Жанр: История
Повесть о страннике российском
... переходы. Прекратились и случайные
заработки, приходилось частенько пробавляться подаянием.
"Многие не отвергали моего прошения, кто пищей, а иные
деньгами", — вспоминал впоследствии российский странник.
Так дошел Василий Баранщиков до уманских владений графа
Потоцкого. Под вечер спросил у встречного украинца, что за село
впереди, получил ответ:
— Ладыжинка, на ричцы Ятрани стойить, а до Уманимиста ще
двадцять верстов.
Начинало смеркаться, моросил холодный дождик. Василий
присматривался к хатам, нет ли где дымка из трубы. Опыт давно
научил Василия не искать пристанища у богатых. Поэтому и здесь
постучался он в окошко, затянутое бычьим пузырем вместо стекла.
Пожилая крестьянка впустила его в дом, где Василий поздоровался
еще с двумя женщинами, видимо матерью и сестрою хозяйки.
Мать была очень стара, обеим сестрам перевалило давно за
сорок.
— Ты блызэнько стань, божа людыно! — зашамкала старуха,
порываясь встать с лавки, задвинутой за стол. — Часом нэ в
Билу Цэркву ты зибрався?
Василий помнил наизусть курьерскую маршруту. Он
подтвердил, что дня через три, четыре доберется и до Белой
Церкви.
— Ой! — закричала старуха дочерям. — Вы чулы? Що я вам
казала, дурни дивчата? Дочекалысь, дочекалысь заступныка.
Садовить вэчэряты господню людыну. Це вин, вин, Ивана Гонты
ридна дытына...
Обе дочери только хмурились и отмалчивались. А старуха,
отпихнув стол, выбралась из-за него и бестолково суетилась в
горнице.
Одна из сестер не выдержала:
— Та посыдьтэ вже, мамо, нэ хвылюйтэсь за доброго
чоловика!
Незаметно она указала гостю на мать и покрутила пальцем
около виска, дескать, не в своем уме старуха. А та все
старалась поцеловать у странника руку, тащила его под икону в
красный угол и вдруг, словно вовсе позабыв о чужом человеке в
доме, притопнула босой ногой, развела руками и запела, хрипло,
низко:
А нам сотнык Гонта папир от царыци дав,
Та й давшы, нам всим в голос сказав:
Що царыця кошовому звэлила так служыты... [Подлинная песня
гайдамаков в 1768 году.]
Седые волосы женщины выбились из-под платка, глаза дико
сверкали, она была страшно и жалка в своих отрепьях, босая, с
костлявыми жилистыми руками. Приплясывая, она все ковыляла на
глинобитном полу и вдруг, споткнувшись о домотканый половик,
упала с жалобным криком. Дочери подхватили старую, поднесли к
печи и приподняли на высокую лежанку. Кое-как утихомирив
безумную, они укрыли ее ветошью, и старуха, всхлипывая и
кашляя, уже не порывалась больше вставать. Наконец она и вовсе
затихла.
Старшая дочь, Мотря, поправила фитилек у лампадки,
добавила в нее гарного масла и собрала ужинать. За едой Василий
спросил тихо:
— Кого она так ждет? За чьего сына меня посчитала?
Сестры переглянулись, вздохнули. Младшая вышла проведать
скотину. Встала Мотря.
— Про цэ пытаты нэ трэба. Нэ слухай ты ии, нэбогу. Розума
вона лышылась, колы батька нашого, чоловикив и трех братив...
— Голос женщины осекся. Она принялась убирать со стола посуду
и ложки, не глядя на своего гостя.
Василий тоже отошел от стола, перекрестился на икону и
поклонился хозяйке.
Он уже понял, что судьба привела его в семью, тяжко
потрясенную огромной, непоправимой бедой. А женщина опять
заговорила:
— Звидци в одну маты ходыла. Тамо, в Кодни, суд ишов, та
нэ пустыв ии до сэбэ пан рэгимэнтар Стемпковский. Всэ бачыла
вона своимы очима, и як тила их рубалы, и як вишалы. Ивану
Гонти дванадцать рэмнив жывого тила выризалы, на чотырнадцять
шматкив тило разрубалы, и в чотырнадцяты городах на высэлыцю ти
шматкы попрыбывалы. С того часу убогою стала...
— Мотря, а... за что так-то...?
Василий заглянул в глаза крестьянке Мотре. Они казались
бесцветными, будто вылинявшими, как ее старая плахта.
— Для чого пытаешь? Чого прычэпывся? Ты що, з нэба
звалывси чи вчора родывся? Лягай на лавку, спаты пора, кожух
тоби дам, а пэрыны для гостэй нэ прыпасла.
Женщина сердито гремела рогачами, пролила воды на пол,
ополаскивая глиняную миску, в сердцах швырнула на лавку
овчинный тулуп, и вдруг, разрыдавшись в голос, сама упала на
эту постель:
— Господы! До якого часу усэ цэ тэрпиты? Нэмае сылы
бильшэ. Всэ сама та сама... Сама и за худобою, сама в поли, и в
город на ярмарок и хатусоломою крый, и за дровамы... Хиба цэ
жиночэ дило? Пятнадцять рокив так мучусь!
Василий подошел, тронул женщину за плечо.
— Не плачь, Мотря! Желаешь, я тебе какую хочешь мужицкую
работу в хате сроблю? Только скажи, чего робить.
— А що робыты? Наробыш ты! А завтра сусиды скажут: Мотря
москаля приворожила. Ида подобру, коли ты — божа людына.
Нашого горя ложкою нэ вычерпаешь, нэ вэчэря!.. Звидкы ты, бог
тэбэ знае!
— Издалече. С Волги-реки, слыхала?
— И ты про нашого Гонту не чув, а мы вашого Пугача знаем.
Вин, Пугач, на Волге вашых панив пугав, а в нас тут Зализняк та
Гонта шляхту рубалы...
Отходчиво бабье сердце! Только что ругала Мотря "божьего
человека", чуть со двора не погнала, а прошло полчаса, отлегло
от сердца, и — нет уже ни ожесточения, ни злости! Когда
вернулась в горницу младшая сестра, Мотря долго мешала ей
уснуть — все говорила да говорила, толкуя страннику о
наболевшем, о горькой своей крестьянской доле... Вот что узнал
от нее, а потом и от уманских жителей Василий Баранщиков.
Лет за семнадцать до его прихода в село стояли на
Правобережье русские войска. По просьбе польского короля и
сейма царица Екатерина прислала войска в Польшу, против
фанатиков-конфедератов, захвативших город Бар близ турецкой
границы. Поэтому и конфедерация стала называться Барской.
Участвовали в ней крупнейшие польские феодалы-магнаты и их
приверженцы. Они объявили войну сейму и королю, России и
"диссидентам", то есть инакомыслящим, всем некатоликам, жившим
в Польше. Наиболее рьяно они стали преследовать православных, а
православным было все украинской крестьянство в Польше.
Конечно, смысл этих религиозных преследований заключался
не том, чтобы просто заменить церкви костелами, а попов --
ксендзами. Паны-конфедераты хотели обратить закабаленных ими
крестьян в католичество, чтобы подчинить своему духовному
влиянию, сделать покорными, отвлечь от братской России, где
православие было государственной религией. Украинские крестьяне
надеялись на воссоединение с Россией и упорно отказывались от
католичества. Конфедераты стали карать сопротивляющихся с
небывалой жестокостью — убийствами, грабежами, пытками, вплоть
до сожжения людей заживо. Эти бесчинства панов и шляхты вызвали
взрыв народного негодования. Сотнями стекались в леса
крестьяне-беженцы, жители сожженых конфедератами сел, беглые
казаки, украинцы — солдаты польских войск и милиции,
дезертировавшие от своих начальников. Прослышав о готовящемся
восстании, прихлынули в Польшу отряды казаков из Запорожской
Сечи. Тем временем сейм и король обратились к Екатерине за
помощью против конфедератов и повстанцев.
Собирал силы восставших бывалый запорожский казак Максим
Зализняк в Мотронинском лесу. Отряды крестьянско-казачьих
партизан получили название гайдамаков. Переполнилась чаша
народного гнева! В троицын день, "освятив ножи" в лебединском
монастыре, гайдамаки выступили в поход против панов!
И тут, после первых побед восставших, в дело тайно
вмешались польские иезуиты и подлили масла в огонь с целью
натравить крестьян на тех, кто мог бы стать их союзниками.
Иезуиты изготовили фальшивую "царицыну грамоту", в которой
Екатерина будто бы призывала украинский народ истребить на всем
Правобережье поляков и евреев. И когда украинская крестьянская
война — гайдамацкая "калиивщина" разгорелась, когда угнетенный
народ ответил кольями на жестокости шляхтичей-конфедератов,
подложный манифест ослепил обездоленных: пожар крестьянской
войны охватил не одни панские поместья. Запылали беззащитные
неукрепленные местечки и городки Правобережной Украины,
полилась и невинная кровь польских горожан и крестьян,
местечковых еврейских жителей, ремесленников, мелких торговцев.
Хитроумная иезуитская провокация — распространение подложного
манифеста — отводила удар от виновников панов на головы
польско-еврейского трудового люда, то есть на тех, кто мог быть
заодно с восставшими. Так иезуиты сеяли рознь между населением
Речи Посполитой, старались породить у поляков ужас перед
Россией и вызвать ненависть к ней. Не скоро поняли люди эту
подлую иезуитскую хитрость, поверили в "папир от царыци"!
Главный отряд Зализняка вышел из лесу в апреле 1768 года,
прошел с боями Медведовку, Жаботин, Смелу, Черкассы, Корсун,
Канев, Богуслав, Каменный Брод, Лисянку. В июне отряд подступил
к Умани. Город бы сильно укреплен и оборонялся казацкой
воинской частью — надворной милицией, созданной воеводой
Салезием Потоцким. Обороной города руководил губернатор
Младанович. Старшим сотником в этой конной части служил любимец
воеводы, красавец и силач Иван Гонта, крестьянский сын из села
Россошки в уманском имении Потоцких. Молодые шляхтичи,
заискивавшие перед воеводой, завидовали успехам Гонты и
недоверяли ему, а Салезий, восхищенный удалью Ивана, осыпал его
милостями.
Когда гайдамаки Зализняка приблизились к Умани, навстречу
им губернатор выслал из города-крепости отряд милиции под
командованием Гонты. И увидел Иван Гонта перед собою толпу
земляков и единоверцев, босых, вооруженных кольями, оборванных
и полуголодных. По ним нужно было стрелять, их нужно было
рубить саблями во имя защиты польских панов и шляхты. Тут
встретился с командиром надворных казаков и сам Максим
Зализняк. Он показал Гонте "папир от царыци" и спросил:
— Против кого идешь, Иван, и кого защищаешь? Гляди,
казак, бумагу — видишь, нас сама царица российская против
панов послала? Русские войска недалеко, они придут нам на
помощь. Одумайся, Гонта, прежде чем родную кровь прольешь!
И не поднял Гонта меча против крестьян и гайдамаков, а
занес его над головами шляхтичей. Он повернул свой отряд и сам
вместе с Зализняком двинулся против укрепленной Умани.
Три дня кипел непрерывный бой. Из города били пушки
картечью, ружейные стволы слали пулю за пулей в ряды
наступающих. Но яростный порыв восставших был сильнее смерти, и
пали укрепленные пригороды Умани. Город остался без воды.
Дравшиеся на бастионах утоляли жажду не водой, а вином, и,
пьяные, падали в рукопашном бою. Губернатор Младанович после
перехода казаков на сторону атакующих растерялся и считал
сопротивление безнадежным. Обороной командовал талантливый
инженер Шафранский, сумевший вооружить мужчин-евреев, беженцев,
искавших спасения в городе. Они мужественно сражались и
погибали с оружием в руках. Тем временем покинула город и еще
одна группа "защитников" — немецкие кавалеристы. Из Пруссии
прибыли в Умань "для ремонта", то есть для покупки лошадей,
немецкие офицеры и солдаты. Расквартированные в городе, они
отказались защищать жителей и тайком улизнули сквозь пролом в
стене, не обращая внимания на просьбы губернатора поддержать
оборону города.
На третьи сутки осады окончились у горожан пушечные
заряды. И атакующие ворвались в город, вместивший всех беженцев
с огромной территории Волыни и Подолии, Началась расправа. [В
уманской резне, по свидетельству великого украинского поэта
Тараса Шевченко:
"Не отвел мольбою гибель
И ребенок малый,
Ни калека и ни старый
Живы не остались".
Поэма "Гайдаки"] Вместе с жестокими панами погибли многие
из тех, от кого восставшие могли бы получить помощь и поддержку
в борьбе против угнетателей.
К победителям со всех сторон продолжали стекаться
крестьяне-повстанцы. Теперь и Гонта показывал им "папир от
царыци". Максим Зализняк был провозглашен гетманом. Он надеялся
отвоевать у панов всю Правобережную Украину и воссоединить ее с
Россией. Ивана Гонту он назначил полковником уманской казачьей
части.
С тревогой наблюдала за событиями на правом берегу Днепра
российская императрица Екатерина. Напуганные паны слали к ней
гонцов и курьеров. Страшась крестьянской войны по соседству,
царица вняла мольбам шляхты о помощи против гайдамаков: она
объявила, что не призывала народ к восстанию, и приказала своим
войскам в Польше подавить его. Генерал Кречетников отправил в
Умань полк донских казаков под командованием полковника
Гурьева. Крестьяне и вожди восстания были уверены, что полк
явился на помощь народу против панов, на защиту правого дела.
Вышло иначе: Кречетников и Гурьев заманили вождей гайдамаков в
ловушку и схватили их. Максима Зализняка, как русского
подданного, равно как и других запорожцев, судили русским
судом, били батогами, клеймили и сослали в Сибирь. А Ивана
Гонту с товарищами, всего около девятисот человек, выдали
польским панам.
Два года заседали комиссии и суды во главе с региментарием
паном Стемпковским. Народное возмущение они залили морем
народной крови. Казнь Гонты по жестокости превзошла все, что
знала история палачества. Он же и с эшафота проклинал народных
мучителей и встретил смерть как истинный герой. Много песен
сложил о нем украинский народ, и долго еще ходила в народе
легенда, будто остался у Гонты сын, и должен он прийти в Белую
Церковь и снова собрать народ против панов...
— И твой муж, и батька, и братья — все были с ними? --
спросил Василий у Мотри.
— А як же! — отвечала та с гордостью. — Пидэш коло
Умани, то сам побачышь, дэ Зализняк и Гонта з нашымы хлопцямы
гулялы... Ну, трэба спаты, Васылю. Завтра иды з богом!
На другой день Мотря проводила Василия Баранщикова в
дальнейший путь. Минуя Умань, Василий видел следы разрушений,
хотя городские бастионы были давно восстановлены. С некоторыми
жителями города он разговаривал. Опасливо озираясь,
рассказывали ему горожане о пережитых треволнениях. Приметы
недавних событий узнавал теперь Василий на каждом шагу.
В Белой Церкви на речке Рось он тоже встретил радушный и
дружеский прием. Ему пришлось задержаться там — починить обувь
и одежду перед морозами, у добрых людей в баньке попариться, а
за это по хозяйству помочь своим благодетелям.
Прошел листопад, зима была уже на пороге. И вот в начале
ноября 1785 года, после долгого пешего пути, увидел усталый
странник придорожный шлагбаум и казенную избу на форпосте...
Граница государства российского!
Комендант пограничного форпоста в старинном городке
Василькове, основанном на реке Стугне еще князем Владимиром,
секунд-майор [До 1797 года офицеры, имевшие чин майора,
подразделялись на две степени: премьер-майор и секунд-маор.]
Стоянов заметил из окошка своей крошечной канцелярии чужого
человека, одетого очень странно. Одежда его состояла из
удивительной смеси греческих, молдаванских и русских вещей. Вел
себя этот чудак тоже не обычно: отбежав от дороги с
разъезженными колеями и подмерзшей лужей, он бросился ничком на
бурую, посеребренную инеем траву, вытянул руки и прижался лицом
к холодной земле, словно обнимая ее.
Стоянов долго ждал, пока пришелец поднимется. Но тот не
скоро воротился на дорогу; приподнявшись с земли, он минут пять
молился, стоя на коленях, часто осеняя себя крестом.
Секунд-майор приказал солдату-писарю, находившемуся в другой
комнате:
— Петрович! Ну-ка сходи приведи ко мне этого богомольца.
И крестится, и поклонами только что лба не расшибает, а сам
больно на турчина смахивает. Черный, словно голенище, и башка,
видать, недавно брита была. Давай-ка его сюда!
Странник назвался второй гильдии нижегородским купцом
Баранщиковым Василием, а пашпорт предъявил на имя Николаева
Мишеля, да и не один пашпорт, а два, на языках гишпанском и
венецианском.
Все это лишь усилило подозрение секунд-майора. Оба
паспорта он отобрал, коротко допросил Баранщикова — Николаева,
покачал головой и велел писарю перебелить протокол, потому что
от обилия в нем иностранных слов, наименований стран, городов и
морей у секунд-майора в глазах зарябило. Затем он распорядился
кликнуть двух солдат. Придирчиво осмотрев их выправку,
треуголки, косицы, мундиры, сапоги и скомандовав "на караул!",
прочитал им приказ — доставить задержанного в Киев, в военную
канцелярию наместника, генерал-поручика Ширкова.
Отправив конвой, секунд-майор пошел к себе на квартиру в
городок, велел подать обед, доставленный из трактира (комендант
был вдов), и за неимением других слушателей рассказал денщику о
приключениях купца Баранщикова. Солдат слушал с превеликим
вниманием и подобно начальнику своему качал головой, а на
вопрос: "Как полагаешь, много ли в гистории сей он наврал?" --
отвечал резонно: "В Киеве небось разберутся, каких кровей он,
однако, ежели и вполправды токмо гистория сия, и то удивления
достойна, тем паче, что прелестями чужими человек пренебрег и
домой возвернулся".
— Так ты почитаешь его заслуживающим похвалы? — спросил
комендант.
— Так точно, ваше благородие, — убежденно отвечал
денщик, принимая тарелку. Комендант не высказал окончательного
суждения о купце-страннике, отослал солдата на кухню и задремал
в кресле с потухшей аршинной трубкой между коленями.
Однако через два дня, когда конвоиры вернулись в
Васильков, секунд-майор понял из их устного доклада, что
правитель киевского наместничества генерал-поручик Ширков
отнесся к Баранщикову именно так, как предвидел денщик.
Наместник выслушал Василия с большим интересом и оценил его
возвращение на родину как патриотический поступок. Он
собственноручно подписал ему российский паспорт и на дорогу
пять рублей золотом пожаловал. Оба же заграничных паспорта,
отобранных у купца, и протокол допроса, снятого секунд-майором
Стояновым на Васильковском форпосте, генерал Ширков велел
отправить почтой правителю нижегородского наместничества Ивану
Михайловичу Ребиндеру, генерал-губернатору, орденов российских
кавалеру.
Васильковский комендант выслушал конвойных во дворе. Во
время доклада он сосредоточенно жевал сухую травинку.
— Стало быть, его превосходительство отпустил нижегородца
домой?
— Так точно, ваше благородие, и чертеж-маршруту выдать
приказал ему. Напоследок сказывал нам нижегородец-купец, что
домой пойдет через Нежин и Глухов — до Орла, там — до Москвы.
А уж от матушки, от белокаменной, до Нижнего — через
Владимир-град стольный, да через, как его... Муром, что ли...
Оттуда ему недалече, от Мурома-то.
— Гм, — сказал комендант. — Сколько ж ему туда пешим
добираться от нас?
— Шагать он горазд, за ним не угонишься, ваше благородие,
да одна беда; денег у него маловато. Где заработает, а где и
попросит. Домой-то без гроша в кармане прийти тоже несподручно.
Потому, месяца три ему шагать.
— Ну, ну! — задумчиво протянул комендант и вдруг строго
посмотрел на одного из солдат. — Вот штык у тебя, Пономарчук,
ржавый и кокарда не чищена. Непорядок!.. Так, говорите, дойдет
нижегородец за три месяца домой?
— Беспременно дойдет, ваше благородие! — в один голос
отвечали оба служивых.
Заимодавцы и должник
Старая посадская сплетница Домаша и жена торговца рыбой
Фекла — ближайшие родственницы заимодавцев Василия
Баранщикова, сгинувшего банкрута. Феклин муж давал ему сорок
пять, Домашин сын, купец Иконников, сто рублей. Да еще купчиха
Федосова за ним шестьдесят целковых числит.
Домаша и Фекла задумали доброе богоугодное дело: зайти к
соседке, нищей вдове Баранихе, подсказать ей, что у Федосовой,
купчихи, муж вот-вот преставится. В синем федосовском доме за
церковью Спаса гробовщики с утра все крыльцо истоптали --
заказа ждут, мерку снимать. Должно, в скорости плакальщицы
потребуются, сама-то купчиха не горазда в голос выть, да и
некогда ей, баба хитрая, в деле поболе старика своего смыслит,
уж который год за него в лавке стоит. Люди состоятельные,
достаточные, похороны будут большие, на весь посад. И лучше
Баранихи нет во всем околотке плакальщицы. Баба извелась, ее
хлебом не корми — дай повыть, а дома-то нельзя, потому
ребятишки еще малые, одному восемь, другому семь, — уж больно
пугаются, как завоет по этому, по пропащему своему Василию. Так
уж пусть сходит к Федосовой-то, душу отведет, в голос
наплачется, и бабе облегчение, и ребятишкам, глядишь, с поминок
кутьи принесет.
Теперь только двое мальцов у бабы осталось,
меньшинького-то в запрошлом году господь прибрал, померло дите
от глотошной. В нищете такой — бабе облегчение, а она, дура, с
неделю ревела, да не напоказ для соседей, а потихоньку, сами
слышали! Уж скоро седьмой год пойдет, как Василий пропал,
ограбили его, вишь, на ярмонке пьяного, потом было одно письмо
из нерусской земли и — поминай как звали. Небось и косточки
сгнили. А уж баба измучилась, двоих растя! Сперва было братья
помогали, Баранщиковы, потом один уехал, другой помер --
осталась баба ни с чем...
...Марья Баранщикова уже два года как заколотила двери ко
двум большим комнатам, бывшей гостиной и спальне их с Василием,
и перебралась в столовую, рядом с кухней и чуланом. Теперь в
этой столовой лавка колченогая, стол да Марьина кровать,
прикрытая вместо одеяла старой попоной от Савраски: уж и дух-то
конский давно из нее вышел. Ребятишкам в кухне на печи тряпье
стелет. Весь дом отапливать — где дров возьмешь, тем более,
дом починки требует, из щелей ветры дуют. В горнице марьиной ни
рушничка цветного, ни скатерки, ни занавески на обледенелых
окнах, но у порога — мешок старый, ноги вытирать: пол, хоть и
некрашеный, выскоблен, как лавка в бане. В красном углу икона,
благословение родительское, и лампада теплится вечерами. Да
ноне масло гарное на исходе, днем приходится гасить лампаду, а
то ночью, впотьмах, больно страшно одной.
На стене еще висит под стеклом гильдейное свидетельство
Василия от нижегородского магистрата, а на другой, напротив --
немецкая картинка под названием "От чистого сердца". Изображено
на ней, как девочка, вся в беленьком, подает из окна
милостыньку мальчику-нищему, такому чистенькому-чистенькому; а
седой дедушка-крестьянин всплакнул от умиления. Картинку эту
привез Василий жене с первой ярмарки после свадьбы, и висит она
чуть менее десяти лет, потому что нынче, 23 февраля, ровно
десять лет, как Марья на "сговоре" впервые поцеловалась с
Василием. Свадьбу-то сыграли после вскорости... Господи, а
сейчас хоть бы горсть муки ребятишкам раздобыть, на масленой им
блинка испечь! Разве позовет кто в доме убраться, полы мыть или
стирать... Да вот, слышно, идут, верно, соседки за ней! Пока
Фекла толковала Баранихе — дескать, не прозевай, ступай к
Федосовой купчихе, поклонись да подольстись, чтобы не забыла
тебя позвать, — Домаша оглядывалась и принюхивалась: не пахнет
ли съестным в доме, нет ли, мол, у бабы доходу неизвестного...
Яшка с Колькой, худые, всклокоченные, так и стреляют глазищами
с печи, бесенята! Что из них будет с безотцовщины-то?.. Хоть и
небаловный Марьины ребята, не попрошайки, не воришки, а чему
доброму из нищеты такой вырасти? Да и за самой, за вдовой-то,
глаз да глаз нужен! Худа и бледна Марья, а все еще хороша
собою: мужики засматриваются на стройную соседку, долго ли до
греха?
Марья смиренно просит соседок посидеть еще, не уходить:
одной ей — тоска глухая, но... в горнице так холодно и
неуютно, на столе — шары гоняй, с печи, рядом, голодные глаза
блестят, да и компания ли им, купчихам, нищая вдова!.. И
соседка важно удаляются, еще раз напоминая "не упустить
случая". А у Марьи на этот раз и сил-то нет идти да проситься
голосить по чужому. Может ли быть горе беспросветнее, чем ее
собственное, а и на него слез больше не остается.
Господи, еще несет кого-то во двор... Снег под ногами
скрипит, и собака соседская залилась. Это у Иконниковых... Свою
отвязала и цепь продала: нечем пса кормить стало! Осталась
пустая конура во дворе: увязался Полкан за каким-то обозом и
пропал... Или соседки возвращаются? Нет, один кто-то прошел...
Батюшки, грех какой! Никак мужчина стучится? Ну, дожила Марья
до великого сраму! Что делать-то? Опять стучит: уже посмелее да
погромче, охальник!
— Кто там? — Марьин голос выдает страх и волнение.
Господи, да еще и Яшка на беду не спит... А оттуда, снаружи,
негромко в ответ:
— Откройте, Марья Никитична! Гость к вам дальний. Или,
может, вы не одни в доме? — тогда прощеньица просим.
Да кому же это быть? Или деверь издалека...
— Мамка, открывай, стучат! Или не слышишь, мамка? Пусти
его, мамка!
Эх, была не была!..
Запоры в Марьином доме сохранились еще те, что заказывал
кузнецу Василий: задвижки пудовые, кованые, дверь дубовая,
скрепленная тремя схватками, такую и ломом не скоро отворишь!
Дескать, коли такие засовы — есть у купца в закромах что
беречь! Всем соседям видать — в достатке купец! И Марья все
годы одиночества строго блюла порядок, заведенный при муже, --
задвигала засовы. И теперь долго возилась у двери с тяжелыми
щеколдами, стараясь угадать, кто он, тот, что переминается с
ноги на ногу, поскрипывает снежком на крыльце...
Вошел, наклоня голову: ход-то черный, прит
...Закладка в соц.сетях
