Жанр: История
Емельян Пугачев
...го, ваше величество, - ответил Яков Антипов. - Он, пьянь
горючая, на Каму нивесть зачем подался. Нешто его, Козу, удержишь?
Чай пили с каким-то ожесточением, и вскоре самовар усох. Ермилка притащил
другой - в полтора ведра - с клеймом Воскресенского завода. Стало темновато.
Зажгли в люстре восковые свечи. Разговоры не смолкали.
Старый заводской мастер, литейщик Петр Сысоев - человек высокий, со
впалой грудью, лицо сухощавое, скуластое, в небольшой темной бороде, глубоко
посаженные глаза сильно косят, он стал рассказывать о Тимофее Иваныче Козе.
История Козы такова. Он сын крестьянина Ярославской губернии. Будучи
мальчишкой шустрым и затейливым, он почасту играл со своим сверстником
барчонком, был вхож в господский дом, затем отобран от родителей и помещен в
людскую. Барчонка обучал разным наукам гувернер из отставных
офицеров-артиллеристов. На уроках всегда находился и Тимошка, барин хотел
вывести его в люди, чтобы иметь доморощенного механика, архитектора,
садовода и вообще на все руки мастера. Но выходило так, что Тимохе наука
давалась легко, а барчонок ни в зуб толкнуть. Тимоха стал по-немецки
говорить и "всю рихметику произошел". Барин, присутствуя на уроках, злился
на сына, что ничего не может усвоить, тряс его за вихры, давал
подзатыльника, а Тимоху за то, что отвечает бойко, без заминки, отсылал на
конюшню драть.
Когда Тимохе исполнилось двадцать лет, на него начала заглядываться
пятнадцатилетняя барская дочка Танечка. Однажды родители нашли у нее под
подушкой Тимохино письмо: "Ненаглядная, золотая, дорогая. Бежим, не бойся,
будет хорошо. Бери денег. Поженимся, а после заявимся к родителям. Меня
изобьют, выдерут и тебя такожде, а тут - простят. И жизнь пойдет не надо
лучше". Ну, словом, что-то в этом роде, сам Коза сколько раз Петру Сысоеву
об этом толковал. Хоть и жаль было расставаться барину с Тимохой, а ничего
не поделаешь; продал он его за хорошую цену на Воткинский завод, разлучив
дочерь свою с крестьянским сыном, а крестьянского сына с родителями его. И
заделался он на заводе подмастерьем, а через четыре года мастером. Вошел в
доверие. Хозяин послал его с железным товаром на Макарьевскую ярмарку. А в
те поры проживал в Нижнем-Новгороде великий изобретатель, механикус Кулибин,
самой государыне ведомый. Тимофей Коза направился к нему, прожил у него двое
суток, насмотрелся всяких диковин: видел он у Кулибина золотые, с гусиное
яйцо, часы, им изобретенные, дивные-предивные, еще видел "ликтрические
машины" со стеклом и трубу длиной в сажень луну рассматривать.
- Много Коза рассказывал о премудрости всякой, кою видел у Кулибина.
И книжиц охапку оттудова привез, - говорил Петр Сысоев. - Яков Антипыч,
нет ли у тебя какой из его книжек?
Антипов сходил к себе в спальню и принес в кожаном переплете измызганную
книгу: "Георг Крафт. Краткое руководство к познанию простых и сложных машин,
сочиненное для употребления российского юношества.
Переведена с немецкого языка чрез Василия Ададурова, адъютанта при
Академии Наук, 1738 год".
Книгу полистали и Горбатов, и Чумаков, и сам Емельян Иваныч.
- Ах, добро! Ах, добро!.. Замысловатая книга! - восторгался он. - И
картинки. Ну-к, а что же дальше-то с Козой?.. Толкуй, Петр Сысоев... А ты,
Творогов, нацеди-ка мне еще чашечку покрепче.
- С этих пор, - продолжал Сысоев, прищуривая то один, то другой глаз, - с
этих пор Коза полез в гору на Воткинском заводе, и его за большую цену
купили братья Твердышевы, купили и, видя в нем старание, а от сего большую
для себя корысть, в награждение дали ему вольную. И определили его на
Воскресенский завод, сиречь сюда, в помощники немцу. Старший-то из
Твердышевых, Иван Яковлич, хотя и совсем стариком сделался, а ума палата, он
пекся о процветании дела своего, и было у него устроено здесь вроде школы:
ребята обучались грамоте, штейгерскому и всякому рукомеслу. Школу вел немец
Мюллер. Только та беда, что главных секретов он ученикам не передавал, чрез
что хозяин был им недоволен. Поэтому он и Козу-то Тимофея к нему определил,
в мыслях у хозяина было немца прогнать, а Козе препоручить весь завод.
Пронюхав это, немец, проклятая душа, принялся Козу вроде как бы спаивать. И
стал Коза на работу пьяненький являться. А напьется - плачет, слезами
разливается, все Танечку свою вспоминает, забыть не может, волосы на себе
рвет. И было ему в те поры под сорок годков...
- А теперь-то сколько же? - спросил Пугачев.
- Теперича, ваше величество, к шестидесяти подходит... И образовался он
вроде как запойный: месяц работает, неделю пьет, четыре месяца на деле, два
в гульбе. До зеленого змия допивался. И чрез сие содеялся плотию немощен,
ну, а разумом, как и допреждь, крепок. Хозяин, Иван Яковлевич, зело скорбел
о нем, потому - мастер золотые руки. Ему сверхурочное жалованье шло. Одначе
он завсегда пропивался до ниточки и все Танечку свою вспоминал, еще до сей
поры жениться на ней мыслит. Мы, бывало, говорили ему: "Сдурел ты, Тимофей
Иваныч... Да твоя Танечка-то ненаглядная давно старухой сделалась, а может,
богу душу отдала". А он: "Над ней смерть власти не имеет, Танечка ко мне,
пьяному горемыке-бражнику, завсегда во образе прекрасной юницы появляется. О
мучения мои великие, о распятая на кресте жизнь моя!.." - скажет так,
схватится за голову и горько-прегорько восплачет. И нам-то досмерти
становится жаль его, и у нас-то зачинает в носу свербить.
- Скажи на милость, скажи на милость, до чего прочная любовь! - рывком
поставив на стол блюдце с чаем, восклицал Пугачев и приударил себя ладонями
по бедрам. Он вдруг вспомнил недавнюю жену свою, государыню Устью, вспомнил
Катерину, с которой слушал на Каме соловьев, вспомнил дворянскую дочь,
ненаглядную Лидию Харлову, замученную христопродавцем Митькой Лысовым, еще
вспомнил, наконец, красавицу Стешу Творогову, последнюю разлуку с ней в
Берде. Все милые его сердцу женщины пришли на память вдруг, как слетевшие с
облаков райские жар-птицы. Вихрем крутнулись в мыслях, опалили сердце и
исчезли. Пугачев вздохнул.
И все вздохнули. Под влиянием рассказа внезапно родились у всех
воспоминания о счастливых днях юности, о звездных ночах, о жарких поцелуях,
о горьких слезах, пролитых при разлуке с милой. Да, хороша незабываемая
юность, вся в цветах, вся в хмельных соках жизни! Но лучше не вспоминать о
ней - она неповторима.
Старообрядцу Петру Сысоеву даже пришла на ум старинная стихира, которую
он и произнес вслух: "Увы мне, увы мне, на горе рожденному: вот грядет
юность, за юностью младость, за младостью старость, за старостью - смерть".
После бани, после пеннику и соленой рыбки чай пили с неослабевающим
азартом и никак не могли утолить жажду. За самоваром чайничали ввосьмером,
на месте же всегда сидело только семеро, восьмой, в порядке очередности,
отсутствовал. Огромный самовар вдруг зафырчал, зашумел и неожиданно осел на
бок.
- Глянь, распаялся! - с удивленной веселостью вскричал Пугачев, ткнул
рукой в похилившийся самовар.
- Ах, беда! Должно, воды нет, - взволновался подскочивший к самовару
Творогов. Он торопливо потянул вверх крышку и вместе с ней вытащил из
самовара распаявшуюся трубу. - Ишь, ты, вся горловина рухнула...
- Вот это попили чайку! - со смешливостью и сожалением подхватила вся
застолица. - Эх, самовар жаль!
Часы пробили двенадцать, все принялись укладываться спать.
3
Выждав время, когда вокруг заснули, Пугачев оделся и вышел. Была холодная
весенняя ночь. В небе серебрился полумесяц в окруженьи ярких звезд. Плавные
очертания поросших лесами невысоких увалов и приземистых гор, чуть
охваченных голубоватым светом, мутно темнели вдали. Из двух медеплавильных
печей валили густые клубы дыма, то черного, как сажа, то желто-грязного. Из
открытых дверей и окон мастерских неслись мерные удары водяных молотов, звяк
металла, отдельные людские выкрики, да еще слышался неумолчный шум воды,
ниспадающей из обширного пруда чрез приподнятый щит плотины. Серел рабочий
поселок - большая куча хат с остроконечными кровлями. В поселке один за
другим горласто перекликались петухи. Из лесу наплывал хищный пронзительный
писк сов и всякой ночной твари.
К заводским, окованным железом воротам подходил обоз: поскрипывали
телеги, отфыркивались лошади. Забрякало железное у ворот кольцо.
Привратник прокричал:
- Кого бог дает?
Из голубоватой сутемени загалдели:
- Углежоги с угольком!.. Да още известкового камня на сорока возах.
Отворяй, Макарыч!
Ворота распахнулись. Обоз потянулся к складам, часть телег стала
разгружаться возле литейной мастерской. Старший обозный и еще два углежога
вошли в мастерскую, а вместе с ними пробрался туда и Пугачев. Он был в
будничной казачьей сряде, с простоволосой головой. Мастеровые люди -
литейщики и сварщики - за недосугом встречать с народом "батюшку" не
выходили и поэтому не знали, каков он из себя.
- Любопытствуешь, господин казак? - спросил его пожилой мастер в больших
очках с синими стеклами.
- Любопытствую, - ответил Пугачев, - из государевой армии я.
- Не заспалось, должно?
- Не заспалось, братец.
- Слых есть - быдто царь-отец самолично завод станет осматривать со всеми
нашими фабричками.
- Похоже - будет. А ты кто таков сам-то, в какой должности?
- А сам я первой руки токарь по меди, Осиноватиков. А ныне надсмотрщиком
поставлен. Я с семейством из выкликанцев, по вольному найму, из государева
экономического села. Да отойдем, казак, к сторонке, вот тут, в уголке-то,
столик мой, я тебя молоком угощу. Желаешь?
Они сели у засаленного, прокоптелого стола, возле которого тускло горел
на стене масляный фонарь, стали пить густое молоко, прикусывая ржаной
духмяный хлеб.
- Добрецкое молоко, - начал Пугачев. - Вот и коровка у тебя. Стало,
живешь в достатке?
- Две коровы, да две телки, да лошадь, ну там, овцы, свиньи, куры с
утками.
- Ишь ты! Должно, изрядно зарабатываешь?
- Да как сказать, - ответил Осиноватиков, снимая синие очки. - Нас в
семействе шестеро работников-то: я с братаном, да два сына наших, да еще
отец, да дедушка, все получаем заработку в год триста двадцать пять рублей
серебром, то есть, ежели расчесть, по пятнадцать копеек на день на
каждого...
- Что же, маловато тебе, ай нет? - спросил Пугачев, прищуривая правый
глаз.
- Да нет, господин казак, - откликнулся мастер. - Оно и не так мало на
поверку-то... Ведь ржаная мука пятнадцать копеек пуд, стало быть, мы по пуду
на день зарабатываем, кажинный человек. А как полковник Зарубин-Чика Иван
Никифорович от государя на наш завод был послан, он всем нам надбавку добрую
учинил по вышнему царскому приказу.
- Как у вас новый управитель-то, Яков Антипов-то? - спросил Пугачев.
- Да ничего... Только дюже строг. Правда, что не штрафует и по зубам не
бьет, а требовать дело - требует.
- Он царские антиресы блюдет, - сказал Пугачев, - ведь, поди, ныне
работаете не на купца.
- А мы нешто не понимаем. Да мы и ране работали не худо, на Турецкую
войну лили не мало пушек-то. Мы с понятием. И совесть в нас есть.
- Ну, а скажи ты мне без утайки, мастер, раз вы, работные люди,
добропорядочно живете, так почто же себе заступника народного поджидаете,
избавителя?
- А вот пошто, господин казак, слухай, - проговорил надсмотрщик, ласково
коснувшись рукой колена Пугачева. - Первым делом редкие зарабатывают, как я.
А много работных людей получают по семь да по пять копеек на день. Так тут
не до жиру. Что получишь, то и проешь. А взять коренного мужика. Хоша мужик
и живет во множестве своем не вовсе голодно, одначе промеж крестьянства и
бедности достаточно и земли у многих маловато. Только, говорю, не об этом
крестьянство думушку свою думает, а думает о том, что несносные обиды ему
творятся, от коих весь мир крестьянский стонет. Мужик человеком восхотел
быть, вот что!
- Верно, верно! - с горячностью воскликнул Пугачев, а надсмотрщик
продолжал:
- Вот поэтому-то и бунты повсеместные, все крестьянство государя ждет,
такожде и по заводам. Добер ли до нас, сирых, государь-то, господин казак?
- К барам строг, к народу-труднику - милостив.
В это время дверь распахнулась, раскачивая крутыми плечами, вошел
управитель Антипов.
- Ну-ка, плавка готова? Скоро ли выпускать?
- Нет еще, Яков Антипыч, - сказал, подымаясь ему навстречу, надсмотрщик.
- Часика этак через два...
- Ой, ваше величество! Так вот ты где... А мы-то тебя, свет наш, ищем, -
удивленно воскликнул Антипов, приметив сидевшего у стола под фонарем
Емельяна Пугачева.
- Что?! Так это кто же будет? - перепуганно забубнил надсмотрщик, лицо
его вытянулось.
- Это владыка наш! Петр Федорыч Третий, - торжественно сказал Яков
Антипов.
Надсмотрщик суетливо подскочил к поднявшемуся Пугачеву и кувырнулся ему в
ноги.
На другой день рано поутру Пугачев с Яковом Антиповым и мастером Петром
Сысоевым, заседлав коней, направились на ближайшие медные рудники, верстах в
пятнадцати от завода. Рудники разрабатывались здесь открытыми шахтами от 5
до 25 сажен глубиной. Пугачев видел, как руду засыпают в большие бадьи и
вздымают наверх на ручных "валках". Этот рудник иногда затопляло. Для
водоотлива была устроена "водяная машина", приводимая в движение конной
тягой.
- Оные машины на Урале новшество. Твердышевы первые ввели, - говорил
Антипов. - На прочих заводах медная руда из рудников идет прямиком на завод.
А у нас тут другой обряд, тоже Твердышевы завели.
- Какой же? - спросил Пугачев.
- А вот вздымемся на пригорок. Оттуль видать.
С пригорка им открылся вид на широкую поляну с площадкой посредине.
Площадка была черна, она походила на место пожарища. Здесь производился
предварительный обжиг руды в открытую, чтобы сделать ее мягкой, годной к
проплавке.
- По первоначалу разжигают кострище из сушняку и в огонь руду валят, -
пояснил Антипов. - Дело обжига, ваше величество, тяжелое, опасное. И работы
эти зовутся "огневыми".
- При обжиге, - сказал Петр Сысоев, - руда исходит ядовитым газом, самым
зловредным для здоровья. Газ по земле стелется, и, ежели его погоняет
ветерком на открытую шахту, рудничные работники с рудников бегут без
оглядки... А то - смерть неминучая.
От сернистых газов погибали не только люди, но и все живое, вплоть до
птиц, пчел и растений. Весь лес, даже сосны, пихты, елки на большое
пространство вокруг стояли оголенными, без листвы и хвои.
- Когда руду здесь обожгут, - продолжал мастер, - привозят ее на завод и
разбивают по сортам. А крупные-то куски в толчее толкут да в мелкий порошок
перемалывают. А после того заготовляют "флюс": это известной камень, белая
глина да песок. Перемешают все с дробленой медью, получится "шихт". Ну, а
теперича, батюшка, поедемте не то на завод к домницам.
Вернувшись на завод, первым делом зашли в "пробницу" - лабораторию.
Это светлая изба, в средине пробирная печь с ручными мехами для дутья, на
полках и на большом столе тиглы, пробирки, весы грубые и весы точные под
стеклянным колпаком, пробирный свинец, бура, ступа для толчения проб.
- Здеся-ка орудует немец, - пояснил Антипов, - а иным часом и Тимофей
Коза.
В углу стояло несколько четвертных бутылей с разными настойками.
- А это вот, батюшка, сладкие наливочки. Немчура сам мастерит их.
Бывало, зайдут сюда с Козой, да и пьют без выхода целую неделю. Немец
жиреет, Коза чахнет.
В плавильном цехе, куда вошел Пугачев с провожатыми, было жарко.
Каменный цех довольно просторен и достаточно высок. Вдоль одной из стен
стояло в ряд пять пузатых печей, они топились дровами.
- Мы зовем их домницы, а немец называет - крумофены, - сказал Петр
Сысоев.
Пылали три домны, а в две производилась загрузка. По особым, на столбах,
выкатам подвозились на тачках к горловинам печей уголь и "флюс" с толченой
медью, то есть "шихт". Высоко, почти под потолком, стоит работник,
называемый "засыпка". Он покрикивает на тачечников:
- Эй, вы, гужееды сиволапые! Шагай, шагай! А ну, надуйсь! Стой, довольно
шихту! Уголь сыпь!
Он командует загрузкой домны: пласт угля, пласт руды и флюсов, и снова
пласт угля, пласт руды и флюсов <В каждую печь входило 200 пудов руды, 60
пудов флюса и 80 коробов угля.>. Донельзя прокоптелый, взмокший от пота
"засыпка" как будто ради озорства вымазан жидким дегтем. Из трех топящихся
печей наносит газом. От жары, газа, угольной и известковой пыли "засыпка"
задыхается. Он не может выскочить из цеха хоть на минуту, чтобы отдышаться
на свежем воздухе - его держит на месте беспрерывный ход работы. Он ковш за
ковшом пьет воду, исходя чрезмерным потом. Он жалок, хил, кашляет,
сплевывает копотью и кровью.
- Слышь, Яков Антипыч, - обратился Пугачев к управителю. - И на иных
прочих заводах приглядывался я к "засыпкам"; работа их, ведаешь, из трудных
трудная...
- Верно, батюшка. Люди вредятся часто. Самый крепкий "засыпка" больше
пяти лет не выдюжит: либо калека, либо на погост...
- "Засыпке" да еще рудокопу в подземных шахтах - одна честь, - продолжал
Пугачев, от нараставшей жарищи пятясь к двери. - Я на Авзянском самолично
спускался в бадье - на лычной веревке, она у них в глыбь сажен на полсотни.
Люди там по штрекам да по штольням на четвереньках ползают, как звери, а
руду тягают на себе вьючно, в тележке. - Он ухватил управителя за руку,
пониже плеча; управитель поежился от боли. - Как воззрился я, Антипыч, на
рудокопцев-то, что середь грязищи да сырости грузность на четвереньках
волокут, аж на сердце у меня захолонуло. То ли люди, то ли скотинка вьючная!
А заговоришь да послушаешь любого-каждого, диву даешься: что ни слово, то -
золото, ей-ей... И нет, ведаешь, промежду трудников-то этих ни ссор, ни
подковырок. Одна вроде бы у всех думка - как из тьмы кромешной выкрутиться.
Поднялся я на свет божий из штольни ихней да и взмыслил: эх, вот бы народа
какого державе нашей, да поболе!.. - Помолчав, он строго продолжал:
- Вот что, Яков Антипыч, надлежит тебе почаще сменять "засыпок" - то
этих, на другую работу ставить их. О сем, слышь-ка, строгий наказ даю тебе.
А кои покалечены в работе, тех на безденежное кормление взять, навечно...
Моим царским именем!
- Сделаю, батюшка, постараюсь, - ответил Антипов.
Пугачев, видимо, волновался; он то засовывал руку за кушак, то одергивал
чекмень, то оправлял на голове шапку. В цехе было шумно: гремели по крутым
выкатам чугунные колеса тачек, шуршали сваливаемые в домны шихт и уголь.
Возле домниц понаделаны холодные амбарушки, там вовсю пыхтели две пары
ветродуйных кожаных мехов. Сильная струя воздуха со свистом врывалась в
поддувало, в печную утробу и разжигала угли. Чрез кривошипы и колесный вал
мехи приводились в движение шумевшей за стеной водою, она падала на
водоемные колеса.
Людей в цехе было десятка полтора. Бороздниками и веничками они прочищали
вырытые в земляном полу небольшие ямки, соединенные между собой мелкими
узкими канавками. Вскоре по ним брызнет-потечет огнежидкая, расплавленная
медь. Все, вместе с Пугачевым, надели синие очки, а рабочие и мастера -
кожаные фартуки да кожаные голицы. Старший мастер проверил, правильно ли
наклонен желоб от печной лещади к канавкам. Работники похватали железные
лопаты. Старший еще раз подошел к одной из трех домниц, чрез слюдяной глазок
всмотрелся в бушующее пламя печи, чутко прислушался к тому, как в брюхе ее
гудит и клокочет расплавленный металл, и поднял руку:
- С богом, ребята! - Затем он схватил тяжелый лом, перекрестился и
долбанул ломом в замазанное глиной выпускное оконце.
- Пошла, матушка, пошла, пошла! - закричал он, ударяя второй и третий
раз.
Глиняная пробка вылетела из брюха домницы, хлынул огненный, ослепительно
белый поток. Расплавленная жижа потекла по желобу вниз, в канавки, в ямки.
Мастера и подмастерья суетились с лопатами; они направляли лаву из
канавки в канавку, куда нужно. Сразу сделалось вокруг нестерпимо жарко.
Люди в пылу работы скакали, как козлы. Фартуки затвердели, мокрые от
непрерывного пота рубахи высыхали на ходу, на них выступила соленая пыль,
как иней. Пугачеву показалось, что от жару у него затрещала борода, он
вскинутыми ладонями заслонил лицо и попятился к выходу.
- Готово! - прокричал старший; он снова вбил затычку в спусковой продух
опустошенной домницы, велел замазать его глиной и поспешил ко второй
пылавшей печи. За ним потянулись работники и подмастерья.
- Самое главное, знать, когда медный сплав в домнице дозрел, - пояснял
Пугачеву сопровождавший его Сысоев. - Знатецы нюхом чуют. Зевать уж тут не
приходится, а минута в минуту чтобы. Таких мастеров-знатецов хозяева
берегут, за ними даже тайный досмотр установлен, чтоб мастер не сбежал к
другому заводчику да секрет свой не передал.
Один из мастеров плавильного цеха подошел к "батюшке" и низко поклонился
ему.
На расспросы Пугачева мастер принялся объяснять ему, что сейчас
получилась черная медь, сплав меди с железом и другими металлами. А чтоб
окончательно очистить сплав от ненужных примесей, медь отправляют в соседний
Верхотурский завод и там будут плавить сначала в особых печах -
"сплейсофенах", а затем еще раз переплавлять в штыковых горнах. Тогда
получатся бруски или "штыки" чистой меди <Каждые 100 пудов руды дают до 4
пудов чистой меди, она обходилась по 3 р. 80 к. за пуд. С начала войны с
Турцией производство меди на заводе Твердышевых поднялось до 12 000 пудов в
год. - В. Ш.>. Затем раскаленные докрасна штыки будут класть под тяжелые
водяные молоты и расплющивать в "доски" весом до пятидесяти фунтов.
Тем временем ко второй печи начали подтягивать висевший на цепях,
перекинутых чрез блоки, огромный каменный ковш с двумя ручками и "рыльцем".
Подошедший мастер сказал:
- Теперича сплав не в землю станем пускать, а в тот вон ковш. Как
наполнится он до краев, переведут его вон к тем глиняным формам, к опокам.
Это для пушек болванки будут. Трое суток остывать им, а потом в
сверлильный цех потянут стволину делать. Сплав этот с примесью олова -
бронза.
Пугачев попросил напиться. Ему подали подсоленной воды.
- Это пошто же с солью? - спросил он.
- А чтобы жажда не столь долила, - пояснил Сысоев. - Соли-то, ишь ты,
дюже много из человека от жарищи выпаривается, ну так недостачу-то и
надбавляют в нутро с водичкой...
Вышли на улицу и направились в невысокий, но довольно просторный кричный
цех. Пугачев здесь оставался недолго, ковка железа была ему знакома по
другим заводам. Все-таки он посмотрел, как многопудовые молоты, приводимые в
движение водой, обжимают железные крицы <Крица - железный брус.>. И здесь
стояла нестерпимая жарища. Люди с опаленными бровями и бородами, с
раскрасневшимися, как бы испеченными, сухощекими лицами и слезящимися
глазами ловко и проворно перехватывали клещами раскаленный добела металл,
подставляли его то одним, то другим боком под молоты. От удара молотов
брызгали во все стороны огненно-белые искры нагара и окалины.
- Ну, батюшка, а вот это моя фабричка... Здеся-ка твоей царской милости
пушки изготовляем, - сказал Петр Сысоев, вводя Пугачева с Антиповым в
сверлильно-обделочный цех. - Уж я тут останусь, спокину тебя, а то недосуг -
работка-то не ждет.
Мастерская рублена из пихтовых бревен, стены грязные, прокоптелые.
Три широких застекленных окна давали нужный свет. На сверлильном станке
была укреплена бронзовая стволина для пушки, над ней трудился широкоплечий
мастер Павел Греков, с окладистой русой бородой и длинными волосами,
схваченными чрез лоб узким ремешком. Когда Пугачев стал приближаться к
мастеру, он нажал ногой деревянный на ремнях привод, вал со стволиной
заработал вхолостую.
- Здорово, друг мой! - поприветствовал мастера Пугачев.
- Здрав будь на много лет, царь-государь всенародный! - гулко и внятно
ответил тот, низко поклонившись.
От крайнего окна, где был стол с раскинутым на нем чертежом, отделился
немец и, неся впереди себя свой раздувшийся живот, подплыл к Пугачеву.
- О, кайзерцар, кайзерцар! - восклицал он, пыхтя и кланяясь Пугачеву.
- А, Карл Иваныч! Ну, как дела? Скажи-ка, сколько пушек послано мне было
да голубиц с мортирами?
- Мой - Генрих Мюллер, кайзерцар, Мюллер! - с гордостью пристукнув себя в
грудь, ответил немец, и на щекастом крупном лице его проступила обида. - За
пять месяц Берда отлит дванасать пушек, три мортира, два хаубиц и трех тысяч
ядра, гранат.
- Верно, а теперь?
- Новий работать трех пушка, этта - четверти, этта - пяти, - ответил
шихтмейстер Мюллер, тыча пальцем в стволину и в бронзовую болванку, которую
четверо работников подымали на станок. - Шестой пушка готовый, на улочка,
пытанье будет ему при вас, кайзерцар...
- Ту пушку Коза Тимофей мастерил, по его расчислению... - сказал Антипов.
- А Генрих Мюллер только помогал ему.
- Я мастериль! Мой пушка! - снова приударил немец себе в грудь и по-злому
посмотрел на Якова Антипова.
- Ладно, учиним пробу, - проговорил Пугачев и, обратясь к мастеру,
сверлящему стволину, спросил:
- Как таперь - без изъяна бронза-то?
- Без изъяна, батюшка, без трещин, без раковин. Добрецкая бронза...
- Благодарствую, - молвил Пугачев, погладил гладкую стволину, как шею
любимого ко
...Закладка в соц.сетях
