника. Английский кавалер в совершенстве владел
всеми тайнами stoccata, imbroccata, punto-reverso, incartata и т. д.
[Фехтовальные приемы в терминологии итальянской фехтовальной школы.], которые, с
легкой руки итальянских учителей фехтования, получили ныне широкое
распространение. Однако и Глендининг тоже не был совершенным новичком. Он умел
сражаться на старинный шотландский лад и обладал основными достоинствами бойца -
упорством и выдержкой. Сначала, стремясь испытать искусство противника и
присмотреться к его приемам, он ограничивался самозащитой, и, соразмеряя
малейшее движение рук, ног и всего тела, держал меч накоротке и направлял его
острие прямо в лицо врага, из-за чего сэр Пирси был вынужден держаться в рамках
обычной атаки, не прибегая к ложным выпадам, на которые он был большой мастер;
все эти удары Хэлберт отражал быстрой переменой позиции или ответными ударами.
Когда сэр Пирси убедился, что юноше удалось отбить все его резкие атаки или
ловко уклониться от них, он сам перешел к обороне из боязни истощить свои силы
непрерывным нападением. Но Хэлберт был слишком благоразумен, чтобы очертя голову
броситься на противника, боевой задор которого уже не раз угрожал ему смертью, -
так что он избежал этой участи только благодаря повышенной настороженности и
проворству.
Соперники сделали по одному - по два ложных выпада, и вдруг оба, словно
сговорившись, опустили мечи и безмолвно взглянули друг на друга. В эту минуту
тревога за семью в душе Хэлберта заговорила громче, чем раньше, когда он воочию
не представлял себе силу своего противника и, с другой стороны, не успел
доказать сэру Пирси меру своего бесстрашия; не удержавшись, юноша воскликнул:
- Сэр рыцарь, неужто причина нашей ссоры так смертельна, что тело одного
из нас непременно должно занять эту могильную яму? Не лучше ли нам теперь, с
честью доказав друг другу свое мужество, убрать мечи и разойтись друзьями?
- О доблестная и неотесанная Смелость! - воскликнул английский кавалер. -
Вы не могли бы избрать во всем мире человека достойнее меня для суждения о
кодексе чести. Сделаем небольшую паузу, пока я не изложу вам свое мнение по
этому поводу; нет сомнения в том, что отважным людям не приличествует кидаться в
пасть смерти очертя голову, подобно тупым и разъяренным диким зверям, - нет,
убивать своего ближнего человек должен невозмутимо, вежливо и по всем правилам.
Поэтому, если мы хладнокровно обсудим предмет нашего спора, мы сможем
доскональнее разобраться, действительно ли три сестрицы обрекли одного из нас
искупить своей кровью... Ты меня, надеюсь, понимаешь?
- Да, отец Евстафий как-то рассказывал, - ответил Хэлберт после минутного
раздумья, - о трех фуриях с их нитями и ножницами.
- Замолчи, довольно! - завопил сэр Пирси, вспыхивая от нового приступа
ярости. - Оборвалась нить твоей жизни!
И он с такой стремительностью и свирепостью напал на молодого шотландца,
что тот едва успел стать в оборонительную позицию. Но, как это часто случается,
безудержное неистовство атакующего не привело к желаемому результату. Хэлберт
Глендининг уклонился от грозного удара, и, прежде чем рыцарь успел подготовиться
к защите, меч молодого шотландца сокрушительным stoccata (пользуясь выражением
самого рыцаря) пронзил грудь сэра Пирси, и тот замертво упал на землю.
Глава XXII
Да, жизнь ушла! И каждый проблеск мысли,
Любой порыв, привязанность, любовь,
Способность чуять зло, таить печаль -
Все в бледном трупе сразу исчезает.
И я виной, что тот, кто молвил, мыслил,
Шагал, страдал и полон жизни был,
Теперь лежит кровавой грудой праха
И вскоре станет пищей для червей.
Старинная пьеса
Я полагаю, что далеко не каждый из тех, для кого дуэль счастливо
окончилась (если выражение "счастливо" применимо к столь роковой удаче), может
равнодушно глядеть на распростертого у его ног противника, не испытывая желания
отдать ему собственную кровь вместо той, которую суждено было пролить. Подобного
равнодушия, во всяком случае, не мог проявить молодой Хэлберт Глендининг,
никогда не видевший человеческой крови, пораженный горем и ужасом при виде сэра
Пирси Шафтона, распростертого перед ним на зеленой мураве, па которую непрерывно
капала кровь изо рта раненого. Отшвырнув окровавленный меч, он бросился на
колени и стал приподнимать рыцаря, стараясь одновременно остановить
кровотечение, которое, казалось, было более внутренним, нежели внешним.
Временами приходя в себя, бедный кавалер старался что-то сказать, и эти
едва внятные слова по-прежнему выражали его вздорный, чванный, но не лишенный
благородства, характер.
- О, юноша из захолустья! - проговорил он. - Твое счастье пересилило
рыцарское искусство, и Смелость взяла верх над Снисходительностью, подобно
коршуну, которому иной раз удается вцепиться в благородного сокола и швырнуть
его оземь. Беги, спасайся! Возьми мой кошелек... он в нижнем кармане моих
панталон телесного цвета... простому парню не стоит от него отказываться.
Позаботься доставить мои сундуки с платьем в обитель святой Марии (тут голос его
стал слабеть, а сознание затуманиваться). Завещаю мой короткий бархатный камзол
с узенькими панталонами того же цвета на... ох... на помин моей души.
- Не отчаивайтесь, сэр, вы поправитесь, я уверен, - успокаивал его
Хэлберт, полный сострадания и мучимый угрызениями совести. - О, если бы найти
лекаря!
- Если бы ты нашел даже двадцать врачей, о великодушнейшая Смелость, а это
было бы внушительное зрелище... они не спасли бы меня... жизнь моя угасает...
Привет от меня сельской нимфе, которую назвал я моей Скромностью. О Кларидиана,
истинная владычица этого истекающего кровью сердца, ныне истекающего понастоящему,
как ни печально! Уложи меня поудобнее, мой неотесанный победитель,
рожденный, чтобы угасить блистательнейшее светило счастливейшего двора
Фелицианы... О, святые и ангелы, рыцари и дамы, празднества и театры, затейливые
эмблемы, драгоценности и вышивки, любовь, честь и красота!
Последние слова он ронял как бы в забытьи, еще созерцая угасающим взором
блеск английского двора; затем доблестный сэр Пирси Шафтон вытянулся, глубоко
вздох-пул, закрыл глаза и застыл в неподвижности.
Победитель в отчаянии рвал на себе волосы, вглядываясь в бледное лицо
своей жертвы. Ему казалось, что в атом теле еще теплится жизнь; но как отдалить
смерть, не имея под руками никакой помощи?
- О, зачем, - восклицал он в тщетном раскаянии, - зачем вызвал я его на
этот гибельный поединок? Клянусь богом, лучше бы мне стерпеть самое тяжкое
оскорбление, какое мужчина способен нанести мужчине, но только не оказаться
кровавым орудием, совершившим это кровавое злодеяние. Будь дважды проклято это
окаянное место, которое я выбрал для боя, хотя знал, что тут водится ведьма или
сам дьявол. В любом другом месте помощь нашлась бы, я бы бросился за ней, стал
бы кричать. Но здесь кого я найду, кроме злой колдуньи, виновницы этого
бедствия? Теперь не ее час, но что ж такое! Попробую вызвать ее заклинанием, и,
если она может мне помочь, она должна мне помочь, иначе я покажу ей, на что
способен человек, доведенный до безумия. Он страшен даже для нечистой силы!
Хэлберт сбросил забрызганный кровью башмак и повторил обряд заклинания,
уже известный читателю, но ответа не последовало. Тогда в горячности отчаяния, с
мужественной решительностью - основной чертой его характера, он оглушительно
закричал:
- Чародейка! Колдунья! Ведьма! Ты что, глуха, когда тебя зовут на помощь?
Как быстро ты являешься, чтоб сделать людям зло! Явись и отвечай, не то я сейчас
же засыплю твой фонтан, вырву с корнем твой остролист - все здесь погублю и
опустошу, как ты опустошила мою душу и погубила мой покой!
Эти яростные, неистовые крики были внезапно прерваны отдаленным звуком,
похожим на человеческий голос, который несся от входа в ущелье.
- Хвала святой Марии! - воскликнул юноша, поспешно надевая башмак. - Там
живой человек, и в этом страшном несчастье он может дать мне совет и оказать
помощь.
Надев башмак, Хэлберт пустился бежать вниз по дикому ущелью, временами
издавая пронзительные возгласы; он мчался с быстротой преследуемого оленя, так,
как будто впереди его ждал рай, а позади оставался ад со всеми его фуриями, как
будто спасение или гибель его души зависели от скорости, на какую он был
способен. Только шотландский горец под влиянием глубокого, страстного порыва мог
с такой невероятной быстротой добежать до выхода из ущелья, где маленький
ручеек, протекающий по Корри-нан-Шиапу, впадает в речку, орошающую Гдендеаргскую
долину.
Здесь он остановился и огляделся, но ни наверху, в скалах, ни внизу, в
долине, не увидел человека, па голос которого примчался. Сердце у него так и
замерло. Правда, извилины узкого ущелья не давали ему окинуть взглядом большое
пространство, и этот человек мог быть где-нибудь близко, за одним из поворотов.
Рядом, из расселины высокого утеса, выдавался вперед могучий дуб, ветви которого
представились ему удобными ступенями, чтобы взобраться наверх и оглядеть
окрестности, - затея, которая по силам далеко не каждому, а только человеку
стойкому, смелому и уверенному в себе. Одним прыжком предприимчивый юноша
ухватился за нижнюю ветвь, вторым - взобрался на. дерево и еще через минуту
достиг вершины скалы, с которой сразу увидел фигуру путешественника,
спускавшегося в долину. По-видимому, это был не пастух и не охотник, никто из
тех, кто обычно странствует здесь по безлюдной глуши, и самым удивительным было
то, что человек этот шел с севера, где, как читатель, вероятно, помнит,
находилась большая и опасная трясина, откуда брал начало ручеек.
Но Хэлберт Глендининг не стал и раздумывать о том, кто этот путник и что
его сюда привело. В ту минуту с него было достаточно, что он воочию видел живого
человека и в безысходности отчаяния сразу поверил, что сможет воспользоваться
советом и помощью этого посланца рода человеческого. Он соскочил с верхушки
скалы на сук старого дуба, верхние ветви которого покачивались высоко над
землей, а корни, подобно якорю, гнездились в глубокой расселине. Ухватившись за
ближайшую ветку, он смело спустился с большой высоты на землю; благодаря своей
ловкости и силе он
...Закладка в соц.сетях
