Жанр: История
Емельян Пугачев
... белой краской. Кровать, ширма, стол,
скамья, табуретки. В переднем углу образ богоматери, пред ним лампадка. На
полке груда церковных книг в кожаных переплетах. Каземат плохо
проветривался, солнце здесь никогда не бывает, затхлый полумрак, холодная
сырость.
Узник среднего роста, тонок, волосы длинные, лицо необычайно бело,
болезненно, нос большой, глаза окружены нехорошими тенями, в них временами
гнев, но чаще они задумчивы. Кафтан, камзол, штаны грубого синего сукна,
чулки темные, башмаки с пряжками, на каблуках подковы.
3
Идут годы. Наступает 1759 год. Узнику девятнадцать лет. Ежегодно на
рождество и пасху к нему приходит священник, служит молебен. Узник
прикладывается ко кресту, вопрошает с жаром:
- Скажи, отец, кто я?
- Раб божий, - робко отвечает священник, торопясь уйти.
- Врешь, старик, врешь! - в безумии кричит узник. - Я принц!.. Я здешней
империи повелитель... Стой, старик!
Но священник уже успел выскочить, вбегает сменивший Шубина капитан Овцын,
с ним - прапорщик.
Узник бросается на них:
- Опять, опять игемоны?! Слуги ада... Кто я?
- Безыменный узник, - с волнением отвечает Овцын и пятится от
наступающего на него страшного и жалкого Ивана.
- Палач... Молчи!.. Я размозжу твою башку. Я задушу тебя!
- За сие ответишь, - возражает Овцын. - Тебе за это самому отсекут
голову.
Глаза узника ширятся, рот открыт, перед узником встают воспоминания.
- Голову? - подавленно и тихо переспрашивает он. - Моя голова и так давно
отрублена... Бедная голова моя... - он вскидывает широкие ладони, стискивает
ими виски и расхлябанно, шатаясь из стороны в сторону, идет к своей кровати,
с грохотом отбрасывает ногой ширму, валится на кровать лицом в подушку и
начинает выть, как зверь.
Офицер и прапорщик уходят, щелкает замок железной двери.
Сегодня первый день пасхи. Не торчать же Овцыну здесь, он ушел на обед к
коменданту. На стол вскарабкались две мыши, лакомятся едой. Вой узника
переходит в тихий плач, разрываемый истерическим повизгиванием.
Отчаяние пресеклось тяжелым сном со стоном и бредом. Но вот к узнику
возвращается сознание.
В полумраке седовласый солдат топит огненную печь, дрова трещат, стреляют
золотыми, как звезды, угольками, желтое полымя, солдат курит трубку.
- Здравствуй, солдат!.. Христос воскрес!
- Воистину воскрес, - отвечает старик-солдат, он стоит на коленях пред
печкой, мешает кочергой дрова.
- А ты что нашептываешь там? Ты что это волхвуешь? Вы все, шептуны,
смерти моей ищете... Вот я вам! - грозит узник пальцем. И затем - тихо:
- Ты пошто, солдатик, уж который год не пущаешь меня гулять?.. Все
гуляют, один я сижу.
- А вот и не правда твоя, - говорит старый хромой солдат, - здесь никто
не гуляет, здесь все сидят... Вот и я сижу. Видишь?
- А пошто же в Холмогорах гуляют, я в окно смотрел?
- То в Холмогорах, а то у нас. Ты, парень, не равняй...
- А здесь что, здесь какое место?
- Тут трущоба, мил человек, - попыхивает трубкой солдат. - Буераки да
болотина... Тут пень на колоду брешет.
- А как зовется это место? Далеко ль оно от Петербурга, от Москвы?
- Сие место зовется - пагуба... И ни Питера, ни Москвы отсель не видно.
- Врешь, солдат!.. Вижу, что врешь. Тебя тоже научили врать. А ты не ври,
ты ведь старик, - грех ведь... Я тринадцать ночей сюда ехал. А куда привезли
меня вороги мои - не вестен я. Грех вам всем будет. Все станете в аду
кипеть, а я, грешный, вкупе со Христом обрящусь. Вздуй, солдатик, фонарь:
темно здесь, мыши... Я про себя в книгах вычитал, в апокалипсисе.
И наречется имя ему "Иоанн"...
- Ха-ха, - как-то неестественно заперхал солдат стариковским смехом.
- Попал в небо пальцем... Это ты-то Иоанн?..
- Дурак! Свинья! Пошел вон, дурак!.. Меня младенчиком от матери отняли,
от отца... Я принц!.. Я император Иоанн! Вот ужо стану царем, тебе голову
ссеку! - он вскочил, разорвал ворот рубахи, пал с разбегу на колени перед
образом и, простирая руки к огоньку лампадки, кричал неистово и страшно:
- Господи Иисусе Христе, спаси меня, спаси меня! Господи Иисусе Христе!!!
В последующее время узник вел себя особенно буйно: бросался с кулаками на
капитана Овцына, швырял в него тарелками, бутылками, кричал:
"Смеешь ли ты, свинья, меня унимать?.. Я тебя сам уйму!.. Я здешней
империи принц и государь ваш!"
МЯСНИК ХРЯПОВ. "КАРЕТУ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ!"
В мае закончены все приготовления к походу в Данию. Верховые кони
государя уже были отправлены. Петр на прощание кормил их сахаром, говорил:
"Вы своими копытами будете топтать землю исконных врагов моих".
Кто же станет управлять Всероссийскою монархией в отсутствие царя?
Простонародье, купечество и все жители столицы наивно ожидали, что замест
царя будет управлять делами государства сама Екатерина. Однако все они
просчитались: по проискам голштинских своих родственников, а также Романа
Воронцова, отца "Лизки-султанши", учрежден особый совет во главе с принцем
Голштейн-Бекским Петром. Опять голштинец, опять не любимый народом немчура.
В начале июня приехал из Ростова Великого в Петербург крупный огородник
Андрей Иванович Фролов заключить сделку с двором на поставку овощей.
Остановился он у земляка своего мясника Хряпова, что снабжал двор мясом.
Поцеловались в обнимку, по-старинному, крест-накрест. Весь налитый жиром,
красный, пыхтящий мясник сказал:
- Вот и добро, Андрюша, что прибыл вовремя: завтра праздники начнутся,
три дня велено гулять. Царек наш, чтоб ему, мир с Фридрихом заключил...
Слыхал?
- Слыхал, слыхал... - ответил щупленький огородник. - Уж чего пакостней -
война не кончена, а он с врагом мир заключает. Не в большом уме царек наш...
К обеду приехал в одноколке лакей царя - рыжебородый и плешивый верзила
Митрич.
- Отпросился у царя-батюшки: "Езжай, говорит, Федор Митрич, разгуляйся".
А теперь время летнее, топить печей не надо, знай ковры выбивай да у
Лизаветы Романовны клопов шпарь... Должно, царь от голштинцев натаскал.
Митрич всегда под хмельком, дышит тяжело, с присвистом, говорит густым
басом.
Вместе с гостями сели за стол хозяйка и трое детей мясника. Старшему,
Мишке, одиннадцать лет. Но хозяин жену и детей из-за стола выгнал, - пущай
обедают в кухне, а здесь пойдут разные умственные речи, и бабе, а наипаче
ребятам, нечего уши развешивать. Хозяйка надулась, дети, уходя, заплакали: и
унижение при гостях, и зело хотелось им послушать, что будет сказывать весь
обшитый позументами, весь в медалях плешастый дядя, уж очень занятно он
рассказывает о дворце, о дворцовых людях и обычаях. Но хозяин стукнул
кулачищем в стол - и все исчезли.
Мясник Хряпов, крепостной крестьянин, плативший своему барину большой
оброк, жил богато в собственном доме на Садовой, поставлял ко двору битую
птицу, горы разных мясов, даже рыбу - иногда с тухлинкой, но чрез хорошую
взятку и тухлинка благополучно сходила с рук: "Сожрут".
Щи были жирнущие, из миски вкусный пар, подавала жирнущая же баба
Секлетинья в засаленном грязном сарафане с подоткнутым подолом.
Хотя день был будний, но весь Питер по приказу праздновал, лавки с обеда
заперты, хозяин в шелковой рубахе, волосы смазаны репейным маслом, расчесаны
на прямой пробор, свисают крышей. Из кухни несло чадом:
Секлетинья и мальчишка на посылках Колька топили сало, разливали по
плошкам: полицией велено завтра иллюминировать весь город.
Выпили смородинной по три стопки, похвалили, перешли на пиво.
Секлетинья принесла жареной телятины. Мысли у приятелей взыграли, языки
распоясались, потекла беседа. Огородник Андрей Иванович подергал черную
бородку и, поблескивая белыми зубами, начал:
- Я, други мои, ко господу прилежен и владыку нашего ростовского Арсения
<Знаменитый Арсений Мациевич, выступивший впоследствии против Екатерины и
сосланный ею в заточение. - В. Ш.> чту: справедлив и дерзновенен. И как
вышел царский указ мужиков с землей от манастырей отобрать, господи боже,
что содеялось... Мужики бросились рубить монастырские леса, сено грабить,
рыбу в святых прудах да озерах ловить... Арсений монахов выслал: "Братие,
защищай божье имущество". Куда тут!.. Мужики монахов так взлупили, едва ноги
унесли:
"Бей долгогривых по царскому приказу!" Вот вам, други мои, каков наш
царь-государь...
- А-я-яй, а-я-яй, - изумился хозяин, отирая ручником взмокшее лицо.
- И собрал нас, почетных прихожан, митрополит Арсений на первой неделе
великого поста в Белую палату. "Ну, - говорит, - православные, по милости
нового царя нам, монахам, с голоду умирать. Например, - говорит, - воевода
ростовский Петр Протасьев был распален указом царским, тотчас по всем
вотчинам монастырским опечатал все житницы, оставив меня со всем
духовенством без пропитания, всем нам идти нищими по миру. О-хо-хо,
о-хо-хо... Да этак, братия, - говорит владыка, - и турецкий султан не
поступил бы со своими подданными, как дозволил себе царь православный.
О-хо-хо, о-хо-хо... Царь жизнь нашу приводит к стенаниям и горестям..."
Тут владыка Арсений прослезился, и мы все от мала до велика заплакали.
Хозяин-мясник, слушая земляка, тоже заплакал, затряс головой и
засморкался в ручник.
- Я владыку Арсения знаю, я его знаю... Горячий, справедливый пастырь, -
сказал он и предложил выпить с горя крепчайшей тминной.
Хозяин с огородником пили рюмками, Митрич пил стаканом.
- И вот, други мои, - опять заговорил Андрей Иванович, закусывая соленым,
с чесночным духом, огурчиком, - и достает владыка из-под рясы бумагу и
оглашает жалобу в Сенат, написанную по-латынски и по-русски зело умственно и
плачевно. "Вот, - говорит владыко-митрополит, - сию бумагу острого и
высокого рассуждения я завтра же отправлю с иеросхимонахом Лукою в
Санкт-Петербург".
- Я хорошо вестен, что с сим старцем Лукою содеялось и как Петр Федорович
его обласкать изволил, - прогудел красный от лихого пития царев лакей.
- Погодь, погодь, Митрич. Дай досказать, а ежели навру, поправишь. И вот,
други мои, минуло с того времени два месяца. И возвращается из Питера наш
иеросхимонах Лука чуть жив и докладывает митрополиту ростовскому Арсению:
"Вручил, - говорит, - аз грешный оное прошение во царские его величества
руци, припав к стопам его, в Сенате, весь генералитет тут был, и
обер-секретарь с расстановкой то прошение огласил. Тогда его величество
пришли в сугубый азарт, закричали на меня гласом велиим, затопали: "Вон!
Вон, бородатый козел! В крепость! Молчать, молчать!" Меня тут сразу из
ума вышибло, покачнулся и врастяжку на пол повалился. И закатали меня за сию
бумагу острого и высокого рассуждения на шесть недель на хлеб и на воду в
Невский монастырь под караул..."
Секлетинья поросенка с кашей подала.
- А ну, расскажи, Федор Митрич, как же государыня-то молодая, она-то что?
Ведь ты денно-нощно возле царской семьи трешься, поди много знаешь.
Не таись, люди свои...
- Много знаю, да мало болтаю, - приосанился Митрич, но пьяная голова его
клонилась. - А кабы болтал, давно бы на каторге в Сибири был. - Он помолчал,
покряхтел, для отрезвления понюхал табачку. Огородник с хозяином уставились
в его усатый рот, ждали откровений. - Государыня тихо-скромно себя
соблюдает, жительствует от царя в особых покоях, а царь все с Лизаветой
Романовной... Она привязала царя-то к себе, как коня к столбу.
Все с ней да с ней блезир ведет...
- Блезир? Ишь ты, - прищелкнул языком огородник.
- А государыня по их пьяным куртагам не ходит, а сидит смирнехонько да
тихомолком дело делает.
- Тихомолком? Ишь ты...
Хозяин положил Митричу поросенка с кашей. Митрич тяжело задышал,
расстегнул пуговки штанов, принялся за поросенка.
- Да, да, - сказал хозяин. - А чем-то попахивает в воздухе
таким-этаким... Быть смуте!.. Вот только как бы государыня не сплошала и не
угодила в монастырь.
Огородник перекрестился и вздохнул. Митрич сказал:
- Не в монастырь, а похуже. Мы-то все знаем... Слуги-то все тайности
ихние больше царя знают, да молчат. Вот и я помалкиваю...
Хозяин лукаво усмехнулся, налил тминной.
- А ну, за великого молчальника, за Федора Митрича выпьем здравицу!
Выпили. Митрич, зажав в горсть бороду, таинственным шепотом сказал:
- Намеднись Лизка самого-то по щекам хлестала, три оплеухи нанесла...
Ну какой же это, к свиньям поганым, царь? Бывало, Петр Великий,
дедушка-то его, сам всех по зубам бил. Вот это царь!.. А этот хоть и внук, а
дерьмо.
Тот куст, да не та ягода. Дурак не дурак, а захлебнувшись.
- Царь! Царь! - послышались на улице резкие выкрики.
А комнату ворвались ребятишки:
- Батеньки! Царя везут!
Все бросились к окну, распахнули настежь.
- Эвот, эвот Корф катит, генерал-аншеф, полиции начальник, - тыча пальцем
в пролетевшую тройку, пояснил мясник Хряпов. - А с ним рядом на лошаденке
скачет евонный адъютант Болотов, большого ума барин.
За Корфом пронеслась другая тройка, за ней третья - пыль столбом, вслед
их взвод конных голштинцев, затем на паре гнедых в открытом лакированном
экипаже Петр с Елизаветой Воронцовой, следом за ними еще две тройки с
девицами и хохочущими офицерами, сзади опять взвод голштинских драгунов на
чистокровных скакунах. Драгуны в светло-голубых с белыми отворотами мундирах
и в больших с крагами перчатках формы Карла XII. По обеим сторонам
всполошившейся улицы бежал простой народ, громко крича кто "ура", кто
"дурак"; в воротах, на перекрестках, овеваемые облаками пыли, тоже толпились
праздные зеваки. Вдруг веселый шум толпы покрыли пронзительные озорные
голоса:
- Эй, Лизавета! Не на свое место уселась!
- Ура Катерине Алексеевне!.. Ура!!!
- Глянь, братцы!.. Новая государыня... Царская присуха...
- Га-а-а!!! А подать сюда!.. - вопила конная полиция, надвигаясь на
толпу. - Где крикуны, где они?.. Га-а-а... - улыбаясь во все лицо, не
страшно грозили полицейские нагайками.
- Ура-а!!! Ура!.. Дура-ак!..
Но все промчалось, прогремело, все заволоклось плотной тучей пыли.
Только собачий лай стоял да кибитка протарахтела сзади. На кибитке
подпрыгивает сундук, в нем что-то брякает, как сухие кости. Возница,
надвинув шляпу на глаза, постегивает лошаденок и свистит.
- А это наш Наумыч, - продирая осовелые глаза, мычит пьяный Митрич. -
Глиняные трубки за царем везет. Для раскура, значит. А царь поехал на
веселую пирушку к дяде за город...
- К принцу Жорже?
- Пошто к Жорже... К Петру Голштейн-Бекскому... У царя дядьев-крохоборов
не обери-бери...
Хватаясь за стены, Митрич едва дополз до дивана, повалился и заснул.
Хозяин сел к столу, спросил огородника:
- На много ль тысяч сделку с двором ладишь повершить?
- Да тысяч десятка на полтора, а то и больше. Ведь я первый раз здеся. У
меня на огородах капуста, лук, огурцы, морковь. Да вот второй год к кофеям
цикорий развожу, уродился добрый. А огороды у меня огромадные...
- Доведется тебе, землячок, тысчонку на смазь в дворцовой конторе
выбросить, как говорится, барашка в бумажке.
- Ой... А где мне взять?..
- А ты думал как? Ты еще, брат, вижу, не напитерился, голенький. Я дам,
ежели нет. - Хозяин принес в мешочке золото, положил на стол гербовый
вексельный лист. - Вот тебе тыща, пересчитай. А теперича давай вексель на
тысячу двести. А ты думал как? Нет, я вижу, ты вовсе даже не напитерился,
плохой из тебя купец будет, плохой... И еще вот чего, друг: празднички мы с
тобой погуляем, условие с дворцовой конторой заключишь да гони-ка ты опять в
свой Ростов, сколачивай-ка всех огородников тамошних в один кулак, вроде как
артель за круговой порукой. Я тебе помощь окажу большое дело заварить, чаю -
вы меня опосля отблагодарите.
- Какое ж дело-то, Нил Иваныч?
- А вот какое дело: на всю армию и флот соленые огурцы, да рубленую
капусту заготовлять, да грибы соленые, да яблоки моченые, дело прямо
стотысячное. На всю армию и флот! Чуешь? А то дворянчишки из своих имений
доставляют... Надо их нашему брату всех взять под ноготь: купцам торговать,
дворянам служить да войну вести... Чуешь, где ночуешь? Ха!.. Я четверых
дворянчиков, - мясом было вздумали торговать, нас, мясников природных,
хотели сковырнуть, а на-ка выкуси, - я их всех в трубу пустил, сам едва в
долговую яму не попал, да Никола-угодник спас, а их всех без порток оставил!
Хозяин захохотал; глядя на него, несмело засмеялся и гость.
- Ну, милай, - расчувствовался хозяин и обнял гостя. - Я мужик, ты из
голытьбы посадской, а вот теперя кто мы с тобой? Купцы мы!
- Так, так, Нил Иваныч, купцы.
- Я чаю, многие из мужиков ныне в купечество пойдут. А не пойдут, дураки
будут, баре задавят их капиталищем своим, хоть хозяева они никудышные, зато
капиталов много. Вот в чем суть. А мужик али, допустим, какой посадский
головастый человек, он с умом, он с опытом и работать умеет. Вот ужо я тебя
с моим закадычным другом Барышниковым сведу... Вот хват!.. Ну и хват!.. - И
хозяин пересказал гостю мошеннический случай с селедками и золотом.
- Да неужто?!
- Уж поверь!.. Сам-то он не говорит, а слушок-то катится. Ныне две лавки
имеет, Барышников-то, да трактир. Ужо сходим. Секлетинья! Полпива жбан, да
пущай хозяйка выйдет сюда.
На диване блаженно похрапывал упившийся Митрич.
Государя встретил у подъезда шестидесятипятилетний фельдмаршал принц Петр
Голштейн-Бекский со своими адъютантами-голштинцами. До прибытия царя в зале
стояло у всех угнетающее чопорное настроение: принц Петр с семейством
помещались на этикете и придворных приличиях. Но появившийся в зале
узкоплечий царь с детским лицом и задорным блеском в выпуклых глазах сразу
сбил и спесь и этикеты.
- Здравствуйте, господа! - крикливо поздоровался он, вбегая в залу.
Все изогнулись в низком поклоне. Дамы стали приседать. Кавалеры вместе с
Гудовичем и трое толстобрюхих - старый князь Никита Трубецкой, голштинцы:
генерал Шильд и полковник фон Берг - окаменело стояли навытяжку. - Фэ!
Духами воняет, как в аптеке. Теперь время военное, господа. Медам, прошу
садиться. Гудович, трубку...
И несколько десятков голландских глиняных трубок, привезенных
императором, быстро задымили. Даже те, кто сроду не курил, неумело набив
трубки кнастером и другими табаками, в угоду царю тоже зачадили, перхая и
покашливая. В зале стало как в харчевне. Голштинские мужланы то и дело
поплевывали сквозь зубы на ковры, им стал подражать и царь. Густые клубы
дыма заволокли пространство. Дамы отмахивались веерами, утыкали носы в
раздушенные платочки. А царь, как журавль, расхаживал по комнате, больше
всех дымил, улыбался, похохатывал:
- Прекрасно, прекрасно. Воин обязан курить. Все должны курить, включая
женщин... Да, да, медам! Я опубликую указ... С некурящих мужчин - штраф, с
хорошеньких женщин - фанты... - он шутил то с тем, то с другим, старца
Никиту Трубецкого похлопал ладонью по тугому животу:
- Плохо, князь, на экзерцициях стараешься, жиру много... Как на войну с
Данией пойдешь? Медам, позвольте отрекомендовать! - возгласил царь,
подталкивая чрез табачный туман только что вошедших девиц в крикливых
нарядах:
- Вот плясунья Полина, исполнит зондер-танец, вот беленькая попрыгунья
Каролиночка, по канату, как по плац-параду, ходит... Лутче князь
Трубецкого... Вот Мэри, вот Лизетт...
Развязные девчонки, подпрыгивая и посмеиваясь, приседали, вздергивали
обнаженными плечиками. Дамы, брезгливо морщась, осматривали их в лорнеты, но
сквозь дым было плохо видно.
- Откройте окна! Ради бога! Этак задохнуться можно, - взывали дамы.
Окна распахнули. В сад повалил дым, как из горящего здания. А трубки
попыхивали и попыхивали; особенно старались бравые голштинцы - их человек
двадцать - и сам Петр.
В этой бесшабашной обстановке чванливый хозяин чувствовал себя
подавленно. Хотя он и привык к беспечным фривольностям царственного своего
племянника, но... помилуйте... на что это похоже?.. В его вельможные палаты
затесались какие-то крашеные девки, какие-то... какие-то... О позор! Впалые
щеки его покрыл нервный румянец, губы дрожали. Он растерянно взглянул в
набеленное лицо добрейшей своей, расфуфыренной в пух и прах старой принцессы
- полуфальшивые бриллиантовые серьги мастера Позье тряслись в ее
оттопыренных ушах, она, лицемерно и болезненно улыбаясь немилым гостям и
императору, тоже мучительно страдала. Принц незаметно перевел ревизующий
взор в сторону иностранных дипломатов. Министры - английский Кейт и прусский
Гольц - неотрывными взглядами следили за пустоплетом-царьком, изредка
перебрасываясь между собою сухими короткими фразами и двусмысленно
подмигивая один другому.
Принц все более и более омрачался.
По блестящему паркету, по турецким коврам неслышно подскользил к нему
обер-лакей в разноцветной, как павлин, одежде.
- Ваша светлость, стол готов.
Принц приблизился к царьку.
- Государь, рад просить ваше величество и всех любезных гостей отужинать,
- громко проговорил он с кислой улыбкой.
Царь, ничего не ответив, швырнул трубку в хрустальную с бронзой вазу.
Величаво подшагав, гремя шпорами, к Елизавете Романовне, принц с
изысканной простотой предложил ей руку и вопросительно посмотрел на
императора. Тот было направился к старой принцессе, чтоб в первой паре
открыть шествие в столовую, но вдруг передумал, торопливо забежал вперед,
повернулся лицом к строившимся парам, трижды ударил в ладоши.
- Медам, мсье! Я церемоний не терплю. Стол брать штурмом. Места
взахват!.. Кто где, кто где... Бегом, ма-рш! - и, подпрыгивая на негнувшихся
ногах, побежал через комнаты в столовую, за ним стадом вся толпа.
Толстобрюхий князь Никита Трубецкой, рискуя мгновенно кончить жизнь
апоплексическим ударом, страшно пыхтя и сразу вспотев, прибежал к столу
вслед за царем вторым.
- Здесь, ваше величество! - радостно отрапортовал он, задыхаясь.
- Молодец, князь... Садись рядом!
Стол взят штурмом. Комедиантки, итальянские певицы и танцоры с наскока
усаживались возле довольного царя. Грузная Елизавета Романовна, раскачивая
наливными плечами, прибежала последней, и ей не было места.
- Гудович, встань! - скомандовал царь. - Романовна, садись. Гудович, стой
сзади нее...
- Срам, срам, - шептались дамы Трубецкая, Разумовская, Строганова, Брюс и
другие, - с кем это он нас посадил, в какой компании?.. Комедиантки и
какие-то цирюльники... Фи...
- Медам! - услыхал чутким ухом Петр. - Среди женщин нет чинов... Все
равны, все равны.
Взглянув на прусского посланника Гольца, император встал, и все вскочили.
- Прошу поднять бокал за мой комрад великого Фридриха. Ура-а! Репнин, я
назначаю тебя министром-адъютантом его величества короля Фридриха!
Волков, издать о сем указ!
Князь Репнин и Волков поклонились.
Началось пьянство и обжорство. Скуповатый хозяин принц Петр с тоской
посматривал на шумную ватагу прожорливых комедиантов: голштинцы, девчонки и
танцоры поглощали снедь и пития с аппетитом голодной саранчи.
Веселый ужин, весь в смехе, болтовне и выкриках, тянулся довольно долго.
Почти все гости, кроме фельдмаршала Миниха, кроме хитрого, все подмечающего
Гольца и некоторых чопорных дам, были довольно пьяны; даже у старца Никиты
Трубецкого по-хмельному отвисла нижняя губа. Стоявший за государем острослов
и шутник Строганов усердно подливал в бокалы царю и князю Трубецкому.
- Пей, дедушка, пей, - гримасничая и подмаргивая правым глазом, понуждал
взбалмошный гуляка-царь своего несчастного соседа.
Шум и гам - как в базарной харчевне, где гуляют дорвавшиеся до водки
ямщики.
Царь своим пронзительным криком покрывал все голоса, он нес несусветную
ахинею, мысли его путались, были сумбурны. Впрочем, его почти никто не
слушал.
- О мой Фридрих! - кричал он, путая немецкую и русскую речь, - мы скоро с
тобой встретимся... Дания будет бита! Я еще юношей с отрядом карабинеров
разогнал становище богемских разбойников... Ах, вы не верите?
- Не богемских разбойников, ваше величество, а табор мирных цыган, -
возразил ему из хмельного тумана резкий чей-то голос, похожий на голос
австрийского посла.
- Молчать, молчать! - и царь, сердито гримасничая, стал совать девчонкам
в нос перстень с портретом Фридриха. - Целуйте, поклоняйтесь!..
Встать! Впрочем... вольно. Романовна!.. В Ораниенбаум. Актеры,
медемуазель! В Ораниенбаум!.. Вы услышите там в моей персоне неплохого
скрипача. Полина, Лизочка! Ха-ха-ха... Царь ваш ох! - мелел, ох! - мелел...
- На воздух! В сад... Здесь так накурено, такая духота.
- Ваше величество, ве-великий государь, - покачиваясь и посовываясь
носом, склонился перед царем изрядно подвыпивший кутила Роман Воронцов. -
Соизвольте проследовать в сад... Там чи-чистый воздух... и... и... белая...
(Воронцов громко икнул) белая ночь... ваше величество, - он, как теленок,
облизывал толстые губы, и выпуклые глаза его были глупые, телячьи.
Куранты, вызванивая наивный серебряный мотивчик, пробили двенадцать.
Объевшиеся гости, пыхтя и шатаясь, повалили чрез веранду в сад. Впереди,
повиснув на плече Строганова, потешно семенил император.
В тихом воздухе застыла белая невская ночь. Небо на западе было еще
нежно-палевым, с перламутровым отсветом. Отраженные лучи давно закатившегося
солнца еще блуждали в онемевшем пространстве. Весь небольшой загородный сад,
огражденный чугунной решет
...Закладка в соц.сетях
