Жанр: История
Ламмермурская невеста
...етила Люси. - Через
неделю придет ответ. Если его не будет - значит, Эдгара уже нет в живых. Я буду
вам признательна, сэр, - добавила она, обращаясь к Бакло, - если вы попросите
мою мать до истечения этого срока не возобновлять разговора о свадьбе.
- Я готов умолять об этом леди Эштон, - сказал Бакло. - Клянусь честью, я
уважаю ваши чувства, мисс Эштон. И хотя мне не терпится покончить с этим делом,
я джентльмен и уж лучше совсем откажусь от сватовства, чем соглашусь причинить
вам даже минутное огорчение.
- Мистер Хейстон, - воскликнула леди Эштон, побелев от гнева. - Я
отказываюсь понимать вас! Разве сердцу матери не дорого счастье дочери? Я хотела
бы знать, мисс Люси, в каких выражениях было составлено ваше письмо?
- Оно было точной копией предыдущего, которое вы сами мне продиктовали.
- В таком случае, - сказала леди Эштон, и в ее голосе снова послышались
ласковые нотки, - мы будем надеяться, что по истечении недели, дорогая моя, ты
примешь окончательное решение.
- Не будем торопить мисс Эщтон, миледи, - вмешался Бакло, у которого,
несмотря на грубые манеры, сердце было доброе. - Гонец может замешкаться или его
могут задержать непредвиденные обстоятельства: однажды я сам потерял в пути
целый день, оттого что лошадь моя расковалась. Позвольте, я загляну в свой
календарь; через двадцать дней праздник святого Иуды. Накануне я должен
присутствовать на скачках в Кавертон Эдже: хочу взглянуть, как вороная кобыла
лэрда Китлгирта будет тягаться с четырехгодовалым жеребцом лабазника Джон-стона.
Но я могу прискакать обратно за одну ночь, или Крайги сообщит мне, чем кончились
скачки. А пока я и сам не буду надоедать мисс Эштон и надеюсь, что вы, миледи,
сэр Уильям и полковник Дуглас тоже не будете торопить ее с ответом.
- Вы великодушный человек, сэр, - сказала Люси.
- Не знаю, мисс, скорей, как я уже вам докладывал, простой и незлобивый
малый, который будет рад сделать вас счастливой. Только разрешите мне это и
научите, как за это взяться.
Сказав это, он отвесил Люси низкий поклон, обнаруживая при этом
сердечность чувств, обычно ему не свойственную, и направился к выходу.
Леди Эштон шла за ним следом и, провожая, не переставала уверять, что Люси
глубоко ценит искренность его чувств. Она просила Бакло не уезжать, не
повидавшись с сэром Уильямом, "потому что, - сказала она, бросив
многозначительный взгляд в сторону Люси, - в день святого Иуды мы должны быть
готовы скрепить подписью и печатью брачный контракт".
- Скрепить подписью и печатью, - повторила Люси, как только за ними
закрылась дверь. - Скрепить подписью и печатью - скрепить свой смертный
приговор! - И, прижав к груди исхудалые руки, бедная девушка почти без чувств
упала в кресло.
Шумное появление Генри вывело ее из оцепенения. Мальчик прибежал за алой
лентой, которую сестра обещала ему на банты для новых подвязок. Люси покорно
поднялась, открыла маленькую шкатулку из слоновой кости, отыскала ленту,
аккуратно отмерила и отрезала от нее два ярда, а затем, по просьбе брата,
завязала для него банты.
- Подожди! Не закрывай! - воскликнул Генри. - Мне еще нужно серебряной
тесьмы, чтобы привязать колокольчики к кольцу моего нового сокола, Правда, он
того не стоит. Мы чуть ноги не протянули, пока достали его из гнезда, а он
оказался просто мерзким душегубом: вонзит когти в куропатку, пустит ей кровь -
да бросит. А бедной птице что остается? Помучается немного и околеет где-нибудь
в вересняке или под первым же кустом дрока, куда хватит сил дотащиться.
- Ты верно заметил, Генри. Ах, как верно! - вздохнула Люси и, передав ему
моток тесьмы, с тоской сжала его руку в своей. - Сколько таких разбойников на
свете! А сколько насмерть раненных птичек, которые ищут лишь места, где бы им
спокойно умереть, и нет для них даже вересковой полянки, даже кустика дрока,
куда бы можно было спрятаться.
- Ну, - произнес Генри, - это, наверно, что-то из романа. Шолто говорит,
что ты из-за них совсем помешалась. Ого! Кажется, Норман свищет сокола. Бегу
закреплять путы.
И он умчался, беспечный, веселый мальчуган, а Люси с ее горькими думами
осталась одна.
"Видно, так уж мне на роду написано, чтобы все меня покинули, - подумала
она, - даже те, кому, казалось, следовало бы любить меня, - покинули и отдали в
руки моим преследователям. Значит, так и надо. Я сама, ни у кого не спросясь
совета, вступила на путь опасностей и теперь сама же, ни у кого не спрашивая
совета, должна найти выход или умереть".
Глава XXX
...То порождало
В нем меланхолию, она ж сестра
Отчаянья угрюмого и злого;
И вслед за ней идет болезней рать...
"Комедия ошибок"
Чтобы в какой-то мере оправдать легкость, с которой Бакло, и в самом деле,
добрый малый, как он любил называть себя, отказался от собственного мнения по
вопросу о браке с Люси, склонившись на сторону леди Эштон, мы должны напомнить
читателю, в каком строжайшем повиновении Держали в те времена женщин в
шотландских семьях.
В этом, как и во многих других отношениях, нравы Шотландии Мало чем
отличались от нравов дореволюционной Франции. Девушки знатного происхождения
почти не появлялись в обществе до замужества; и юридически и фактически они
находились в полном подчинении у родителей, которые обычно решали их судьбу по
собственному усмотрению, не обращая внимания на их сердечные привязанности.
Жених довольствовался молчаливым согласием невесты подчиниться воле родителей, а
так как молодые люди почти не имели случая познакомиться (мы уж не говорим -
сблизиться) до брака, то мужчина выбирал себе жену, как искатели руки Порции -
шкатулку: по одному лишь внешнему виду, в надежде, что в этой лотерее он вытащит
счастливый билет.
Таковы были нравы века, и потому нет ничего удивительного, что Бакло, мот
и кутила, почти не знавший порядочного общества, не пытался особенно вникать в
чувства своей нареченной, - ведь люди гораздо умнее, тактичнее и опытнее, чем
он, вероятно поступили бы на его месте точно так же. Он знал, - а для него это
было главное, - что родные и друзья невесты решительно на его стороне и что у
них имеются веские причины оказывать ему предпочтение.
Со времени отъезда Рэвенсвуда все поступки маркиза Э*** были направлены к
тому, чтобы воздвигнуть неодолимую преграду между его молодым родственником и
Люси Эштон. Маркиз искренне желал Рэвенсвуду добра, но, действуя в его
интересах, подобно всем друзьям и покровителям, соображался только со своим
мнением, нимало не задумываясь, что поступки его могут противоречить стремлениям
молодого человека.
Пользуясь властью министра, маркиз подал в английскую палату лордов
апелляцию на решение шотландских судов, передавших сэру Уильяму родовые владения
семейства Рэвенсвуд. Эта мера, к которой так часто прибегают ныне, тогда была
применена в Шотландии впервые, и юристы, принадлежавшие к враждебной маркизу
партии, объявили его действия беспрецедентным, произвольным и даже тираническим
нарушением суверенных прав Шотландии. Если эта апелляция так возмутила людей
посторонних, связанных с сэром Уильямом только политическими интересами, то
легко себе представить, что говорили и думали сами Эштоны, узнав о ниспосланном
им суровом испытании. Сэр Уильям, в котором жажда земных благ была сильнее даже
врожденной осмотрительности, пришел в отчаяние от угрожавшей ему потери. Его
надменный сын впадал в ярость при одной только мысли, что его лишат ожидаемого
наследства. В глазах же злобной, мстительной леди Эштон поведение Рэвенсвуда,
или, вернее, его покровителя, было глубочайшим оскорблением, взывающим к самому
беспощадному мщению отныне и во веки веков. Под влиянием окружающих даже
кроткая, доверчивая Люси находила поступок Рэвенсвуда опрометчивым и в какой-то
мере неблаговидным.
"Разве не отец пригласил Эдгара сюда? - думала она. - Он сочувствовал или
по крайней мере не мешал нашей любви. Эдгар должен был бы помнить об этом и хотя
бы из чувства благодарности немного подождать с утверждением своих
предполагаемых прав. Я бы, не задумываясь, отказалась ради него от двух
состояний; а он добивается этого поместья с таким рвением, будто не помнит, что
меня все это тоже касается".
Люси страдала молча, боясь своими жалобами усилить враждебные чувства,
которые все в замке питали к ее возлюбленному, наперебой осуждая принятые в его
интересах меры и объявляя их неоправданными, незаконными, произвольными, словом,
такими, какие можно было ожидать в самые худшие времена самых худших Стюартов.
Они заявляли, что пересмотр решений, вынесенных учеными судьями Шотландии,
английской палатой лордов, членами которой были люди, несомненно, весьма
знатные, но отнюдь не сведущие в гражданских тяжбах и, что вполне возможно,
предубежденные против шотландских судов, - позор для Шотландии. Ссылаясь на эту
вопиющую несправедливость, замышляемую против сэра Уильяма, родственники не
щадили сил и не скупились на доводы, чтобы убедить Люси расторгнуть помолвку с
Рэвенсвудом, которую они называли не иначе как позорной, постыдной, греховной,
упрекая бедную девушку в том, что она связала себя словом со смертельным врагом
дома, и уверяя, что ее упорство усиливает горе, постигшее ее родителей.
Но Люси не теряла мужества. Одна; без всякой поддержки, она нашла бы в
себе силы вынести многое: жалобы отца, его сетования на то, что он называл
тиранией правящей партии, бесконечные обвинения Рэвенсвуда в неблагодарности,
нескончаемые рассуждения о том, как расторгать и аннулировать контракты, цитаты
из гражданского, муниципального и канонического права и разглагольствования о
patria potestas [мощи отечества (лат.)].
Она могла бы вытерпеть или обойти презрительным молчанием язвительные
насмешки, а подчас и оскорбления старшего брата, полковника Эштона, дерзкое и
назойливое вмешательство друзей и родственников. Но она была бессильна против
постоянных, настойчивых преследований леди Эштон, которая, отбросив прочие дела,
направила все усилия своего изобретательного ума к единой цели - расторгнуть
помолвку дочери с Рэвенсвудом и воздвигнуть между ними неодолимую преграду,
выдав ее замуж за Бакло. Умея глубже, чем муж, проникать в тайники человеческой
души, леди Эштон понимала, что таким способом нанесет страшный, сокрушительный
удар человеку, которого считала своим смертельным врагом, и не колеблясь подняла
руку, хотя знала, что этим же ударом разобьет сердце родной дочери. Ни на минуту
не забывая о поставленной цеди, она старалась проникнуть в душу бедной Люси и на
досуге, надевая на себя то одну, то другую личину сообразно обстоятельствам,
готовила страшные орудия пытки, которыми можно сломить человека и заставить его
отказаться от ранее принятого решения. Некоторые из придуманных ею способов были
просты, а потому достаточно лишь бегло упомянуть о них, другие же, характерные
для времени, страны и лиц, действующих в этой необычной драме, заслуживают
большего внимания.
Прежде всего леди Эштон сочла нужным пресечь всякую возможность общения
между влюбленными и, действуя где подкупом, где властью, полностью забрала в
свои руки всех тех, кто находился подле Люси; ни одна крепость не подвергалась
такой жестокой осаде, как эта несчастная девушка, хотя внешне ее ни в чем не
ограничивали. Пределы владений сэра Эштона стали для нее как бы невидимым
магическим кругом, начертанным вокруг волшебного замка, куда и откуда не могло
проникнуть ничто недозволенное. Все письма Рэвенсвуда к мисс Эштон, в которых он
объяснял причины своего долгого отсутствия, и все записки бедной Люси,
отправленные, как ей казалось, через верных людей, неизбежно попадали в руки ее
матери. Надо полагать, что в этих конфискованных посланиях, особенно в письмах
Рэвенсвуда, заключалось нечто крайне неприятное для леди Эштон, что распаляло се
злобу, хотя ее давняя ненависть и без того была уже накалена до предела.
Прочитав захваченные листки, она всякий раз сжигала их все до единого, наблюдая,
как они превращаются в дым и пепел, - казалось, она была уверена, что точно так
же обратятся в пепел чаяния несчастных влюбленных: улыбка не сходила с ее сжатых
губ, злобная радость сверкала в пристальном взоре... Судьба обычно играет на
руку людям, умеющим быстро пользоваться подвернувшимся случаем. Как раз в это
время разнесся слух, основанный якобы на весьма достоверных фактах, на самом же
деле совершенно вздорный, будто Рэвенсвуд собирается жениться на богатой и
знатной чужеземке. Эта новость вызвала всеобщий интерес, так как и тори и виги,
оспаривая друг у друга власть и популярность, охотно разглашали интимные
подробности из жизни противников, используя их в политической игре.
Маркиз Э*** прямо и во всеуслышание выразил свое мнение о браке
Рэвенсвуда, и, хотя в действительности не употребил тех грубых выражений, какие
впоследствии приписывал ему Крайгенгельт, слова его были весьма обидны для
Эштонов.
- Мне думается, что эти слухи весьма правдоподобны, - заявил он. - Я от
души желаю, чтобы они подтвердились. Такой брак достойнее и почетнее для
молодого человека, чем союз с дочерью старого адвоката-вига, чьи интриги
погубили его отца.
Напротив, сторонники Эштона, забыв об отказе, полученном Рэвенсвудом от
родителей Люси, возмущались его непостоянством и изменой, словно он обманом
вырвал слово у дочери сэра Уильяма, а потом без всяких причин бросил ее ради
новой возлюбленной.
Леди Эштон не преминула позаботиться, чтобы слухи эти достигли замка
Рэвенсвуд. Она понимала, что чем чаще будут повторять Люси это известие, чем
больше различных людей будут сообщать его, тем достовернее оно ей покажется.
Одни рассказывали о предполагаемом браке Рэвенсвуда как о чем-то совершенно
обычном, другие преподносили эту новость как нечто чрезвычайно важное; то как
злую шутку шептали Люси на ухо, то говорили как о серьезном деле, которое должно
заставить ее глубоко задуваться.
Даже юный Генри был превращен в орудие истязаний бедной Люси. Однажды
утром он вбежал к ней в комнату, размахивая ивовой ветвью, и со смехом заявил,
что это украшение только что прибыло из Германии специально для нее. Люси, как
нам известно, была очень привязана к младшему брату, и эта неосмысленная шалость
ранила ее больнее, чем обдуманные оскорбления старшего брата.
Но она не рассердилась на мальчика.
- Бедный Генри, - прошептала она, обнимая его за плечи, - ты повторяешь
то, чему тебя научили.
И слезы неудержимым потоком хлынули из ее глаз. Несмотря на всю свою
ветреность, Генри растрогался.
- Черт меня побери, если я снова соглашусь мучить тебя, Люси! Честное
слово, я люблю тебя больше их всех. Хочешь, я дам тебе покататься на моем сером
пони? - прибавил он, нежно целуя сестру. - Можешь пустить его галопом и даже
поехать за селение, если тебе вздумается.
- Кто тебе сказал, - насторожилась Люси, - что я не могу ездить куда хочу?
- О! Это тайна! - заявил мальчик. - Попробуй выехать за Волчью Надежду, и
твоя лошадь тотчас потеряет подкову, или охромеет, или в замке зазвонит колокол,
или еще что-нибудь случится, только тебе обязательно придется вернуться. Больше
я ничего тебе не скажу: если узнает Дуглас, он не подарит мне настоящий морской
флажок, а он уже обещал. Прощай, сестра!
Этот разговор поверг Люси в еще более глубокое отчаяние; теперь она
окончательно убедилась в том, о чем прежде только догадывалась: в доме родного
отца ее держали как узницу.
В начале нашего повествования мы упоминали, что Люси была девушкой
романического склада, зачитывалась рыцарскими романами и любила воображать себя
на месте сказочных героинь, чьи приключения, за неимением лучших примеров,
постоянно занимали ее мысли. Волшебная палочка, ранее служившая ей, чтобы
вызывать чудесные видения, услаждавшие ее одиночество, превратилась теперь в
жезл колдуна, верного раба злых духов, окружавшего ее страшными призраками,
которые заставляли ее трепетать от ужаса. Ей чудилось, что родные относятся к
ней с подозрением, с недоброжелательством, даже с ненавистью, а тот, из-за, кого
все от нее отвернулись, вероломно ее покинул. И в самом деле, доказательства
измены Рэвенсвуда день ото дня становились все убедительнее.
Примерно в это время с континента прибыл некий авантюрист по имени
Уэстенго, старый приятель Крайгенгельта. Достойный капитан, всегда усердно
помогавший леди Эштон в осуществлении всех ее планов, даже не сговариваясь с
ней, и на этот раз без труда убедил старого приятеля подтвердить известие о
предстоящем браке Рэвенсвуда, слегка преувеличив кой-какие подлинные факты и
присочинив остальные.
Преследуемая со всех сторон, доведенная до полного отчаяния, Люси не
выдержала тяжких ударов судьбы и непрекращающихся гонений. Она сделалась мрачна
и рассеянна и - что совсем уж противоречило ее робкой и мягкой натуре - часто с
раздражением и даже с яростью ополчалась на своих мучителей. Здоровье ее также
пошатнулось: лихорадочный румянец и блуждающий взгляд свидетельствовали о
душевном недуге. Всякая мать сжалилась бы над несчастной дочерью, но не такова
была леди Эштон. Неколебимо и неотступно стремясь к поставленной цели, наблюдала
она за этими признаками умственного и физического истощения, как вражеский
генерал следит за башнями осажденного города, шатающимися под огнем его
артиллерии; иными словами, леди Эштон рассматривала внезапные вспышки гнева и
припадки тоски у Люси как неоспоримые признаки того, что решимость ее жертвы
иссякла, и, словно рыболов, сторожащий предсмертные муки и судорожные движения
пойманной рыбы, ждала минуты, чтобы подсечь лесу. Стремясь ускорить развязку,
леди Эштон прибегла к некоему средству, весьма характерному для жестоких нравов
той эпохи, средству, которое читатель без сомнений найдет отвратительным и
поистине дьявольским.
В той чаще, где царили смрад и мгла,
Когда-то ведьма злобная жила.
Она здесь поселилась одиноко,
Вдали от всех, чтоб черные дела
И козни адские вершить жестоко,
Разя несчастных тайно, издалека.
"Королева фей"
Вскоре здоровье Люси настолько ухудшилось, что ее пришлось поручить
заботам специальной сиделки, более опытной в уходе за больными, чем простые
служанки. Выбор леди Эштон по известным ей одной причинам пал на Эйлси Гурли,
прозванную Боденской Колдуньей.
Эта женщина пользовалась большой известностью среди невежественных
крестьян как целительница различных недугов, особенно падучей и других
таинственных болезней, от которых не могут помочь доктора. Она лечила травами,
собранными в разные часы ночи, заговорами, заклинаниями и ворожбой, которые,
случалось, иногда положительно действовали на воображение больного. Таково было
ремесло Эйлси Гурли, и нетрудно догадаться, что не только соседи, но и местное
духовенство относилось к ней весьма подозрительно. Кроме знахарства, Эйлси еще
тайно промышляла колдовством, ибо, невзирая на ужасные наказания, налагавшиеся
за это воображаемое преступление, находилось немало людей, готовых из-за нужды
или по злобе надеть на себя ненавистную и опасную личину, отчасти ради того,
чтобы иметь власть над окружающими, Отчасти же ради жалких прибылей, которые они
извлекали из своего мнимого искусства.
Эйлси Гурли была не так глупа, чтобы открыто признаться в сообщничестве с
нечистой силой: такое признание немедленно привело бы ее на костер. Подобно
Калибану, она уверяла, что ей помогает безвредная фея. Она предсказывала судьбу,
толковала сны, составляла снадобья, обнаруживала покражи, устраивала и
расстраивала свадьбы, причем порой так удачно, что, по мнению соседей,
несомненно пользовалась помощью самого Вельзевула. Величайшее зло, творимое
этими воображаемыми кудесниками, состояло, однако, в том, что, чувствуя всеобщее
к себе отвращение, они, не задумываясь, шли на любое гнусное дело и под видом
колдовства нередко совершали подлинные злодеяния. Читая судебные отчеты о
процессах этих несчастных, невольно перестаешь негодовать, когда узнаешь, что
многие из них, как отравители, соучастники и бессердечные исполнители тайных
семейных преступлений, вполне заслуживали того жестокого наказания, к которому
были присуждены за мнимое колдовство.
Такова была Эйлси Гурли, которой леди Эштон поручила попечение о здоровье
дочери, надеясь с ее помощью окончательно сломить волю Люси. Женщина менее
влиятельная никогда бы не осмелилась на такой шаг; но высокое положение леди
Эштон и сила характера делали ее недосягаемой для мнения света: она могла
приставить к дочери "эту лучшую во всей округе, опытнейшую сиделку и
целительницу", не боясь обвинения в том, что прибегает к помощи сообщницы и
союзницы дьявола.
Старая ведьма без долгих слов поняла, чего от нее ждут. Она вполне
подходила для взятой на себя роли, где требовалось немалое знание человеческого
сердца и страстей. Достойная Гурли не могла не заметить, что один ее вид, - с
которым мы познакомили читателя выше, когда впервые встретились с ней у
смертного одра слепой Элис, - заставляет Люси содрогнуться от ужаса, и сразу же
возненавидела бедную девушку; Однако, затаив смертельную обиду, она принялась за
дело, стараясь ослабить и преодолеть предубеждение мисс Эштон. Это оказалось
нетрудным, и Люси скоро забыла об отталкивающей наружности своей сиделки,
покоренная ее мнимой добротой и участием, от которых бедняжка за последнее время
совсем отвыкла. Заботливая услужливость и расторопность старухи не замедлили
снискать ей расположение у ее подопечной, хотя и не приобрели ей полного
доверия. Желая якобы развлечь больную, Эйлси принялась рассказывать легенды,
которые передавала очень искусно, и вскоре без труда овладела вниманием девушки:
привычка к чтений и склонность к мечтательности заставляли Люси с интересом
прислушиваться к подобного рода историям.
Сначала рассказы Гурли были бесхитростны и занимательны.
Она говорила о феях, пляшущих в ночной тиши,
Любовниках, на муки обреченных,
И о страдальцах, в замках заключенных,
Во власти колдунов.
Однако мало-помалу рассказы эти стали приобретать все более мрачный и
таинственный характер и, наконец, сделались совсем страшными. К тому же старуха
нашептывала их при свете ночника, голос ее беспрестанно прерывался, мертвеннобледные
губы дрожали, костлявый палец то и дело предостерегающе поднимался
кверху, голова тряслась, а водянистые голубые глаза злобно сверкали. Все это
могло бы навеять ужас даже на человека менее восприимчивого, чем Люси, и в
эпоху, менее пораженную суевериями, чем та, в которую она жила. Старая ведьма
тотчас сообразила, что Люси попала в ее сети, и стала туже стягивать петлю на
шее послушной жертвы. Теперь она перешла к сказаниям о Рэвенсвудах, их былом
величии и грозном могуществе, которые народная молва окружила многими
суевериями. Старая вещунья повторила от начала до конца всю историю рокового
источника, украсив ее ужасными подробностями; она снабдила таинственными
комментариями то пророчество о мертвой невесте последнего из Рэвенсвудов,
которое мы уже слышали от Калеба. Наконец, она поведала Люси о призраке,
явившемся Рэвенсвуду в лесу, используя преувеличенные слухи, ходившие об этом
происшествии благодаря неосторожным расспросам Эдгара в хижине покойной Элис.
Если бы Люси не пала духом или если бы эти рассказы касались другого
семейства, она, вероятно, отнеслась бы к ним равнодушно. Но при ее болезненном
состоянии они произвели на нее сильное впечатление; мысль о том, что злой рок
тяготеет над ее несчастной любовью, овладела всем ее существом; под влиянием
суеверных страхов ее рассудок, и так уже ослабевший от горя, страданий и
неизвестности, подавленный сознанием того, что она покинута и одинока,
окончательно помутился. В историях, сообщаемых ей слугами, было тоже много
сходного с ее собственной судьбой, и мало-помалу Люси начала рассуждать с Эйлси
о трагических и таинственных предметах, с каждым днем все больше доверяясь
старой ведьме, хотя та по-прежнему вызывала в ней невольный трепет. Старуха не
преминула ловко воспользоваться этими ростками доверия. Она стала внушать бедной
девушке желание узнать будущее - вернейший способ окончательно расстроить
рассудок и сломить силу духа. Эйлси принялась разъяснять предзнаменования,
истолковывать сны, а возможно, прибегла и к другим плутовским средствам,
которыми мнимые приспешники дьявола одурачивали и запугивали свои жертвы. В
обвинительном акте против Эйлси Гурли (отрадно знать, что эту старую каргу
судили, приговорили к костру и сожгли на вершине Норт-Берика по приговору
специальной комиссии Тайного совета) среди прочих преступлений я нашел
упоминание о том, что она с помощью дьявола показывала некоей знатной девице
обручение ее жениха, находившегося тогда в чужеземной стране, с другой женщиной.
Но в этой, как и в некоторых других частях обвинения, имена и даты, по-видимому,
намеренно изменены; возможно, из уважения и заинтересованным лицам. Во всяком
случае, совершенно ясно, что Эйлси Гурли не могла разыграть такую комедию одна,
полагаясь только на свою ловкость или плутовские проделки. Как бы то ни было,
вся эта ворожба произвела свое пагубное действие на больной рассудок Люси: она
сделалась еще раздражительнее, здоровье ее день ото дня ухудшалось, она стала ко
всему безучастной, мрачной и подавленной. Сэр Уильям, догадываясь о причинах
этой перемены, решился, наконец проявить какое-то подобие власти, что дотоле
было ему не свойственно, и потребовал прогнать Эйлси Гурли. из замка. Однако
тетива была спущена, и стрела по самую бородку вонзилась в бок раненой жертвы.
Вскоре после ухода Эйлси Гурли родители приступили к Люси с требованием
дать ответ Бакло.
- Я знаю, - сказала она с живостью, удивившей ее родителей, - небо, земля
и ад ополчились на мой союз с Рэвенсвудом. Но я связала себя словом: я не могу
нарушить его и не нарушу без согласия Рэвенсвуда. Я должна быть уверена, -
добавила она, - что он возвратит мне свободу или, если угодно, откажется от
меня. Мне безразлично, как это будет. Когда уже нет бриллиантов, не все ли
равно, в каком футляре они хранились.
Это был
...Закладка в соц.сетях
