Жанр: История
Повесть о страннике российском
... же произошло в этом рейсе? — вмешался в разговор
лютеранский пастор. Он сидел рядом с хозяином и переводил ему
на немецкий язык те слова, которых комендант не понимал
по-английски. Пастор был худощав и бледен. Его бокал все время
оставался наполненным до краев. Священнослужитель притрагивался
к нему лишь для того, чтобы чуть-чуть оросить губы розовой
влагой. Католик-генерал, восседавший очень прямо и неподвижно,
изредка неприязненно косился на мелькающие по соседству черные
рукава рясы или на белоснежные ленточки галстука, ниспадающие
на грудь лютеранского пастора. Грудь самого генерала украшало
золотое шитье, и на этом великолепном фоне сияли орденские
звезды и кресты, осыпанные драгоценными камнями.
Сквозь открытое окно Баранщикову была хорошо слышна вся
эта беседа, и смысл того, о чем говорилось, делался все яснее.
Английский капитан, встречая явное сочувствие слушателей,
рассказывал: [Весь эпизод засвидетельствован английскими
источниками. Изменены лишь название корабля и фамилия
капитана.]
— В начале рейса у меня было более двух сотен чернокожих
с берегов Гвинеи... Впрочем, начну с самого начала! По прибытии
в Африку мне сперва показалось, что я вообще на сей раз
прогадал. В Дагомее, в одном лишь Порто-Ново, я застал восемь
судов — французских, голландских и наших. Чтобы не набивать
цены на чернокожих при таком обилии покупателей, я пошел к
берегам Того. Здесь я застал пятерых купцов, а в Аккру — в
стране Ашанти — прибыл седьмым! Все же я, не убоявшись
конкуренции, выторговал себе у одного туземного царька отличных
здоровенных негров, можно сказать, самый цвет всего племени.
— Что же вам помогло одержать такую победу над
соперниками? — чуть насмешливо спросил генерал.
— Мне просто повело, ваше превосходительство. Те имели
только цветные одеяла, ткани, бусы, ножи и прочие предметы,
пленительные для негритянских вельмож, а у меня оставалась
непроданной тонна вашего сахара и десятка два бочонков рома.
Получилось так, что ром и сахар смог предложить только я один,
и это решило исход моей борьбы с конкурентами. Я купил двести
одиннадцать негров, которые, в общем-то, обошлись недешево
благодаря неважной конъюнктуре. Два месяца назад я вышел с
грузом из Гвинейского залива. Скоро на борту началась какая-то
болезнь. Сначала мы не могли взять в толк, отчего они хватаются
за животы и подыхают. Потом мой помощник первым понял, в чем
дело: оказалось, что боцман недоглядел за погрузкой воды, и она
протухла в немытых бочках. Только для команды имелось несколько
бочонков свежей воды. Ну, думаем, что делать!
— Какое ужасное положение! — воскликнул пастор.
Баранщиков узнал его: это был тот самый пастор, которому
"Мишель Николаефф" принес воинскую присягу.
— Да, господу было угодно строго покарать нас за грехи...
Мы лишились нашего имущества. Я хотел спасти груз — зайти на
Бермуды и взять на борт свежей воды, — но за мной увязался
американский капер. Судно у меня, как вы знаете, исключительно
быстроходно. При хорошем ветре я делаю пятнадцать узлов...
Конечно, при такой стройности бортов трюмы не могут быть...
особенно просторными, и болезни всегда уносят пятую, четвертую,
иногда третью часть груза, зато даже от любого военного корабля
я ухожу легко! На этот же раз стояла почти штилевая погода, и
мы трое суток удирали от проклятого американца. Пришлось далеко
отклониться от курса, Бермуды остались в стороне, а мы
оказались один на один с пустынным океаном! Пробовали кипятить
тухлую воду — в камбузе стояла такая вонь, что матросов
тошнило. А хорошая вода подходила к концу. Положение
становилось безнадежным. В трюмах еще было 132 негра. Вы
понимаете? Даже по одной кружке воды в сутки это составило бы
литров шестьдесят-семьдесят, а у нас-то оставалось полтонны на
экипаж. Я вынужден был отдать команду, и матросы... выкинули
груз в море.
— Как выкинули? Их, что же, пришлось насильственно...
умерщвлять? — удивился пастор.
--Да нет, просто ночью их поодиночке выводили на палубу
и... сбрасывали в воду. Страшно обидно было, господа. Выбросить
в море 132 здоровенных гвинейских негра, из которых самый
низкорослый был всего на полфута ниже того великолепного
гвардейца, что марширует там с ружьем под нашими окнами! Да,
погиб заработок целого рейса. Страховая премия его не окупит!
— Так, так, — задумчиво проговорил пастор. — А если
представить себе страдания этих несчастных язычников! Сначала в
тесноте темного трюма, когда их товарищи и родные умирали
рядом, потом мучения жажды и наконец ужасная насильственная
смерть ночью в морской пучине... Как это жестоко!
— Новые земли требуют новых жертв. Колониям нужны
выносливые руки. Негры неприхотливы, они лучше индейцев годятся
для работы на плантациях, — проговорил комендант. — Все эти
трудности и жертвы приходится переживать и приносить во имя
цивилизации, ради будущего новых поколений белых людей, ради
наших детей и внуков, которые покорят природу и окончательно
подчинят себе низшие расы на земле.
— Господа! — пастор обвел присутствующих вопрошающим
взглядом. — Но ведь если допустить, что люди этих низших рас
тоже обладают теми же пятью чувствами, что и мы — люди белой
расы...
— В этом я не сомневаюсь, — сказал капитан убежденно. --
Они чувствуют подобно нам и даже мыслят. Но ведь и бык, и
лошадь, и собака чувствуют боль, страх, радость. Бойни Лондона
тоже могут показаться жестоким учреждением. Но скот есть скот,
созданный богом на потребу человеку, как и цветные расы
предназначены служить белому человеку. Таково божественное
предначертание, порядок, нужный для благоденствия на земле. Но,
господа, не довольно ли серьезных речей? Не соскучились ли наши
дамы?
Василий Баранщиков отошел в тень, подальше от окна. В
столовой задвигали стульями. Собеседники стоя докуривали свои
сигары и трубки.
— Так вы надеетесь получить от Ллойда страховую премию?
— спросил генерал.
— В случае каких-либо уверток Ллойда британский суд не
может отказать мне в столь справедливом иске. Я — жертва
стихий и войны. [Капитан оказался прав: герою этого
невымышленного эпизода британский суд присудил страховую
премию. Цифры, приводимые ниже, — документальны.]
— Вот тебе на! — думал Василий Баранщиков. — Чем судить
злодея за убийство ста тридцати двух ни в чем не повинных душ
— ему еще награда обещана! Уж на что в нашей России-матушке
злые помещики случаются, а такого душегуба не видывал: полторы
сотни живьем в море рыбам спустил и себя за это жалеет! Помоги
бог выбраться отсюда!
Открылась дверь на террасу. Баранщиков вытянулся и замер
на месте, взяв ружье "на караул". Увлеченные беседой господа не
обратили на него никакого внимания. Огоньки их трубок, сигар и
сигарет рассыпали в воздухе искры и при энергичной жестикуляции
чертили огненные ленточки. Воздух наполнился ароматом табака,
вываренного в меду, крепленного опием и другими снадобиями.
Английского капитана кто-то спросил о выгодах последних рейсов,
в отличие от нынешнего, неудачного. Капитан весело и с
гордостью перечислил свои недавние удачи, позволяющие спокойно
ожидать премии за понесенную потерю.
Так, в позапрошлом, 1779 году он получил восемь тысяч
фунтов стерлингов чистой прибыли на продаже 270 черных рабов,
доставленных в Америку. В прошлом, 1780 году заработал 5700
фунтов, продавши 250 негров "неважной упитанности и здоровья".
Предпоследний его рейс дал 1308 фунтов прибыли — он продал
сахарным плантаторам на Кубе негритянских женщин и ребятишек,
приобретенных почти бесплатно: в глухом африканском порту в
Камеруне этих женщин удалось обманом заманить на корабль. Им
обещали показать женские безделушки и украшения, будто бы
приготовленные для продажи.
— Как священнослужитель, я позволю себе спросить вас,
мистер Уильям, — обратился к капитану пастор. — Наш капрал
сказал, будто с вашего корабля высажено несколько закованных в
цепи людей. Кажется, они... не цветной расы. Не мятежники ли
они? Заблудшие души нуждаются в слове божьем. Наверно, это
преступники с континента?
— Увы, господин пастор, они из моей команды. Я и на этом
терплю убыток. Повторяю вам: этот рейс принес мне одни
неприятности. Эти люди — завербованные шотландцы и ирландцы.
Как обычно, я согласился перевезти их бесплатно через океан,
используя в пути как низших матросов. Здесь же хозяева
плантаций берут вновь прибывших на работу, а расплачиваются со
мною. У нас цена на это твердая: за доставку сто фунтов — ведь
мы кормим этих бедняг в дальнем пути! — а плантатор получает
белую рабочую силу сроком на семь лет.
Баранщиков прислушался внимательно. Он знал, что такие
сделки английских капитанов с английскими же бедняками обычны и
что даже есть название для этих перевезенных через океан белых
рабов: кабальные слуги. Обычно ни один не выживает страшных
семи договорных лет. Ведь с ними обращаются более жестоко, чем
со скотом. Скот — пожизненная собственность хозяина.
— Но за что же их заковали в цепи? — продолжал
расспрашивать капитана пастор.
— За то, что вели себя на борту как сумасшедшие, когда
матросы сталкивали негров с корабля. Один, ирландский детина,
здоровенный как лошадь, призывал на мою голову такие проклятия,
будто я действительно поступал бесчеловечно, а не спасал свою
команду. За подстрекательство негров к бунту, а матросов к
неповиновению мне пришлось повесить ирландца на рее. Ну а
остальным мы надели прочные браслеты. Теперь они присмирели,
поняли наши порядки! Завтра вы их посмотрите. А если не
подойдут — я с выгодой уступлю их джентльменам на Ямайке --
там очень, очень не хватает рабочих рук.
— Нет, зачем же везти их на Ямайку! — поспешно вмешался
комендант. — Завтра мы поглядим их, может быть, и сторгуемся с
вами. Хотя лично я, капитан, всегда предпочитаю негров.
Чернокожие прекрасно переносят здешний климат и способны
день-деньской работать под нашим солнышком. Белый этого не
вынесет не то что семь лет, а и семь месяцев!
Тут к джентльменам, увлеченным деловой беседой, явился
дворецкий, чтобы от имени прелестных и скучающих дам напомнить
господам о вещах более привлекательны, чем служебные тяготы,
торговые убытки и мертвые рабы. Мужчины спохватились, побросали
свои сигары и трубки и шумно двинулись назад, в комнаты. Вскоре
послышались звуки настраиваемых инструментов. Потом приятный
женский голос запел песню на испанском языке. Пела красивая
донья Мария, супруга испанского генерал-губернатора и
коррехидора большого соседнего острова Пуэрто-Рико.
Баранщиков, тяжело потрясенный всем услышанным, продолжал
расхаживать перед окнами опустевшей столовой. Когда же наконец
сменят? Завтра снова вставать с рассветом на постылую службу.
Ну и порядки! Оказывается, чтобы обрабатывать земли, украденные
у индейцев, нужно в Африке воровать негров. А коли не удается
обманом заполучить их на корабль, то сотни людей покупаются за
несколько бочонков рому?
Василий уселся на скамью под пальмой, сбросил треуголку и
поставил ружье между коленями. Ночевать под открытым небом ему
здесь еще не случалось, и он видел южное ночное небо только со
двора казармы. Тут, в прекрасном саду комендантского дома,
тропическая ночь раскрывалась перед ним во всей своей красоте.
В лунном свете серебрились гладкие пальмовые листья, на песке
широких дорожек лежал причудливый теневой узор; сквозь кроны
пандановых деревьев мерцало теплое звездное золото, а самый
воздух, горячий, недвижный и пряный, словно был настоян на
цветах и травах.
Но красота этой природы нынче не успокаивала
растревоженной души подневольного, утомленного человека. Он был
простым российским мещанином, не водил знакомства с учеными,
образованными людьми, умел только читать и писать и сызмальства
верил тому, что слышал в сладкогласных церковных проповедях. Он
боялся греха, помнил про совесть и дружелюбно относился к людям
с иным цветом кожи, чем его собственная. Теперь он понял, во
что может жадность превратить человека, какое зло человек может
сотворить другому ради наживы, барыша, корысти.
Борясь с дремотой, Василий думал о том, что и сам он
недавно приплыл сюда на невольничьем корабле, где тоже была
противная тухлая вода, оставлявшая во рту ощущение слизи, а не
влаги. А если бы датский капитан просчитался в Копенгагене на
парочку бочонков, и его, Василия Баранщикова, вместе с
шестеркой товарищей по трюму поволокли бы ночью к борту,
столкнули в море, и он сам следил бы гаснущим взором за
исчезающими парусами, за кормовым огоньком из капитанской
каюты? И черная вода матово светилась бы под луной... А потом
рассек бы волну треугольный акулий плавник...
Вдруг усталый часовой встрепенулся, мгновенно отрезвев от
дремы: что-то зашуршало в кустах сада. В следующий миг две
темные тени мелькнули почти рядом с Василием, проскользнули
через дорожку, по которой только что вышагивал часовой
Баранщиков.
Караульщик привскочил со скамьи. Кто это? Воры?
Злоумышленники? Что ему делать? Стрелять? Вон, вон они, эти
двое, еще раз промелькнули в отдалении под лунным лучом.
Василий поднял ружье...
А может это... кто-нибудь из черных невольников пытается
спастись бегством? Комендантский сад выходит одной стороной к
морю, вернее, к нависающим над морем скалам. Внизу полоска
колючего кустарника, дикого кампешевого дерева, потом — песок
и море. Если перебраться через ограду, спуститься со скалы...
Слева есть бревенчатый причальный пирс, нынче там привязана
большая лодка с корабля "Песня ветра". На такой лодке можно
добраться до другого острова... Может, таков именно план
беглецов? Нет, не выстрелит по ним "часовой Мишель Николаефф"!
Он даже положил ружье на скамью.
Несколько секунд Василий прислушивается, задерживая
дыхание. Из далекого конца темной садовой аллейки в чуткой
тишине залитого луной сада еле уловимо доносится слабый
металлический звон. Значит, беглецы в кандалах? Они перелезают
через садовую ограду и звякают цепями! Может, это бежали узники
с корабля "Песня ветра"?
Где-то в стороне послышался прерывистый собачий лай.
Хриплый задыхающийся голос выкрикнул проклятие. Наверху, у
знакомого здания гауптвахты, бухнул выстрел: на берегу ему эхом
ответил второй. Нет сомнения: бежал кто-то из тех, кого
звуки набата: ударили в колокол на церковной колокольне.
В ту же минуту со ступеней террасы сбежал в сад
взволнованный майор. Он держал в руке пистолет. По ногам
коменданта била длинная шпага. За ним высунулись из дверей еще
чьи-то испуганные лица. В доме вскрикивали женщины. Важный
испанский генерал, сияя расшитой грудью, вышел на террасу
следом за хозяином. Кругом бежали, топали, кричали.
— Где часовой? — со злобой орал комендант, потрясая
пистолетом и всматриваясь во тьму. — Огня! Часовой! Николаефф!
Ду тойфель, ферфлюхте хундезэле!
Удерживая на сворках здоровенных датских догов, к террасе
подбежали вооруженные матросы. Один быстро доложил коменданту,
что следы беглецов привели сюда, прямо в сад. И тут, в свете
фонарей, майор заметил Баранщикова, с ружьем в руках, у
скамейки.
— Где они пробежали по саду? Говори, негодяй, говори,
русская собака: куда пробежали эти висельники?
Один из поводырей собак уже склонялся над присыпанной
песком дорожкой. Псы яростно зарычали, порываясь вперед.
— Вот следы! — крикнул поводырь. — Они пробежали здесь!
— Они пробежали здесь! — завопил комендант. — Здесь? В
полусотне шагов от часового? Негодяй! Почему не стрелял,
собака! Почему не поднял тревогу! Люди! Взять у него ружье,
арестовать, запереть у меня в каменном чулане! Когда схватим
беглецов — я найду ему наказание. Вперед, к морю! Иначе те
удерут на какой-нибудь лодке к испанцам или англичанам. Вперед,
вперед! Ловите их, держите!
Баранщикова обезоружили, связали и бросили в темный чулан
под надежный замок. Лишь наутро Василий узнал, что беглецам
удалось овладеть лодкой и покинуть бухту, но добрались ли они
до другого острова или корабля, спаслись или погибли — то
господи веси!
Во всяком случае, на острове погоня окончилась
безрезультатно, и, когда Василия привели на допрос к
коменданту, прямо в столовую, настроение майора было не из
веселых. Здесь уже находились и английский капитан, и важный
испанский генерал. Дамы, умиравшие от любопытства, не были
допущены в комнату, но они тихонько наблюдали всю сцену с
террасы сквозь тюлевую завесу.
Комендант смотрел на Баранщикова снизу вверх.
— Что ожидает солдата, который нарушил первый долг
часового? — грозно спросил комендант. — Ты не мог не видеть и
не слышать беглецов. Значит, ты помог им?
Василий счел за благо притвориться непонятливым.
— Не разумею, ваше благородие. Нихт ферштейн! Беглых --
никс видел. Никс слышал. Далече они были. Темно.
Комендант поморщился.
— Он отпирается? Притворяется, что ничего не видел? Так?
— Так точно, ваша милость! — подтвердил капрал, который
привел Василия на допрос.
— Мне ясно, что он помог беглецам скрыться. Он не стрелял
и дал возможность им удрать. Может быть, еще дорогу им показал?
Во всяком случае, он недостоин звания датского солдата. Он
заслуживает каторги, не так ли, ваше превосходительство?
Испанский генерал еще выше поднял нос и надменно кивнул.
— Капрал, уведите его на гауптвахту и... вы понимаете
меня, гм, хорошенько там его... Вон!
Когда Баранщикова увели на истязание, красивая генеральша
подошла к мужу.
— Скажите мне, друг мой, какое наказание ждет этого
большого солдата? У него такие печальные глаза. Его повесят?
— Нет, наверное, не повесят, но... полсотни розог он
испробует, а потом — каторга, моя дорогая. Его продадут, чтобы
возместить затраты по вербовке. Может быть, галеры... Или
рудники...
— Супруг мой, угодно ли вам исполнить одну просьбу вашей
жены?
— Разумеется, моя дорогая. Все, что в моих силах!
— Купите этого солдата, сеньор! Мне, право, жаль его. Он
так ревностно вышагивал целый вечер, все дамы любовались этим
часовым. Мы устроим ему... кухонную каторгу в нашем доме,
сеньор! Купите его, этого большого руса!
— Но, моя дорогая, кухонная каторга в вашем доме...
боюсь, это не то наказание, которое желал бы для провинившегося
наш любезный хозяин!
— Если моему супругу и повелителю будет угодно, то и
кухонная каторга, как всякая другая, не будет особенно сладкой,
пока... вина его не искупится.
— Но, говоря серьезно, дорогая Мария, за такого силача
этот датский комендант заломит цену... гм...
— Сеньор! Не скупитесь! Просьба вашей супруги...
— Молчи, плутовка! Ты знаешь, что против такой улыбки я
бессилен. Господин майор! Извольте назначить цену за этого
московита. Я решил купить его.
Обрадованный майор все же счел своим долгом предупредить
соседа, что солдат Николаефф и сам склонен к побегу, и
ненадежен как надзиратель.
— Мне нужен кухонный слуга для тяжелых работ в доме.
Насчет побега — не тревожьтесь, от нас не убегают! Благоволите
назначить цену, сеньор комендант.
— Полагаю, ваше превосходительство, что он будет счастлив
столь благоприятной судьбе и станет... трудиться за двоих.
Угодно ли вам, ваше превосходительство, уступить мне за этого
великолепного московита... парочку широкоплечих негров из ваших
нынешних гребцов. Я любовался ими! Нам здесь нужны черные руки,
ваше превосходительство, очень нужны. И, хотя цены на негров в
настоящее время как будто падают... Ведь их стали теперь возить
не только англичане, но и американцы... хэ-хэ-хэ, я бы, из
желания угодить вашему превосходительству и в то же время не
упустить из виду интересов нашей компании, счел бы такой обмен
справедливым для обоих сторон, не так ли?
— Испанский дворянин не торгуется с соседом, когда речь
идет об исполнении прихоти дамы, сеньор! — важно сказал
коррехидор Пуэрто-Рико, обрадованный, что не нужно платить
наличными за нового слугу. У его превосходительства спеси было
больше, чем наличного золота в атласных карманах!
Пуэрто-Рико
Опять корабль, ветер в парусах, шлепающие удары волн в
корабельную грудь. С борта генеральской яхты Василий Баранщиков
наблюдал за выходом в море "Песни ветра". Оба корабля
одновременно покидали бухту Святого Фомы. Яхта пошла к острову
Пуэрто-Рико, "Песня ветра" некоторое время держалась на
параллельном курсе.
Привычным, уже опытным матросским взглядом глядел Василий
Баранщиков на ее стройные мачты, упруго несущие белую громаду
парусов — грота, марселей, брамселей, триселей и кливеров;
прикидывая в уме соотношение парусов и ширины судна, он дивился
непривычной быстроте хода английского корабля, будто летевшего
по воле. "Песня ветра" была новейшей постройки, но в этом
изящном, стройном судне угадывалось что-то зловещее. Чудилось
даже, что ветром доносит с него запах человеческих тел, пота,
мочи, пропитавшей самое дерево бортов...
Отсалютовав яхте, "Песня ветра" переменила курс, и вскоре
белое пятнышко ее парусов исчезло за горизонтом.
Новый владелец "Мишеля Николаева", испанский генерал и
губернатор острова Пуэрто-Рико, торопился домой. Яхта шла на
всех парусах. Генерал знал толк в мореходстве и видел, с какой
ловкостью управляется с парусами новый матрос.
— В море он был бы нужнее, чем на кухне у сеньоры! --
подумал генерал и вспомнил о предостережении датского майора.
— Чтобы из головы этого сильного московита изгнать всякую
мысль о побегах, придется дону Мануэлю принять меры сразу по
приезде, а то... ищи потом ветра в поле. Рабов, черных или
белых, равно как и рабочий скот, принято клеймить. Гм!
Заклеймить такого молодца?.. Что ж, за него отдано два негра, а
это около ста британских фунтов стерлингов, и он нужен для
хозяйства...
Путь, который другие корабли проделывали за трое суток,
легкая генеральская яхта оставила за собой в два дня и одну
ночь. Перед наступлением второй ночи с корабля стали видны
вершины высоких гор острова Пуэрто-Рико. Ранним утром яхта
бросила якорь в бухте города Сан-Хуан — губернаторской
резиденции.
Прибытие генеральской яхты было встречено пушечным
салютом. Белый катер с красной полоской по ватерлинии и
двенадцатью гребцами птицей полетел к яхте, четко развернулся
перед трапом, быстро пришвартовался, и на палубу поспешно
взбежал испанский офицер в треуголке. Он отсалютовал шпагой
генералу и галантно раскланялся перед его супругой.
Уже сходя по трапу на катер, генерал вполголоса сказал
офицеру, указывая на нового матроса, который в тот миг крепил
цепь на кнехтах:
— Дон Мануэль, возьмите-ка этого молодца на ночь в
кордегардию, пока он без клейм. Ему надо отбить охоту к новым
морским путешествиям, понимаете? Два дня назад, у датчан, он
помог скрыться каким-то беглецам. Позаботьтесь, сеньор, чтобы
все было сделано быстрее. Потом ему найдется работа в моем
доме.
Катер отвалил. В ожидании, пока решится его судьба,
Василий Баранщиков рассматривал с палубы город и порт. Ему
пояснили, что Пуэрто-Рико по-испански значит "богатый порт". И
впрямь, здесь все крупнее, богаче, разнообразнее, чем на
датском острове.
Уже не уютный городок Святого Фомы, а большой,
существующий почти три столетия город — Сан-Хуан ди
Пуэрто-Рико. Не маленький форт, а внушительная крепость царит
здесь над берегом. Вместо одной лютеранской кирки здесь
вздымаются колокольни нескольких церквей и католического
собора. Горы уходят вершинами в тучи. Полоса взморья, обшитая
кружевом пены, простирается на десятки верст. А за этой полосой
тянутся плоские предгорья с огромными плантациями сахарного
тростника, кофе, табака, пряностей. Здесь тоже ощущается в
воздухе густой и терпкий запах диковинных растений. Он манит
путника своей новизной, но Василию Баранщикову он уже в
тягость. Ему милее дымок от березовых дровец, холодное дыхание
зимней Волги поутру и теплый дух печеного хлеба, чуть
слежавшегося сенца... Россия! Нет ничего дороже и милее!
Никакие пальмы, ничье небо, самое голубое и ласковое, не
заменят тебя русскому сердцу!
После ночи в камере гарнизонной кордегардии Баранщиков был
выведен доном Мануэлем на утренний свет божий и зажмурился от
яркого солнца. Казалось, оно раскаляло добела все вокруг --
площадь, изгороди, стены, крыши. Указывая дорогу московиту, дон
Мануэль только подбородок вскинул, не удостоивши Василия даже
словом.
Идти пришлось недалеко, в губернаторскую канцелярию,
которая занимала красивое здание с колоннами и закрытым, в
испанском вкусе, — перенятом, впрочем, у мавров, --
двором-патио. Здесь, в здании канцелярии, их уже поджидал
писец, еще какое-то духовное лицо в монашеской сутане и трое
весьма угрюмых людей, одетых в черное. Писец и монах держали
под мышками по тяжелой книге.
В глубине закрытого двора, под особым навесом, Баранщиков
заметил жаровню с потухшими углями, похожую на те горны,
которыми в России пользуются кузнецы на ярмарках и ба
...Закладка в соц.сетях
