Жанр: История
Ламмермурская невеста
...е недели получить ответ. Я не стану
требовать от лорда-хранителя немедленного решения.
- Но, может быть, лучше подождать... подождать несколько недель до
возвращения леди Эштон? Когда матушка познакомится с вами и поближе узнает вас,
я уверена, она одобрит мой выбор. Но вы совсем незнакомы, и потом эта древняя
вражда между нашими семьями...
Рэвенсвуд устремил на Люси пристальный взгляд, словно желая проникнуть ей
в душу.
- Люси, - сказал он, - ради вас я нарушил страшную клятву, отказавшись от
планов мести, которые долго вынашивал в своем сердце. Я принес эту жертву вашей
красоте, еще не зная вас. В ночь после погребения отца я отрезал у себя прядь
волос и, предав ее огню, дал зарок мстить его врагам и преследовать их, пока моя
злоба не испепелит их как огонь и не развеет их прах.
- Какой грех давать такую клятву! - прошептала Люси, бледнея.
- Да, грех, - ответил Рэвенсвуд, - но было бы еще большим грехом исполнить
эту клятву. Ради вас я отрекся от преступных замыслов, хотя вначале сам не
сознавал, что было тому причиной, и только увидев вас снова, я понял, как велика
ваша власть надо мной.
- Зачем вы вспоминаете об этом сейчас? Зачем говорите мне о ненависти,
когда только что говорили о любви, заставив поверить искренности вашего чувства?
- Я хочу, чтобы вы знали, какой ценой я плачу за вашу любовь и что я
вправе рассчитывать на вашу верность. Я не говорю, что принес вам в жертву честь
нашего рода, последнее оставшееся нам достояние, я не говорю этого и не думаю
так, но, что скрывать, люди будут обвинять меня.
- Так вот какова ваша любовь! О, как жестоко вы поступили со мной! Но еще
не поздно: если наше обручение роняет вашу честь, я возвращаю вам слово. Будем
считать, что между нами ничего не было сказано. Забудьте меня. Я тоже постараюсь
забыть вас.
- Вы несправедливы ко мне, Люси! Клянусь всеми святыми, вы несправедливы
ко мне. Если я упомянул о том, какой ценой приобрел я вашу любовь, то лишь для
того, чтобы доказать вам, как она дорога мне, и скрепить наши клятвы еще более
крепкими узами. Вы должны знать, от чего я отрекся ради права называть вас своею
и как буду страдать, если вы покинете меня!
- А почему я должна покинуть вас? Что дает вам право подозревать меня в
неверности? Неужели моя просьба отложить объяснение с отцом? Я дам вам любые
клятвы, Эдгар. В них нет нужды, но, если это может развеять ваши подозрения, я
готова.
Рэвенсвуд каялся, молил о прощении и даже опустился на колени, стараясь
загладить свою вину. И Люси, столь же добрая, сколь и прямодушная, простила ему
обидные сомнения. Эта случайная ссора кончилась тем, что влюбленные обменялись
залогом верности - обычай, доныне сохранившийся в народе: переломив золотой, от
которого отказалась Элис, они разделили его между собой.
- Клянусь никогда не расставаться с этим залогом любви, - сказала Люси и,
обвязав лентой половинку монеты, надела ее на шею, прикрыв сверху платком. -
Разве что Эдгар Рэвенсвуд потребует обратно свой дар. Но пока я ношу его у себя
на груди, мое сердце не будет принадлежать никому другому.
Рэвенсвуд тоже произнес торжественные заверения, пряча вторую половинку
поближе к сердцу. Тут они заметили, что за разговором время промчалось
незаметно, а их долгое отсутствие могло вызвать неудовольствие, а возможно, даже
тревогу в замке. Они встали и только собрались покинуть источник, явившийся
безмолвным свидетелем их взаимных клятв, как вдруг в воздухе просвистела стрела
и вонзилась в ворона, сидевшего на сухой ветке соседнего дуба. Птица пролетела
несколько ярдов и упала к ногам Люси, обрызгав кровью ее платье.
Люси вскрикнула, а Рэвенсвуд, пораженный и разгневанный, огляделся кругом,
отыскивая стрелка, так нежданно и некстати показавшего им свое искусство. Тот не
заставил себя долго ждать и тотчас сам явился перед ними. Это был Генри Эштон,
выбежавший из чащи с луком в руке.
- Я знал, что напугаю вас, - расхохотался мальчик, - вы так увлеклись
разговором, что ничего не слышали. Жаль, что птица не шлепнулась вам на голову!
О чем это Рэвенсвуд говорил с тобой, Люси?
- Я говорил вашей сестре, что вы сущий бездельник: заставляете дожидаться
вас столько времени, - ответил за Люси Рэвенсвуд, чтобы дать ей время оправиться
от смущения.
- А зачем вам было ждать меня? Я же сказал вам, что собираюсь с Норманом в
обход Гейберрийского участка, и просил вас проводить мою сестрицу домой. Мы
ходили не меньше часу, не пропустили ни одного оленьего следа, ни одной
отметинки, а вы, ленивый пентюх, прохлаждались тут подле Люси.
- Пусть так, мистер Генри, - перебил его Рэвенсвуд. - Но как вы
оправдаетесь передо мною в убийстве ворона? Вам известно, что вороны находятся
под особым покровительством лордов Рэвенсвудов, и убить одну из этих птиц в
присутствии Рэвенсвуда - значит накликать беду? Вас следовало бы примерно
наказать.
- Так и Норман говорит. Он провожал меня сюда и, когда мы были на
расстоянии выстрела от вас, заметил ворона и сказал, что никогда не видел его
так близко от человека. Норман говорит - это не к добру, потому что ворон -
ручные, конечно, не в счет - самая дикая птица. Тогда я подкрался поближе и...
з-з-з... спустил тетиву-и вот попал! Что, разве плохой выстрел? А ведь я почти
не стрелял из самострела - раз десять, не больше.
- Отличный выстрел, - подтвердил Рэвенсвуд. - Из вас выйдет прекрасный
лучник, если вы будете упражняться.
- Так и Норман говорит. Да, я не виноват, что мало стреляю из лука. Будь
моя воля, я бы его из рук не выпускал. Только отец и учитель не очень-то
довольны, да и мисс Люси туда же, дуется, хотя сама способна целый день
просидеть у колодца, любезничая с красивым молодым человеком. Можете мне
поверить: я раз двадцать заставал ее за этим занятием.
При этих словах мальчишка взглянул на сестру и внезапно заметил, что его
злословие действительно задевает ее, хотя не понимал, почему и как больно он ее
ранит.
- Ладно, Люси, не печалься! Если я сказал что-нибудь лишнее, могу взять
свои слова обратно. К тому же какое мастеру Рэвенсвуду дело до твоих
поклонников, будь их у тебя хоть целая сотня.
Вначале Рэвенсвуду очень не понравились эти речи, но, как человек
благоразумный, он принял их за пустую болтовню избалованного мальчишки, который,
желая уязвить сестру, ищет местечко почувствительнее. Хотя Эдгар не легко
поддавался новым впечатлениям, так же неохотно QH расставался и со старыми.
Вздорные шутки Генри заронили в его сердце подозрение. Что, если его помолвка
принесет ему одно унижение? Что, если его, как это делали с поверженным врагом
на триумфе в Риме, сначала выставят напоказ, а затем повлекут прикованным к
колеснице победителя, не знающего иных помыслов, кроме удовлетворения своего
честолюбия? Безусловно, у него не было никаких оснований для подобных мыслей, и
нельзя даже сказать, чтобы он хотя бы на мгновение отнесся к ним серьезно. И
разве мог он, встречаясь взглядом с чистыми лазоревыми глазами Люси, питать
малейшее сомнение в искренности ее чувств! Но гордость и бедность сделали
подозрительным сердце человека, которому при более счастливых обстоятельствах
было бы недоступно столь низкое чувство.
Когда они достигли замка, то увидели, что сам сэр Уильям Эштон,
встревоженный их слишком долгим отсутствием, вышел им навстречу.
- Если бы мою дочь, - сказал он, - сопровождал другой человек, не
доказавший столь блестящим образом свою готовность защищать ее от опасности, я
бы очень беспокоился и, наверно, уже послал бы слуг на розыски. Но в обществе
мастера Рэвенсвуда, я уверен, ей ничто не грозит.
Люси начала было оправдываться, но, чувствуя себя виноватой, смешалась и
замолкла. Рэвенсвуд, пытаясь выручить ее, хотел привести какую-нибудь важную
причину опоздания, но тотчас запутался, подобно тому как человек, вытаскивая
товарища из трясины, нередко увязает сам. Трудно предположить, чтобы смущение
наших влюбленных ускользнуло от зорких глаз искусного юриста, имевшего
обыкновение, как в силу привычки, так и по роду своих занятий, исследовать все
уголки человеческого сердца. Но сейчас он предпочел ничего не замечать. Он хотел
связать Рэвенсвуда по рукам и ногам, самому же остаться совершенно свободным. Он
ни разу даже не подумал, что его дочь может нарушить все его планы, влюбившись в
молодого человека, которому, по замыслу лорда-хранителя, она должна была
вскружить голову. "Впрочем, - рассуждал он сам с собой, - если Люси увлечется
Рэвенсвудом, а леди Эштон решительно воспротивится этому браку, можно будет
съездить с девочкой в Эдинбург или даже в Лондон, подарить ей мантилью из
брюссельских кружев и найти любезных кавалеров. Их сладкие речи быстро изгладят
из ее памяти образ человека, о котором ей лучше будет позабыть". Таковы были те
меры, к которым лорд-хранитель собирался прибегнуть в случае неудачи, а так как
он был почти уверен в благополучном исходе своего предприятия, то скорее
поощрял, нежели осуждал мимолетную, как ему казалось, склонность дочери к
Рэвенсвуду. К тому же, пока молодые люди гуляли в парке, он получил письмо, с
которым спешил теперь ознакомить Рэвенсвуда.
Как раз в это самое утро скороход доставил лорду-хранителю письмо от
приятеля, упомянутого нами выше, того самого, который, не жалея сил, тайком
сколачивал партию патриотов под предводительством самого страшного противника
сэра Уильяма, деятельного и честолюбивого маркиза Э***. Этот весьма полезный
приятель немало преуспел в переговорах с сэром Эштоном: не то чтобы он добился
от хитрого вельможи благосклонного ответа, но, во всяком случае, был выслушан им
со вниманием. Когда он Доложил об этом маркизу, тот ответил странной французской
поговоркой: "Chateau qui parle, et femme qui ecoute, l'un et l'autre va se
rendre" [Замок, вступающий в переговоры, и женщина, выслушивающая признание в
любви, весьма близки к тому, чтобы сдаться (франц.)]. Государственны! деятель,
молча выслушивающий предложение о смена правительства, по мнению маркиза, мало
чем отличался от замка, вступившего в переговоры с неприятелем, или красавицы,
внимающей словам любви. Маркиз решил ускорить захват крепости, именуемой лордом
- хранителем печати.
Поэтому к посланию друга и союзника маркиза Э*** было приложено его
собственное письмо, в котором он откровенно предлагал без всяких церемоний
заехать в замок Рэвенсвуд. Друзья как раз направлялись на юг страны и могли
ехать туда любой дорогой; трактиры была отвратительны; с одним из
путешественников сэр Эштон состоял в давней дружбе, с другим, хотя и находился в
менее близких отношениях, был, однако, достаточно знаком, чтобы это посещение не
вызвало подозрений и не дало пищи для пересудов тем, кто пожелал бы приписать
его политическим интригам. Сэр Эштон ответил немедленным согласием, однако про
себя он решил не делать ни единого шагу далее, чем того потребует разум под
каковым лорд-хранитель понимал собственные интересы.
Два обстоятельства были ему особенно на руку: присутствие Рэвенсвуда и
отсутствие супруги. Пользуясь пребыванием Рэвенсвуда в его доме, лорд-хранитель
надеялся предупредить всякую возможность опасных враждебных действий со стороны
молодого человека, которые тот мог бы предпринять против него под
покровительством маркиза. С другой стороны, теперь, когда он намеревался
прибегнуть к тактике промедления и оттяжек, Люси подходила ему как хозяйка дома
куда больше, чем ее гордая своенравная мать, которая, несомненно, постаралась бы
расстроить его политические планы. Он принялся уговаривать Рэвенсвуда остаться
до приезда родственника и без труда преуспел в этом, так как после объяснения у
источника Сирены молодой человек уже не испытывал желания немедленно покинуть
замок. А Люси и Локхард получили указание заняться - каждый в своих пределах -
необходимыми приготовлениями для приема гостей с таким блеском и роскошью, какие
по тем временам были совершенно необычны для Шотландии.
Глава XXI
Морал
Сэр, там ждет вельможа,
Прибывший только что.
Оверрич
Ввести немедля
И делать, что скажу я...
Готова ль музыка, как я велел,
Его приветствовать?
"Новый способ платить старые долги"
Несмотря на все свое благоразумие, обширные юридические познания и богатый
жизненный опыт, сэр Уильям обладал некоторыми такими чертами характера, которые
скорее были под стать трусливому и вкрадчивому выскочке, пробивающему себе
дорогу в свете, чем могущественному сановнику, каким он теперь стал; эти черты
изобличали врожденную мелочность ума, хотя и изрядно образованного, и плебейскую
сущность души, хотя и тщательно скрываемую. Он любил окружать себя роскошью, но
не потому, что в силу привычки роскошь сделалась для пего необходимостью, а
скорее потому, что для него она все еще имела прелесть новизны. Он сам входил во
все хозяйственные подробности, и Люси вскоре пришлось увидеть, как краска стыда
заливает щеки Рэвенсвуда всякий раз, когда ее отец принимается в его присутствии
обсуждать с Локхардом или даже с экономкой такие мелочи, на которые в знатных
домах не принято обращать внимания, ибо считается, что они сами собой
разумеются.
- Я охотно извиняю волнение сэра Уильяма, - сказал однажды вечером
Рэвенсвуд, когда лорд-хранитель вышел из комнаты. - Посещение маркиза -
большая честь, и ею нужно дорожить. Но, должен сознаться, я устал от этих
мелочных забот по поводу буфетной, кладовой, чуть ли не птичьего двора, - они
просто нестерпимы. Право, я предпочитаю бедность "Волчьей скалы" богатству замка
Рэвенсвуд.
- Однако, - возразила Люси, - только обращая внимание на все эти мелочи,
отец и приобрел те владения.
- ...которые мои предки потеряли, потому что не обращали на них внимания,
- докончил за нее Рэвенсвуд.
Пусть так! И все-таки носильщик всегда останется только носильщиком, даже
если за плечами у него мешок с золотом.
Люси вздохнула. Она ясно видела, что ее возлюбленный презирает манеры и
привычки ее отца - ее лучшего друга и покровителя, чья нежная любовь столько раз
утешала ее, вознаграждая за неласковое, пренебрежительное отношение матери.
Вскоре молодые люди убедились, что на этом разногласия их не кончаются. В
те смутные годы религия, этот ведичайший источник мира на земле, была так дурно
и ложно понимаема, что ее обряды и догматы оказались предметом нескончаемых
споров и жесточайших распрей. Лорд-хранитель, принадлежавший к партии вигов, сам
собой разумеется, исповедовал пресвитерианство и время от времени находил нужным
проявлять даже больше рвения к делам своей церкви, чем, быть может,
действительно чувствовал. Его дети, конечно, были воспитаны в то же вере.
Рэвенсвуд, как известно, принадлежал к Высокой, или епископальной, церкви. Он не
упускал случая указать Люси на фанатизм ее единоверцев, а она, со своей стороны,
хотя и не говорила об этом прямо, но давала почувствовать, что ей ненавистно
вольнодумство, которое она привыкла считать неотъемлемым свойством англиканской
церкви.
По мере того как молодые люди ближе узнавали друг друга, любовь их не
только не уменьшалась, но, напротив, все больше усиливалась, однако к их
чувствам примешивалась некоторая горечь. Несмотря на всю свою любовь к
Рэвенсвуду, Люси испытывала перед ним какой-то страх. Он обладал душой более
возвышенной, более гордой, чем все те люди, с кем ей до сих пор приходилось
встречаться; его мысли отличались большей страстностью и свободой, и он открыто
презирал многие понятия, в которых она была воспитана. Со своей стороны,
Рэвенсвуд видел, что у Люси крайне мягкий, уступчивый нрав и что она легко
поддается - по крайней мере ему так казалось - влиянию окружающей ее родни. Он
чувствовал, что ему нужна жена с более твердым харакром, способная идти с ним
рука об руку навстречу бурям так же смело, как и при попутном ветре. Но Люси так
искренне была ему предана, она была так прелестна, так нежна и добра, что, как
ни хотелось ему видеть в пей больше твердости и решимости, как ни сердился он
порой на нее, видя ее чрезмерный страх, что любовь их может открыться до
времени, - он тем не менее чувствовал, что ее мягкость, порою граничившая со
слабостью, делает ему еще дороже это существо, отдавшее себя под его
покровительство и вверившее ему свою судьбу на радость и горе. Словом, его
чувства к Люси в такие минуты вполне можно было описать прекрасными словами
нашей бессмертной Джоанны Бейли:
О ты, нежнейшее созданье,
Которое когда-либо цеплялось
Побегами своими за скалу,
Прильнешь ли ты ко мне?
Я - грубый, жесткий,
Но полюби меня, и я отвечу
Тебе всем сердцем, честным и правдивым,
Хоть знаю, что совсем не подхожу
К столь нежному и кроткому созданью.
Таким образом, самое различие их характеров, казалось, должно было в
какой-то мере упрочить их любовь. Возможно, узнай они друг друга раньше, прежде
чем в порыве страсти связали себя нерушимой клятвой верности, Люси, быть может,
страшась Рэвенсвуда, никогда бы его не полюбила, а он, со своей стороны, приняв
мягкость и податливость ее характера за недостаток ума, счел бы ее недостойной
своего внимания. Но они поклялись любить друг друга, и Люси теперь боялась
только одного - чтобы ее гордый возлюбленный не раскаялся в данном им обете, а
Рэвенсвуд - чтобы в его отсутствие или в случае возможных препятствий покорная
Люси, поддавшись уговорам и настояниям своих близких, не отреклась отданного ему
слова.
- Ваши опасения напрасны, - сказала она однажды, когда он, случайно
проговорившись, высказал ей свои сомнения. - Зеркало, что отражает на своей
поверхности один предмет за другим, сделано из твердых материалов: стекла или
стали; а вот мягкий воск навеки сохранит отпечаток дотронувшейся до него руки.
- Это поэзия, Люси, - ответил Рэвенсвуд, - в поэзии же много вымысла, а
иногда и лжи.
- В таком случае позвольте мне сказать вам честной прозой, - возразила
Люси, - что хотя я никогда не выйду замуж без согласия родителей, но никакая
сила, никакие уговоры не заставят меня отдать руку другому, если только вы сами
не откажетесь от ваших прав на меня.
У влюбленных было много времени для подобных разговоров. Генри редко
досаждал им своим присутствием Если он не сидел за уроками, с величайшей
неохотой слушая учителя, то наслаждался обществом лесников и конюхов, с
удовольствием внимая их наставлениям. Что же касается лорда-хранителя, то он
проводил утро в кабинете, просматривая корреспонденцию, с тревогой обдумывая
разного рода известия, поступавшие со всех концов страны, касательно ожидаемых
изменений в шотландской политике, взвешивая силы партий, готовящихся принять
участие в борьбе за власть. Остальное время дня он занимался тем, что отдавал,
отменял и вновь отдавал распоряжения, делая необходимые приготовления к приему
маркиза Э***, приезд которого уже дважды откладывался из-за каких-то весьма
важных обстоятельств.
Поглощенный этими разнообразными политическими и хозяйственными занятиями,
он, по-видимому, не замечал, что его дочь и Рэвенсвуд стали неразлучны. Зато
соседи, которым всегда до всего есть дело, заметили это и осуждали опрометчивого
отца, допускавшего чрезмерную близость между молодыми людьми. Легкомыслие сэра
Уильяма можно было оправдать только тем, что он предназначал их друг для друга.
На самом же деле он стремился лишь выиграть время, пока не выяснится, как далеко
простирается интерес маркиза к делам молодого родственника и что, в сущности,
тот сможет сделать для Эдгара. До выяснения же этих двух вопросов лорд-хранитель
твердо решил любыми средствами сохранить за собою свободу действий. Но, подобно
многим коварным людям, он горько обманулся в своих расчетах.
Среди лиц, особенно сурово порицавших сэра Уильяма Эштона за то, что он
дозволяет Рэвенсвуду так долго жить в его доме и ухаживать за мисс Люси, был
новый лэрд Гернингтон и его верный оруженосец и собутыльник, уже известные
читателю как Хейстон из Бакло и его приятель капитан Крайгенгельт. Бакло наконец
получил в наследство огромное имение своей зажившейся двоюродной бабки и
значительный капитал в придачу; он тотчас выкупил родовое поместье (по имени
которого продолжал называть себя), хотя капитан Крайгенгельт; предлагал ему
выгоднейший способ помещения денег финансовое предприятие некоего Лоу, слух о
котором как раз докатился до Англии, и предлагал немедленно отправиться для этой
цели в Париж. Но Бакло извлек из своих несчастий полезный урок и, несмотря на
все усилия Крайгенгельта, оставался глух к его предложениям, не имея ни
малейшего намерения рисковать недавно обретенной независимостью. Тот, кому
пришлось утолять голод овсяными лепешками, а жажду - прокисшим вином, заявил он,
кто вынужден был спать в тайнике замка "Волчья скала", тот на всю жизнь научился
ценить хороший стол и мягкую постель и уж наверняка постарается впредь не
нуждаться в чужом гостеприимстве.
Итак, на первых порах надежды Крайгенгельта нагреть руки на богатстве
Бакло не увенчались успехом. Тем не менее он извлек немало выгод из счастливой
судьбы своего приятеля. Бакло, никогда не отличавшийся особой щепетильностью в
выборе друзей, привязался к Крайгенгельту; к тому же капитан развлекал его -с
ним можно было вместе посмеяться какой-нибудь забавной шутке, а то при случае и
над ним самим. Ради личной выгоды капитан готов был стерпеть, как говорится, "и
тычок и щелчок", знал толк во всевозможных играх и в охоте, а если лэрду
приходила благая мысль распить бутылочку (что случалось довольно часто) - охотно
разделял его общество, избавляя от тягостного удела напиваться в одиночестве.
Благодаря этим своим достоинствам Крайгенгельт подолгу, чуть ли не безвыездно,
гащивал в Гернингтоне.
Ничего хорошего от их сближения нельзя было ожидать. Правда, Бакло, как
никто другой, знал характер своего приятеля и испытывал к нему величайшее
презрение, что, возможно, несколько уменьшило бы дурные последствия этой дружбы.
Но при сложившихся обстоятельствах общение со столь дурным человеком расшатало в
Бакло те добрые начала, которые были заложены в нем от природы.
Крайгенгельт не забыл, с каким презрением Рэвенсвуд сорвал с него личину
храбрости и честности, и, мечтая отомстить ему за обиду, не подвергая себя при
этом опасности, этот трусливый, но хитрый и коварный негодяй старался внушить
Бакло злобные чувства к его недавнему Другу. Он не упускал случая напомнить
Бакло об отказе Рэвенсвуда принять его вызов и всячески пытался убедить своего
покровителя в том, что ему нанесено бесчестье и что необходимо требовать от
Рэвенсвуда удовлетворения, пока наконец Бакло решительнейшим образом не приказал
ему замолчать.
- Согласен, - сказал он, - Рэвенсвуд поступил со мной не как джентльмен.
Он не имел права довольствоваться словесным ответом, в то время как я требовал
от него удовлетворения. Но он спас мне однажды жизнь, в теперь мы квиты. Бели он
заденет меня еще раз, я открою новый счет, и уж тогда его милости лучше
поостеречься!
- Еще бы! - поддакнул Крайгенгельт. - Ставлю полдюжины бордо, что если вы
будете упражняться, то уложите его на третьем ударе.
- Вы или ничего не понимаете в этом деле, Крайгенгельт, или никогда не
видели, как он фехтует.
- Это я-то ничего не понимаю? Да вы смеетесь надо мной! Правда, я не
видел, как фехтует ваш хваленый Рэвенсвуд, но я, к слову сказать, учился у мосье
Сагуна, первого maitre d'annes [Учителя фехтования (франц.)] в Париже; и у
синьора Поко во Флоренции, у мейнгера Дурхштоссена в Вене! И видел, как они
владеют шпагой!
- Не знаю, где вы там учились, - ответил Бакло. - Да и учились ли вообще?
Впрочем, если и учились, то что из этого?
- А то, что, будь я проклят, Бакло, если когда-либо видел француза,
итальянца или голландца, фехтовавшего лучше вас!
- Вы, конечно, лжете, Крайги: но я и вправду смогу постоять за себя! Я
владею рапирой, шпагой, саблей, мечом, кинжалом и палашом. А что еще можно
требовать от джентльмена?!
- Ну, в таком случае девяносто девять шотландцев из ста не знают и
половины того, что вы. Эти увальни, научившись нескольким приемам, считают, что
в совершенстве изучили благородное искусство фехтования. Однажды в Руане в
тысяча шестьсот девяносто пятом году я отправился в оперу вместе с шевалье де
Шапо, и там мы встретили трех собак Круглоголовых, трех англичан, которые...
- Ваша история длинная? - бесцеремонно перебил его Бакло.
- Это как вам будет угодно, - подобострастно ответил приживал. -Мы с ними
расправились быстро.
- Ну, так и рассказывайте побыстрее. А какая это история - веселая или
серьезная?
- Чертовски серьезная; уверяю вас, им не поздоровилось: Шапо и я...
- Ну, так и слушать не стоит! Налейте-ка лучше стакан бордо из запасов
моей покойной тетушки, упокой господь ее душу, и, как говорят добрые шотландцы:
skioch doch na skiaill [не порть попойки проповедью (шотланд.)].
- Вот точь-в-точь так же говаривал и сэр Эван Дху, когда мы с ним воевали
в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году. "Крайгенгельт, - говорил он, - вы
храбрый солдат, но у вас есть один недостаток..."
- Ну, знай он вас, как я, он нашел бы их еще двадцать. Однако к черту все
ваши рассказы. Провозглашайте тост.
Крайгенгельт встал, подошел на цыпочках к двери, выглянул и, убедившись,
что никого поблизости нет, тщательно ее затворил; затем он возвратился к столу,
надел набекрень обшитую золотым позументом шляпу и, взяв в одну руку стакан, а
другую приложив к эфесу шпаги, произнес:
- За здоровье нашего короля, что по ту сторону моря!
- Послушайте, капитан Крайгенгельт! -воскликнул Бакло. - Я не собираюсь
излагать вам свои мысли по этому поводу: я слишком чту память моей достойной
тетушки леди Гернигтон, чтобы пожертвовать ее земли и доходы на заговор против
законных властей. Когда король Иаков прибудет в Эдинбург во главе
тридцатитысячного войска, тогда я сообщу вам, что я думаю о его праве на
престол. Но я не такой дурак, чтобы лезть в петлю и рисковать своим состоянием.
Так что, ежели вам охота салютовать шпагой и подымать бокал, предлагая мятежные
тосты, ищите себе другое место и другого приятел
...Закладка в соц.сетях
